Читать книгу "Короли Англии глазами Шекспира. Комплект из 4 книг"

Глостершир. Двор перед домом судьи Шеллоу

Входят с разных сторон Шеллоу и Сайленс, Плесень, Тень, Бородавка, Мозгляк и Бычок; в отдалении – слуги.

И снова сцена в прозе. Деревенский судья Шеллоу радостно и подобострастно приветствует своего кузена и одновременно коллегу Сайленса, такого же судью. Шеллоу многословен, кидается в воспоминания о юношеских годах и товарищах по учебе в колледже, задает кучу вопросов о членах семьи Сайленса и об общих знакомых. Сайленс отвечает скупо и коротко, всячески демонстрируя, что не расположен к светской болтовне.

Оказывается, в веселые студенческие времена в одной компании с Шеллоу тусовался и Джон Фальстаф, который в те годы «был еще мальчишкой и служил пажом у Томаса Маубрея, герцога Норфолка». Да, это тот самый сэр Джон, который сейчас приехал вербовать солдат.

Фальстаф набирает свою армию.

Художник Henry Courtney Selous, гравер Burgess, 1860-е.

Хм… Интересная биография у нашего сэра Джона Фальстафа. Речь, как вы понимаете, идет о том самом Томасе Маубрее (Моубрее), которого мы знаем по пьесе «Ричард Второй». Ну, о том, который поссорился с Болингброком, был отправлен в пожизненное изгнание и через год умер в Италии. Его сынишка сейчас участвует в подготовке очередного мятежа вместе с архиепископом Йоркским, помните? Томас Моубрей-старший родился в 1366 году, и если бы не умер, то на момент действия в пьесе ему было бы всего около 40 лет. Его паж по определению должен быть моложе. Так сколько же лет Фальстафу? Шекспир рисует его явно немолодым толстяком, и складывается впечатление, что ему лет 50 или даже больше. Вот и Шеллоу говорит о Джоне как о ровеснике, они ведь в одной компании шалили в далекой юности, а сам Шеллоу уже весьма и весьма в годах, судя по репликам. Кроме того, если бы наш сэр Джон был и в самом деле моложе Моубрея, то как объяснить слова миссис Куикли о двадцати девяти годах знакомства? Фальстаф шлялся по кабакам лет с шести, что ли?

Входит Бардольф с одним из солдат.

Бардольф выясняет, кто из присутствующих является королевским судьей Шеллоу, и сообщает ему, что прислан капитаном сэром Джоном Фальстафом. Шеллоу и Бардольф некоторое время развлекают публику игрой слов, после чего входит Фальстаф, которого местный судья встречает с восторгом. Сэр Джон спрашивает, приготовили ли ему «с полдюжины годных рекрутов», Шеллоу начинает суетиться, искать списки и выражает полную готовность оказать всяческое содействие.

Плесень, Тень, Бородавка, Мозгляк и Бычок – местные парни, которых Шеллоу наметил для рекрутирования. Их по одному выкликают, Фальстаф осматривает кандидатов, задает вопросы, попутно отпуская довольно оскорбительные шуточки по поводу имен и прозвищ. Четверых признает годными к военной службе, одного отвергает (уж больно тощий), но и те четверо, которых сэр Джон «отмечает» в списках, мало похожи на будущих солдат, и никто из них не хочет идти воевать: один болен, другой – единственный кормилец престарелой матери, третий, Мозгляк, и вовсе женский портной и не имеет абсолютно никаких навыков, потребных для участия в битвах, хотя он, пожалуй, единственный, кто не против испытать себя в боевых действиях.

Когда с рекрутированием покончено, Шеллоу приглашает Фальстафа отобедать. Прежде чем уйти со сцены, они какое-то время предаются общим воспоминаниям о событиях, по поводу которых Сайленс (до того момента хранивший молчание, оправдывая свою фамилию) замечает, что «это было пятьдесят пять лет назад». То есть пятьдесят пять лет назад Шеллоу и Фальстаф уже предавались всеразличным юношеским забавам. Выходит, сэру Джону почти 70 лет… Круто! Служить пажом у Томаса Маубрея, который в то время даже еще не родился, – это надо суметь.

Фальстаф, Шеллоу и Сайленс уходят, дабы выпить и закусить, на сцене остаются Бардольф и новобранцы.

