Текст книги "Наживка для вермахта"

– Смотрите, там огонек! И не один… Кажется, там курят!

Теперь и Шубин видел огоньки сигарет. Да, метрах в ста от них курили несколько человек. И только теперь, заметив эти огоньки, капитан услышал и смех, и обрывки чужой речи.

– Румыны! – негромко воскликнул он. – Назад! Мы подошли слишком близко!

Оба разведчика развернулись и быстро направились в обратную сторону, подальше от окопов. Но надо же было такому случиться, что тут у Грубера оторвалась лямка вещмешка! Мешок упал, и лежавшая в нем рация с лязгом стукнулась о землю. В ту же минуту со стороны окопов послышался окрик. И хотя Шубин не знал румынского языка, смысл окрика был и так понятен. «Кто идет?» – кричали им. А сразу вслед за этим – «Стой!».

– Ложись! – крикнул Шубин.

И вовремя: там, в окопах, прогремел сначала один выстрел, а затем начался беглый огонь. Стреляли, судя по всему, два десятка человек.

– Уходим! – скомандовал Шубин. – Да не вставай – ползком!

И он пополз в сторону от окопов. Но тут он услышал явно командирский голос, который отдавал солдатам какие-то команды. И этот голос показался ему знакомым – он его вчера уже слышал. Ну да – это был все тот же капитан Радулу, который вчера предлагал «майору Фогелю» отведать куропатки с ракией. Теперь, повинуясь командам капитана, румынские солдаты стали вылезать из окопов. Казалось, сразу вся степь к востоку от разведчиков зашевелилась; везде слышались голоса, трещали винтовочные выстрелы.

Уйти ползком от наступающей пехоты было невозможно. Спрятаться здесь, в степи, тоже было негде. И Шубин понял, что им остается единственный выход – перейти в контратаку.

– Внимание, Генрих! – воскликнул он. – Отдай мне вещмешок. Приготовь гранату. И автомат сними с предохранителя. Так, готов? Сейчас мы им покажем русскую атаку!

– Мы будем атаковать? – изумился немец.

– Да, будем! – ответил Шубин.

Он перевесил мешок Грубера через шею, за оставшуюся целую лямку. Достал из кармана сразу две гранаты. А затем скомандовал:

– Бросай гранату!

Грубер бросил свою гранату. Раздался взрыв, и стрельба в том месте, где разорвалась граната, смолкла. Тогда Глеб бросил одну гранату чуть правее, а другую чуть левее от той, что бросал немец. И как только над головами у разведчиков просвистели осколки, он вскочил и крикнул своему спутнику:

– За мной! Вперед!

И кинулся прямо туда, где только что звучали выстрелы из оружия румын. Теперь все решала скорость разведчиков, а также меткость румынских солдат. Если они не попадут в бегущих в первые секунды, то потом будет уже поздно – Шубин и Грубер окажутся слишком близко.

Вот один выстрел ударил им навстречу, второй… Пуля просвистела совсем рядом с головой Шубина. Пора!

– Огонь! – крикнул он.

И сам начал стрелять туда, откуда прилетели пули. Так, не прекращая стрелять, разведчики достигли той линии, где находились румыны. Винтовочная стрельба еще велась, но было непонятно, куда стреляют румынские солдаты. Возможно, они стреляли просто в степь.

Разведчики пробежали еще два десятка метров, и перед ними выросла в ночи линия румынских окопов. Оттуда прозвучал еще один одинокий выстрел – на этот раз пистолетный. Шубин на бегу направил в ту сторону автомат, дал короткую очередь, и любитель куропаток капитан Радулу отправился на тот свет. Разведчики перескочили линию окопов и устремились дальше, в темноту.

Так они пробежали еще метров пятьдесят, и Грубер начал отставать. Но капитан знал, что останавливаться рано. Вот сейчас паника у румын кончится, и они начнут палить вслед беглецам – но уже не из винтовок, а из пулеметов. Надо было убежать от окопов еще хотя бы метров на двести.

– Давай, Генрих, беги! – воскликнул Глеб. – Из последних сил, но беги!

И, поскольку немец продолжал спотыкаться и отставать, он схватил его за локоть и потащил вперед. Так, спотыкаясь, они пробежали еще метров сто, и тут сзади грянули сразу два вражеских пулемета. Шубин тут же свалился на землю, увлекая за собой товарища.