Бычок и Плесень обращаются к Бардольфу с просьбой отмазать их от армии и дают денег за протекцию. Бардольф, естественно, соглашается и принимает взятку, на что, собственно говоря, и было рассчитано. Мозгляк (дамский портной) готов идти воевать:

– Ни в жизнь не стану труса праздновать. Суждено умереть – ладно, не суждено – еще лучше, – заявляет он.

Входят Фальстаф, Шеллоу и Сайленс. Быстро они пообедали, однако.

Фальстаф готов забирать рекрутов, но Бардольф отводит его в сторонку и тихо докладывает: Бычок и Плесень дали по три фунта за «белый билет».

Все это замечательно, но нельзя же раскрываться перед Шеллоу. И Фальстаф начинает на ходу выдумывать причины, по которым Бычок и Плесень ему не годятся. Шеллоу в полном недоумении: хорошие парни, крепкие, самые лучшие из всех, кого удалось собрать. Фальстаф с пеной у рта доказывает, что для войны как раз наиболее подходят оставшиеся, при этом приводит такие аргументы, от которых публика в зале должна (по задумке автора) падать со стульев от хохота. В конце концов сэру Джону удается уболтать судью Шеллоу и распрощаться.

Сайленс и Шеллоу уходят, после чего Фальстаф велит Бардольфу увести солдат и под конец, оставшись один, произносит длинный монолог, суть которого сводится примерно к следующему: этот Шеллоу в юности был нищим и никчемным, тощим и невзрачным, ничего из себя не представлял, а вот поди ж ты – как поднялся! Теперь у него и поместье, и рогатый скот, и государственная должность. Надо будет на обратном пути непременно заехать к нему погостить, завести с ним дружбу и выжать из нее все, что можно.

Уходит.

Йоркшир. Лес Голтри

Входят архиепископ Йоркский, Маубрей, Хестингс и другие.

– Что это за место? – спрашивает архиепископ.

Хестингс объясняет, что это Голтрийский лес, и архиепископ решает сделать остановку, перевести дух и разослать разведчиков, чтобы выяснить численность войск противника.

– Я уже отправил разведчиков, – сообщает Хестингс.

– Прекрасно! Друзья мои, – обращается архиепископ к соратникам, – хочу вас проинформировать, что недавно я получил письмо от графа Нортемберленда. Не сказать, чтобы послание было очень теплым… Он пишет, что хотел бы примкнуть к нам с таким войском, которое достойно его имени и положения, но, к сожалению, собрать таковое ему не удалось. Посему граф удалился в Шотландию, «чтоб дать созреть удаче». Ну и желает нам всяческих успехов, обещает молиться за нас.

– Та-ак, все надежды на Нортемберленда рухнули, – огорченно тянет Маубрей.

Входит гонец.

Вероятно, прибыл от разведчиков, поскольку докладывает, что с запада стройными рядами движется неприятель и в данный момент находится уже в миле от повстанцев; по предварительным прикидкам, королевская армия насчитывает около тридцати тысяч бойцов.

– Как раз такую численность мы и предполагали, – говорит Маубрей. – Двинемся им навстречу.

Да неужто? Помнится, Хестингс на совещании у архиепископа Йоркского утверждал, что королевская армия насчитывает 25 тысяч солдат, но на борьбу с мятежниками придет от силы треть, потому что нужно отправлять войска в Уэльс и во Францию. Именно на этот расчет (примерно 8000 королевских бойцов) и опирались заговорщики, когда принимали решение. А теперь, оказывается, они предполагали 30 000?

Входит Уэстморленд.

Он передает привет и наилучшие пожелания от принца Джона Ланкастерского.

– Чем обязаны вашему визиту? – вежливо спрашивает архиепископ.

– Ваше преподобие, я обращаюсь в первую очередь именно к вам, – начинает Уэстморленд. – Когда бунтует гнусная презренная толпа мальчишек, попрошаек и оборванцев – это, конечно, плохо, но их хотя бы можно понять. Впавшая в ярость чернь, почуявшая запах крови, – ну что с ней поделаешь? Но вы, человек образованный и разумный, хранитель гражданского мира, – как вы могли от мудрых речей проповедника перейти к грубому, яростному языку войны? Зачем вы превратили свой вдохновенный голос в трубу, зовущую в бой?