– Теперь ползком! – скомандовал он. – Ниже, ниже! Старайся совсем прижаться к земле!

И они продолжали удаляться от окопов, но уже ползком. Румыны легко могли бы настичь беглецов – ведь им не надо было двигаться ползком. Но вражеские солдаты на это не решились. Видимо, их напугала дерзкая атака «русских иванов» (из которых один был немцем). К тому же их командир был убит, отдать команду к атаке было некому, и солдаты просто палили в ночную тьму, неизвестно куда.

Разведчики проползли еще двести метров, потом Шубин дал команду встать, и уже дальше они пошли, только согнувшись. Наконец выстрелы совсем стихли, и теперь двое разведчиков пошли в полный рост. И тогда Генрих Грубер заговорил. Видимо, его распирали чувства.

– Как нам это удалось, до сих пор не понимаю! – воскликнул он. – Мы атаковали целую роту! Вдвоем пошли на сотню солдат! Я даже не слышал о таком! Получается, что мы герои! Настоящие герои!

Немец как-то забыл о том, что все решения в этом бою принимал не он, а Шубин. Что русский разведчик буквально протащил его через линию румынских окопов. Теперь Грубер считал себя полноправным участником этого «боя храбрецов», как он позже стал называть их действия.

Шубин не стал ему возражать – зачем? Он видел, что в сознании немца произошел перелом. Из временного, вынужденного союзника советских войск он за эту ночь превратился в убежденного солдата Красной армии. «Теперь ему остается только присягу принять, – подумал Шубин. – И тогда он окончательно станет разведчиком. Тогда уже я в нем не буду сомневаться, не буду думать, что могу получить от него в спину пулю».

Теперь они шли не спеша. Шубин не хотел подойти к линии советских войск в темноте – очень просто их могут принять за врагов, слова сказать не дадут; даже верная «Катюша» не поможет. Поэтому они пару раз присели, выпили оставшуюся воду… И только когда восточная часть неба начала светлеть и ночная тьма понемногу рассеялась, они снова направились на восток. И так уж получилось, что вышли к тем же самым окопам, где ночевали два дня назад, перед отправлением в рейд. Так что им даже не пришлось доказывать, что они свои – солдаты их сразу узнали. И спустя несколько минут Шубину уже дали телефонную трубку и он смог сообщить полковнику Уколову, что его задание выполнено, и он, Шубин, готов доложить о результатах разведки.

Глава 11

– Значит, ты говоришь, что румыны никудышные вояки? – повторил вопрос Уколов.

– Тут дело даже не в личных качествах солдат, – ответил Шубин. – Я и раньше слышал, что румыны плохо воюют. Но во время нашей разведки я убедился, что у них нет порядка в войсках. Ведь порядок в армии больше зависит от офицеров, верно? Так вот, румынские офицеры не знают своих обязанностей, не держат дисциплину в частях. Вообще занимаются черт знает чем. У командира батальона три денщика! И они в основном заняты тем, что охотятся на зайцев и куропаток, снабжают своего капитана свежим мясом. А солдаты… Они даже не знают, для чего они здесь находятся, за что воюют!

– А как у них с вооружением? – продолжал расспрашивать Уколов.

– С вооружением у румын так же, как и с боевыми качествами. Солдаты вооружены винтовками устаревших систем и пулеметами. Орудий мало, танков вовсе нет. Запасы снарядов и патронов не созданы, их подвозят из Котельниково. Пространство перед окопами не заминировано. Стреляют солдаты кое-как. Учения по стрельбе у них, как я понял, не проводятся. В общем, боевые качества этих вояк наглядно проявились, когда мы вдвоем с Грубером прорвались через их линию фронта.

– Да, это ты уже рассказывал… – усмехнулся полковник. – Покажи еще раз на карте, какой участок фронта ты «инспектировал»?

Шубин расстелил на столе свою карту и показал тот район, где они успели побывать.

– И в батальоне был бардак, и в дивизии тоже, – заключил он. – И я уверен, что и во всей румынской 4-й армии так же обстоят дела.