– Зачем? Я вам сейчас объясню. Страна больна, и все мы больны вместе с ней. Нам нужно пустить кровь, чтобы излечиться. Но я не собираюсь брать на себя роль врача, и оружие я взял в руки не потому, что я враг мира и спокойствия. Просто я взвесил, сколько зла и бед принесет восстание, а также сколько зла и несправедливости приходится терпеть нам самим, и пришел к выводу, что наши страдания перевешивают. У нас составлен подробнейший перечень всех обид, которые нам причинила корона, и в соответствующее время мы его предъявим. Мы уже давно хотели подать этот перечень, но нас не допустили к монарху. И знаете, кто не пустил нас к королю? Именно те люди, на которых мы жалуемся. Мы подняли сейчас меч не для того, чтобы нарушить мир, а для того, чтобы упрочить его не только на словах, но и на деле.

Ну просто обалдеть! В чем конкретно состоит вред политики Генриха Четвертого для всей страны – ни слова. Почему мир в Англии оказался под угрозой и должен быть упрочен – тоже ни слова. В сухом остатке: нас обидели, с нами обошлись несправедливо, и это намного серьезнее, чем ущерб от гражданской войны, поэтому (!!!) мы будем упрочивать мир не на словах, а на деле. Отсутствие причинно-следственной связи между первой и второй посылками никого не смущает, по-видимому. Тезис «Война упрочивает мир» мало кем разделяется, но он хотя бы понятен. Но почему он вытекает из тезиса «Нас обидели» – загадка. В логической цепочке явно пропущены какие-то звенья, и возникает подозрение, что звеньев этих на самом деле нет. Какие-то смутные ассоциации у меня это вызывает… Но, возможно, я и не права.

На самом же деле архиепископ Йоркский действительно составил нечто вроде манифеста (тот самый список жалоб), в котором, в частности, говорилось, что Генрих Четвертый обложил страну такими налогами, что ноша стала поистине неподъемной. То есть социальный аспект несправедливости все-таки наличествовал, но почему-то в речах повстанцев отражения не нашел. И, опять же, это никак не объясняет, почему война должна упрочить мир. Любая война – это трата денег и уничтожение человеческого ресурса, так какая же может быть польза от этих трат стране, измученной непосильными налогами? Население и без того находится на грани нищеты, а тут еще и мужчин-работников забирают в солдаты…

Уэстморленд, кажется, не любитель демагогии, ему нужна конкретика.

– Когда король не принял вашу письменную жалобу? Чем он вас оскорбил? Какие конкретно пэры обижали вас по его указанию? Что именно, какие события побудили вас начать восстание?

Архиепископу, судя по всему, ответить нечего, и он достает из кармана старый козырь:

– Я считаю государство своим врагом, потому что король казнил моего родного брата.

Ну вот, опять! Сколько можно-то?! Родной брат архиепископа Йоркского Ричарда ле Скрупа, Стивен (Стефан) ле Скруп из Месема, прекрасно себя чувствует, ему архиепископ даже письма писал совсем недавно, а казнен был их дальний родственник, троюродный брат Уильям ле Скруп, граф Уилтшир, который при Ричарде Втором занимал должность казначея и старательно переписывал имущество Джона Гонта на королевскую казну вместо того, чтобы честно передать наследство сыну покойного, Генриху Болингброку. Вспомнили? Вот Болингброк его и казнил вместе с двумя фаворитами Ричарда. Об этот камень мы уже спотыкались в пьесе «Генрих Четвертый. Часть первая».

– Вы собрались мстить? Вам это не пристало, – говорит с упреком Уэстморленд.

– А почему это нам не пристало? – вспыхивает Маубрей. – Все еще свежо в памяти, а в настоящее время мы терпим гнет, который душит нашу честь!

В чем гнет-то? Хоть бы объяснил, что ли… Мы ведь с вами уже говорили: Маубрею вернули все титулы, кроме герцогского, и огромные владения. Да, не все, да, обидно и хочется вернуть свое полностью, но гнет-то тут при чем? Он что, бедствует? На паперти стоит?

Архиепископ, Хестингс и посланник.

Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.