– Хорошо, про румын я понял, – сказал Уколов. – Но ты говоришь, что за окопами румын тянется еще одна линия укреплений – немецкая. А там как обстоят дела? Там тоже бардак?

Шубин покачал головой.

– Нет, про немцев так сказать нельзя, – проговорил он. – У немцев полный порядок, все по уставу. Но немецких частей совсем мало. И они, как и румыны, не создали непрерывную линию фронта – на это у них просто сил не хватает. Есть участки степи, где нет никаких окопов – ни румынских, ни немецких. Например, вот здесь и здесь, – и Шубин показал на карте незащищенные участки местности.

– Так какое у тебя сложилось впечатление – для чего создана вторая линия окопов немцев? – спросил Уколов. – Чтобы в случае нашего наступления выполнять роль заградотрядов и расстреливать румын, когда те побегут? Или немцы представляют собой резерв, который должен прийти румынам на помощь?

– Как я понял из бесед с немецкими командирами, и для того и для другого, – ответил Шубин. – Немцы готовы и сдерживать румын, чтобы они не побежали, и выдвигаться вперед в качестве резерва.

– А позади самих немцев больше нет никаких частей? Например, саперных, или минометных.

– Нет, дальше немецких окопов в степи ничего нет. Мы проехали на запад несколько километров, и везде было пусто. Такое впечатление, что можно ехать до самого Котельниково или Абганерово – и никого не встретить.

– Что ж, это как раз то, что нам и требуется! – воскликнул Уколов и в радостном возбуждении прошелся возле стола. – То, на что рассчитывало наше командование, когда задумывало операцию «Уран». Тонкая линия фронта, которую можно прорвать одним ударом. А за ней – пустая степь… Да, и скажи еще, какую ты там легенду излагал румынам и немцам?

– Румынам я вообще ничего говорить не стал, – ответил Шубин. – Проводится инспекция, и не их дело спрашивать о ее цели. А немецкому офицеру сказал, что советские части хотят провести отвлекающую атаку. Отвлечь доблестные немецкие части из Сталинграда. Мне кажется, они в это поверили. Я же не мог не изложить никакой легенды! Они и так на меня очень подозрительно смотрели.

– Да, я понимаю, – кивнул Уколов. – И все же лучше было бы вообще не произносить слова «наступление». Наше командование очень боится, что информация о нем просочится к противнику.

– Я понимаю, как важна секретность, – заявил Шубин. – И там, во время рейда, я тоже об этом думал. И, кажется, придумал, что для ее соблюдения можно сделать.

– Ну, давай, излагай, что ты там придумал, – сказал Уколов. – Я уже понял, что голова у тебя работает хорошо, ерунду не предложишь…

– Нам нужно не просто скрывать подготовку к наступлению – этого мало, – заявил Шубин. – Нужно провести специальную операцию по дезинформации противника!

– Ну-ка, ну-ка, это интересно! – воскликнул Уколов. – Что за операция? Как ты думаешь ее провести?

– Нужно сделать так, чтобы в руки немцев или их союзников румын попал некий важный пакет, якобы из штаба генерала Еременко, – начал Шубин рассказывать свой план. – Причем у них не должно быть сомнения, что пакет подлинный, что им его не подбросили…

– Это я понимаю! – нетерпеливо произнес полковник. – Я тебя спросил о деталях. Как ты это все собираешься устроить?

– Представьте, что по степи в районе Райгорода едет штабная машина, – продолжил излагать свой план Глеб. – В ней сидят двое: водитель и, скажем, советский полковник. И обормот водитель сбивается с курса и выезжает прямо к линии окопов румын. Доблестные румынские солдаты, естественно, открывают огонь и останавливают машину. В ней они обнаруживают мертвого советского полковника с толстым портфелем. Портфель и документы из портфеля они, естественно, передают своим немецким союзникам… Вот и весь замысел.

– Так-так-так… – произнес Уколов. Как видно, план Шубина его увлек, он в задумчивости прошелся по комнате. – И кто же будет изображать убитого полковника? У нас в армии не так много полковников, и всем жить хочется…

– Полковника, естественно, будет изображать убитый немец, – ответил Шубин. – Желательно только что убитый, чтобы кровь текла.

– А водителя? Тоже мертвый немец?

– Нет, конечно. Водителем, думаю, буду я. И я надеюсь остаться в живых. Я теперь знаю, какие румыны стрелки. Так что надежда спастись есть.

– Интересно, интересно… – произнес Уколов, все так же расхаживая по кабинету. – А что будет в пакете? Какая деза?

– Вот это лучше вы придумаете, – сказал Шубин. – Тут я не специалист. В общем, в портфеле должны быть «совершенно секретные планы советского командования». И из этих планов должно быть ясно, что сил у нас вовсе нет и думаем мы только об обороне. И страшно боимся немецкого и румынского наступления.

Несколько минут начальник разведки Сталинградского фронта ничего не говорил. Он все так же расхаживал по маленькому кабинету, обдумывая сказанное Шубиным. Потом воскликнул:

– Черт возьми, а ведь интересное предложение! Да, отличное предложение. Твой план должен сработать… Назовем эту нашу операцию… ну, скажем, назовем ее «Пакет». Но дать санкцию на такую операцию может только сам Андрей Иванович Еременко. Завтра же я ему доложу. Если в конце октября провести эту операцию, то она нам очень поможет. Решено!

Он снова повернулся к Шубину.

– Ну, герой, ты теперь отдыхай. Два дня даю тебе на отдых. Сегодня у нас двадцать четвертое… Нет, уже полночь прошла, значит, двадцать пятое. Вот, двадцать седьмого ты снова должен быть здесь. И я скажу тебе решение командования относительно твоего предложения. Да, и теперь тебе не надо жить в казарме для вновь формирующихся частей. Я тебе выделил небольшое такое здание под разведгруппу. Оно там же, где казарма, на следующей улице. Так что будет у тебя собственный штаб. Я дам солдата, он тебя проводит. В здании можно разместить человек семь.

– А мне больше и не надо, – проговорил Шубин. – Только у меня еще один вопрос остался. Вернее, два.

– Надо же, целых два вопроса! – Уколов покачал головой. – Ну, давай твои вопросы по порядку.

– Первый – насчет Грубера. Он себя во время рейда показал молодцом. И назад, к немцам, ему дороги нет. Предлагаю организовать как можно быстрее принятие им присяги бойца Красной армии. И тогда я готов зачислить его в свою группу. Из него выйдет отличный разведчик.

– Что ж, предложение принято, – кивнул Уколов. – Разумеется, Смерш должен провести проверку твоего Грубера, выяснить его прошлое. И если он эту проверку пройдет, я готов подумать над вопросом принятия им присяги. А какой твой второй вопрос?

– Если мне дают два дня отдыха, могу я сплавать в Сталинград? – выпалил Шубин. И, в виде оправдания, пояснил: – Хочу товарищей по оружию повидать. Все-таки неделю вместе воевали.

Он не стал говорить начальнику разведки о том главном «товарище», из-за которого он так стремился в Сталинград, – о Кате Измайловой. К чему такие подробности?

Да такая откровенность и не потребовалась – полковник Уколов в знак согласия снова кивнул.

– Конечно, ты можешь использовать свои два дня по своему усмотрению. Я и бумагу тебе выпишу, чтобы тебя на баржу взяли. Больше вопросов нет?

– Нет, Иван Трофимович, больше ни одного вопроса! – бодро ответил Шубин. – А вы прямо сейчас не можете мне такую бумагу дать?

– Почему не могу – могу, – ответил Уколов. – Ну да, ведь сейчас ты можешь уплыть, а завтра утром уже не отплывешь…

Он быстро написал записку для капитана баржи и для любых проверяющих, если такие встретятся, и вручил ее Шубину. А тот, получив нужную бумагу, тут же, в здании разведки, переоделся в свой китель. Потом оглядел в осколок зеркала свою заросшую физиономию и решил, что бриться все равно негде и некогда – и так сойдет. И почти бегом отправился на пристань.

Ступив на баржу, Шубин отправился искать место, где можно было соснуть. И отыскал его возле зениток, за снарядными ящиками. Постелил шинель, лег и проспал до самого Сталинграда. Его не разбудили ни раздававшиеся над головой команды, ни даже орудийная стрельба, ни взрывы бомб за бортом. Но как только баржа остановилась возле сталинградского берега, разведчик моментально проснулся. Схватил шинель и одним из первых спрыгнул на берег.