– Милый граф, поймите, существуют законы развития общества, которые невозможно обойти или отменить, – терпеливо объясняет Уэстморленд. – Это не король вас обидел, это время такое. И все равно мне кажется, что ни время, ни король вас ни на волос не обидели. Или вы продолжаете страдать из-за того, что вам вернули не все владения, которые имел ваш отец герцог Норфолк?

– А разве мой отец утратил права? – парирует Маубрей. – Нет, он был лишен всего этого незаконно. Вспомните, как было дело: король Ричард любил отца и был вынужден изгнать его под давлением обстоятельств, но не хотел лишать его ни титулов, ни земель. Вспомните, что произошло в Ковентри, когда отец должен был биться с Болингброком на поединке, чтобы доказать, чьи обвинения справедливы, а чьи – клевета! Противники уже были готовы вступить в бой, когда король бросил жезл и остановил поединок, а потом просто отправил обоих в изгнание. Если бы он дал им возможность сразиться, мой отец одержал бы победу и доказал, что ни в чем не виноват, тогда никакой конфискации не было бы.

– Ерунду вы говорите, лорд Маубрей, – возражает Уэстморленд. – В те времена граф Херифорд считался одним из самым сильных бойцов в Англии. (Напомню для забывчивых, что Генрих Болингброк в своей докоролевской жизни имел разные титулы, в том числе и титул графа Херифорда.) Так что неизвестно, кто победил бы в том поединке. Но даже если бы победу одержал ваш отец, он бы мало что выиграл, потому что народ боготворил Болингброка, а вашего отца все единодушно ненавидели. Но оставим это, я пришел сюда с другой целью. Меня прислали узнать, чем вы недовольны, и передать, что король готов вас выслушать. Если ваши требования законны, они будут удовлетворены.

– Король готов пойти на переговоры не потому, что он к нам хорошо относится, а потому, что не уверен в исходе сражения, – самоуверенно заявляет Маубрей.

– Господи, Маубрей, откуда в вас столько самомнения! – восклицает Уэстморленд. – Предложение короля продиктовано милосердием, а вовсе не страхом перед вами, можете мне поверить. Да вы посмотрите на наше войско! Ну какие могут быть разговоры о страхе, сами подумайте! У нас воины лучше подготовлены, и оружие более совершенное, и мотивация у бойцов сильнее. Так что не надо петь песни о том, что наше предложение – вынужденное.

– Я против переговоров, – твердо говорит Маубрей.

У Хестингса, однако, позиция более гибкая.

– У принца Джона есть полномочия принимать решения от имени короля? – интересуется он.

– Ну что вы спрашиваете! – возмущается Уэстморленд. – Он полководец, стоит во главе армии, и это автоматически означает, что у него есть все полномочия.

Архиепископ передает посланнику свиток с перечнем претензий:

– Передайте это принцу, и пусть все наши требования удовлетворят прямо по пунктам, а наши сторонники по всей стране пусть будут оправданы в соответствии с законом. Как только принц подпишет от имени короля согласие исполнить все это, мы сразу же сложим оружие.

– Хорошо, я вручу свиток принцу. Окончательный этап переговоров будет проведен руководителями обеих сторон: они сойдутся на глазах у войск. Если договорятся закончить дело миром – слава Богу, если же нет – будем сражаться.

Архиепископ согласен.

Уэстморленд уходит.

– Что-то мне подсказывает, что если мы заключим мир – толку не будет, – говорит Маубрей.

Хестингс не чует никакого подвоха.

– Не бойся. Если мы заключим мир на тех условиях, которые мы прописали, то будем в полном шоколаде, нас никто пальцем не тронет.

– Ты не понимаешь, – отвечает Маубрей. – Даже если нас оправдают и простят, то восстание точно не забудут. Как бы мы себя ни вели – в нашу сторону будут смотреть с подозрением и ждать от нас любой подлости.

Вот и еще одна любимая мысль Шекспира, мы ее находили и в первой части «Генриха Шестого» (разговор Жанны с Бургундцем), и в первой части «Генриха Четвертого», когда Вудсток просит не рассказывать Хотсперу о мирных инициативах короля: даже будучи прощенным, бывший изменник навсегда остается под подозрением, как бы «правильно и хорошо» он себя ни вел.

– Нет, милорд, вы не правы, – возражает ему архиепископ. – Король устал от бесконечных конфликтов, поверьте мне. Он понял, что, убивая одного врага, тут же наживаешь двух новых в лице его наследников. Я уверен, что он искренне хочет покончить с этим раз и навсегда. Король знает, что всех врагов все равно не истребить, хотя он, может, и хотел бы этого. Мы все так тесно связаны друг с другом, что, уничтожая врага, обязательно нанесешь ущерб другу, понимаете?

– К тому же у короля уже не хватает мощности репрессивного аппарата, – подхватывает Хестингс. – Он все израсходовал на своих прежних врагов.

– Именно! И если мы сейчас договоримся, то мир между нами и королем станет прочнее, чем прежде, – добавляет архиепископ Йоркский.

И Маубрей сдается:

– Ладно, будь по-вашему! О, вот и Уэстморленд возвращается.

Входит Уэстморленд.

– Принц идет сюда, – сообщает он. – Вы готовы встретиться с ним на глазах у войск?

Маубрей и архиепископ подтверждают готовность приступить к мирным переговорам.

Уходят.

Другая часть леса

Входят с одной стороны Маубрей, архиепископ, Хестингс и другие, с другой — принц Джон Ланкастерский, Уэстморленд, офицеры и свита.

Принц Джон обращается к архиепископу Йоркскому с длинной речью, в которой упрекает его, служителя церкви, священника, в том, что он взялся за оружие и использует свой авторитет посредника между Богом и людьми во вред государству.

– Кто бы мог поверить, что вы употребите свой сан во зло! Вы поступили так же, как поступают королевские фавориты, когда проворачивают всякие махинации, прикрываясь именем монарха. Вы вооружили ваших подданных, прикрываясь «лживою личиной божьей воли».

– У нас нет цели нарушить мир, – с достоинством отвечает архиепископ. – Я уже говорил лорду Уэстморленду, что мы вынуждены были сплотиться и взяться за оружие, чтобы в годину смуты оградить себя. Я предъявил вам перечень обид, которые нам причинили. Этот перечень был с презрением отвергнут, потому и начались военные действия, которые вы легко могли бы прекратить, если бы исполнили наши требования.

– А если не исполните – мы будем сражаться до последней капли крови! – тут же встревает неугомонный Маубрей.

Уэстморленд и Хестингс.

Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.

– У нас много сторонников, которые подхватят наше знамя, если мы не победим, – подхватывает Хестингс. – Так и будем воевать из поколения в поколение.

Принц Джон настроен скептически:

– Ну, лорд Хестингс, у вас остроты зрения не хватит, чтобы прозревать так далеко в глубь веков.

Уэстморленд не дает перепалке разгореться и переводит разговор в деловое русло.

– Ваша светлость, как вы смотрите на условия, изложенные восставшими? – спрашивает он принца.

– Я все одобряю и принимаю. Клянусь, что вы ложно поняли побуждения короля, и признаю, что некоторые придворные злоупотребили своими полномочиями. Все будет исправлено в самое ближайшее время. Если вы удовлетворены, давайте распустим своих солдат по домам, а сами выпьем и обнимемся, чтобы все видели, что мир и доверие между нами полностью восстановлены.

– Ваше слово послужит для меня порукой, – говорит архиепископ.

– Разумеется, я даю вам слово, – обещает принц Джон. – Пью за ваше здоровье!

Хестингс дает одному из офицеров указание возвестить мир войскам, заплатить солдатам и распустить всех по домам.

Офицер уходит.

Архиепископ и Уэстморленд обмениваются тостами и выпивают. А мне вот хотелось бы знать, как организована эта выпивка. На полянке между выстроившимися армиями поставили шатер и принесли туда мебель, посуду и вино? Или высокородные особы распивают прямо на пенечке из горла? Никаких ремарок у Шекспира на этот счет нет, так что приходится напрягать воображение и достраивать картинку самостоятельно.

– Ваше здоровье, лорд Маубрей! – радостно провозглашает Уэстморленд.

– Да уж, пожелание здоровья сейчас в самый раз, а то что-то мне поплохело, – говорит Маубрей.

– Обычно беда приходит, когда человек весел, беззаботен и не ждет плохого, а вот когда у него тяжело на сердце – значит, счастье уже на пороге, – подбадривает его архиепископ.

– Правильно, не унывайте, Маубрей, – поддерживает его Уэстморленд. – Если вас одолела печаль – ждите радости!