Он надеялся, как в прошлый раз, сразу услышать голос Кати, отдающей команды санитарам. Но девушки слышно не было. Вместо нее погрузкой раненых командовала громогласная Серафима Андреевна – медсестра, которую Шубин уже видел здесь, на берегу.

– А где Катя Измайлова? – спросил у нее Шубин. – Куда она подевалась?

Спросил – и сразу испугался возможного ответа. Ведь он не видел девушку уже пять дней. А пять дней на войне совсем не то, что пять дней или даже месяц в мирной жизни. За это время с человеком может случиться всякое, в том числе самое худшее…

Однако ответ Серафимы Андреевны принес ему облегчение.

– Да никуда она не делась, твоя Катя, – ответила женщина. – В медпункте она осталась, легкораненых перевязывает. А ты что, не знаешь, где наш медпункт? Вон туда, правей иди. Там такая тропочка есть между развалинами. И по ней придешь в подвал. Там Катю и увидишь.

И Шубин побежал искать тропочку, ведущую к подвалу. Если бы не приобретенные в разведке навыки, он эту тропочку вряд ли бы нашел. Но сумел. Он отыскал подвал, вход в который был занавешен тяжелым пологом. Откинув полог, разведчик увидел большой подвал, тускло освещенный двумя керосиновыми лампами и уставленный двумя рядами самодельных кроватей, сколоченных из досок, – их тут было больше двадцати. На каждой такой кровати лежал раненый боец. В дальнем углу подвала возле одного из бойцов хлопотала медсестра, перевязывала раненому голову. Услышав, что кто-то вошел, она повернулась к входу. Свет от ламп падал так, что Шубин видел лицо девушки, а вот она видела лишь смутный силуэт человека возле входа. Однако Катя почему-то вздрогнула и едва не выронила бинт, который держала в руках.

Ни он, ни она ничего не сказали. Шубин так и остался стоять у входа – ему не хотелось на глазах у множества людей подходить к Кате. Он понимал, что не сможет сдержать свои чувства, но и показывать их всем не хотел. Видимо, девушка испытывала то же самое.

Вот она наложила последний слой бинта, спросила раненого, удобно ли ему, бережно опустила его голову на подушку и встала. Прошла по проходу между койками и вплотную подошла к Шубину. Взглянула на него – к удивлению разведчика – сердито, совсем неласково, и спросила:

– Что, капитан, вас никак ранили? Лечиться пришли?

– Нет не ранили, – ответил Шубин, не понимая причины такого неласкового отношения к нему Кати. – Я вас пришел повидать. Специально из штаба фронта сюда приплыл…

– Вот оно что! – каким-то неестественным тоном воскликнула Катя. – Вы теперь при штабе. Ну конечно, там гораздо удобней, чем на «Баррикадах», откуда вы так внезапно исчезли.

Теперь Глеб, кажется, начал понимать, почему так изменилось поведение Кати. Причиной стало его внезапное исчезновение пять дней назад. Ну да, он ведь ни с кем не попрощался – исчез, и все. И вряд ли майор Воробьев, и уж тем более полковник Уколов стали объяснять медсестре Кате Измайловой, куда подевался этот отчаянно храбрый капитан, который успел так ей понравиться.

– Я исчез потому, что получил задание начальника разведки фронта, – деловито сообщил он. – Я должен был немедленно отправиться в немецкий тыл. Я в ту ночь ни с кем не успел попрощаться. Я должен был провести разведку в глубоком тылу у немцев. И это задание я выполнил. И с тех пор успел еще раз проехаться по немецким и румынским тылам. Ведь я разведчик, это моя военная профессия. Послезавтра мне снова идти на одно задание… довольно опасное…

Катя слушала Шубина, и он отметил, что выражение ее лица менялось на глазах. Только что оно было насмешливым, даже злым. Теперь же на нем появилось заинтересованное выражение.

– Но что мы все здесь, в подвале, разговариваем? – продолжал разведчик. – Может быть, выйдем наружу?

– Хорошо, – тихо произнесла Катя.

Они вышли из подвала. Девушка не пошла по тропинке, ведущей к пристани; она свернула куда-то в сторону, и капитан последовал за ней. Они прошли полсотни шагов, и Катя вошла в один из разрушенных домов, остановилась и повернулась к Глебу.