– Вот у меня, например, легко на сердце, – продолжает архиепископ.

– Тем хуже: если ваша примета верная, то жди беды, – мрачно ворчит Маубрей.

За сценой крики. Принц Джон объясняет, что это ликование в связи с объявлением мира.

– Лучше бы это было ликование в честь заслуженной победы, – не унимается Маубрей.

– Но мир – это и есть победа, – возражает архиепископ. – Обе стороны в выигрыше и никаких потерь.

Принц Джон приказывает Уэстморленду распустить войска, а когда граф уходит, предлагает архиепископу:

– Давайте прикажем нашим солдатам здесь пройти, увидим своих недавних противников.

Архиепископ не возражает и обращается к Хестингсу:

– Пусть солдаты пройдут перед нами, прежде чем разойдутся.

Хестингс уходит выполнять указание.

Принц Джон демонстрирует полную расположенность к архиепископу, предлагает провести ночь вместе (так в переводе, я ничего дурного в виду не имею, в оригинале все тоже достаточно конкретно: «I trust, lords, we shall lie to-night together» – «Клянусь, лорды, этой ночью мы будем лежать вместе»). Когда возвращается Уэстморленд, принц спрашивает, почему королевские войска до сих пор не прошли перед руководством.

– Вы им велели стоять – они и стоят. И не двинутся с места, пока вы им лично не прикажете.

– Молодцы, знают службу, – с одобрением откликается принц.

В это время входит Хестингс и докладывает, что войско повстанцев уже рассеялось, солдаты сразу же разбежались во все стороны и поспешили домой, едва услышав известие о том, что воевать не придется.

– Вот это хорошая новость, – говорит Уэстморленд. – В награду за нее я арестовываю вас, лорд Хестингс, за измену. Епископ и лорд Маубрей, вас это тоже касается.

Маубрей возмущен:

– Это недостойно! Это нечестно!

– А устраивать заговоры – это честно, по-вашему? – парирует Уэстморленд.

– А как же верность слову? – растерянно спрашивает архиепископ.

– Я вам никакого слова не давал, – невозмутимо заявляет принц Джон. – Я обещал провести улучшения, которых вы требовали, и эту часть выполню. У вас там был пункт про оправдание ваших сторонников, с ним я не спорю. А насчет конкретно ваших судеб мы не договаривались. Так что готовьтесь, изменники: за ваши действия вас ожидает заслуженная кара. Вся эта затея с мятежом была вздорной с самого начала, глупо было вести на нас войска, но еще глупее было распускать солдат. Теперь вас казнят.

Уходят.

Ну что вам сказать? Все почти так и было: Томас Моубрей не соглашался на мирные переговоры (видно, чуял недоброе), Ричард ле Скруп, архиепископ, его уговорил. Уэстморленд прикидывался дружелюбным и миролюбивым. Единственное отступление от исторической реальности в том, что коварный арест лидеров восстания, согласившихся на мирный договор, придумал и произвел Уэстморленд без всякого участия принца Джона Ланкастерского. Но Шекспиру, видимо, нужно было ковать образ будущего герцога Бедфорда, олицетворяющего военную мощь непобедимой английской армии.

За участие в восстании Томас Моубрей и Ричард ле Скруп были казнены 8 июня 1405 года. А ведь Скруп – не кто-нибудь, он архиепископ. Убийство архиепископа – дело нешуточное, потому и неудивительно, что повторилась история с убийством Томаса Беккета, имевшая место при правлении Генриха Второго: пошли слухи о том, что над усыпальницей Скрупа начали происходить всякие чудеса, а болезнь, которая поразила короля Генриха, есть не что иное, как божья кара. Кстати, о той загадочной болезни, которой страдал монарх: если А. Азимов считает, что это была проказа, а П. Акройд настаивает на сифилисе, то у Д. Норвича своя версия – он полагает, что у Генриха было «некое сердечное недомогание, сопровождавшееся ужасным кожным заболеванием, почти наверняка не проказой, несмотря на уверения некоторых хронистов, но настолько отвратительным, что на него не смогли смотреть даже самые близкие люди»[14]14
  Норвич Д. Там же. С. 187.


[Закрыть]. Если среди читателей этой книги есть медики, то, возможно, у них найдется ответ на вопрос о непонятной болезни Генриха Четвертого.