– Вот здесь можно поговорить, – сказала она. – Даже посидеть, покурить. Отсюда огонь папирос врагам не виден. Так что, покурим, капитан?

– Обязательно покурим, – ответил Шубин. – Только вначале…

И он шагнул вплотную к девушке, обнял ее и поцеловал.

Эх, давно не испытывал он этого ощущения, не чувствовал девичьих губ! Он уже и забыл, как замечательно, как чудесно прикасаться своими губами к девичьим губам. Они поцеловались раз, и еще один, и еще… И тут вдруг относительную тишину, которая была до этого момента, разорвал звук близкого взрыва. За ним последовали новые и новые разрывы, которые слились в сплошной рев.

Катя отшатнулась от Шубина, вздохнула, потом сказала:

– Немцы начали ночной обстрел. Они всегда в одно и то же время начинают. Значит, скоро надо будет за ранеными идти. Сегодня моя очередь идти на «Баррикады». Так что извини, Глеб, но мне надо уходить.

– Я с тобой пойду! – сказал Шубин. – Ведь у вас не хватает санитаров, верно? Вот я сегодня поработаю санитаром.

– Ну… если хочешь, можешь, конечно, – не очень уверенно произнесла Катя. – Если не боишься, что над тобой смеяться будут.

– Посмотрю я на того, кто вздумает надо мной смеяться, – сказал Шубин. – Но мне кажется, таких не найдется. Так что, если надо идти, пойдем.

Они вернулись в подвал, куда уже успела вернуться Серафима Андреевна, а с ней четверо санитаров.

– Вот, я еще помощника привела, – весело заявила Катя.

Никто из медиков ничего не сказал, все восприняли желание разведчика им помочь как должное. Глеб тоже не задавал лишних вопросов. Он понимал, почему вместо шести санитаров теперь работают только четверо. Это могло означать только одно – что двое погибли.

Они взяли носилки и знакомой Шубину дорогой отправились на «Баррикады». Разведчик боялся, что там, в цехах завода, он уже не найдет никого из бойцов, с которыми пять дней сражался бок о бок. Но нет, все оказалось не так мрачно. Правда, двое командиров рот из его батальона, лейтенанты Котов и Либер, погибли, а сержант Спирягин, командир первого батальона, был ранен и вывезен в тыл. Но Гриша Гришин уверенно командовал батальоном, которым успел покомандовать Шубин. И все так же защищал свой участок Вадим Костюков, командир второго батальона. Он даже за эти дни успел получить повышение и теперь носил на погонах две лейтенантские звездочки. Был жив и рядовой Колышкин, когда-то спасший Шубину жизнь.

Правда, посидеть, поговорить с друзьями разведчику не удалось – как и пять дней назад, в цехах завода шел бой, и защитникам Сталинграда было не до разговоров. Да и у Глеба была своя работа: у стены цеха уже лежали четверо раненых, их надо было отнести на берег.

Так что всю эту ночь разведчик носил раненых, помогал грузить их на баржу. А незадолго до утра, когда погрузка была закончена и баржа должна была отходить, Катя подошла близко к Шубину, негромко сказала:

– Все, тебе пора. Плыви к себе, готовься к своему заданию. Я буду тебя ждать.

– А может, я здесь еще на день останусь? – спросил Шубин. – Я могу, мне полковник два дня отдыха дал. И тогда мы с тобой можем…

– Нет, не можем, – твердо ответила девушка. – Я же говорю – ты спешишь очень. Пока довольно вот этого… – и она, не стесняясь окружающих, обняла разведчика и крепко поцеловала. – На вот, возьми адрес моей полевой почты, – сказала Катя, протянув Глебу клочок бумаги с записью. – Напиши мне, тогда и я твой адрес буду знать. Вот, а теперь иди.

И, не дожидаясь, что сделает Шубин, сама повернулась и скрылась в темноте.

Назад в штаб фронта разведчик плыл, переполненный впечатлениями от встречи с девушкой. И хотя между ними не было последней близости, на что Шубин втайне надеялся, он понимал, что привязался к медсестре из 62-й армии накрепко, как ни к одной девушке до нее.