Читать книгу "Короли Англии глазами Шекспира. Комплект из 4 книг"

Лондон. Передняя в королевском дворце

Входят архиепископ Кентерберийский и епископ Илийский.

С идентификацией архиепископа Кентерберийского возникают некоторые проблемы. «Википедия» сообщает, что Генри Чичеле родился в 1363 или 1364 году. Он пользовался благосклонностью Генриха Пятого, и когда в 1414 году скончался тогдашний архиепископ Кентерберийский Томас Арундел, именно король рекомендовал папе Римскому возвести в сан архиепископа Генри Чичеле, которого уважал и которому доверял. Стало быть, нашему сценическому архиепископу должно быть примерно 50–51 год. Однако же А. Азимов считает несколько иначе: «Архиепископа Кентерберийского зовут Генри Чичли; ему шестьдесят два года»[18]18
  Азимов А. Там же. С. 464.


[Закрыть]. Различие в написании фамилии нас давно уже не смущает, мы помним про транслитерацию, а вот с возрастом какая-то засада… Кому верить? Сколько лет архиепископу, действующему в пьесе? Но сколько бы ни было – этот человек имел образование юриста и обширную практику на дипломатическом поприще.

Епископом Эли (в переводе – Или) был в те годы Джон Фордхэм, занявший этот пост еще при Ричарде Втором. И, между прочим, принял он кафедру все от того же Томаса Арундела. То есть на сцене у нас сейчас два преемника Арундела: епископ занял его место в Эли, когда Арундела сделали архиепископом Йоркским, а нынешний сценический архиепископ сменил его в Кентербери, когда сэр Томас почил в бозе. Учитывая тот факт, что Джон Фордхэм был назначен хранителем личной печати Ричарда в 1376 году, когда сам Ричард еще был юным принцем, можно предположить, что он должен быть постарше Чичеле. Года его рождения мне, к сожалению, найти не удалось.

Архиепископ озабочен. Он сообщает своему собеседнику епископу, что на повестке дня снова стоит билль, который хотел провести в жизнь еще покойный Генрих Четвертый «в одиннадцатый год его правленья».

– Тогда нас Бог миловал, все отвлеклись на смуты и беспорядки и забыли о прениях в парламенте. А теперь вот вспомнили и снова обсуждают.

О чем речь? О билле, вынесенном на рассмотрение парламента в 1410 году, согласно которому король имел право отчуждать церковное имущество в пользу государственной казны. Церковь богатела на глазах, а налогов не платила, поэтому если госбюджету требовались деньги, то вся тяжесть ложилась на плечи рядовых налогоплательщиков. Недовольство народа – штука опасная, а денежки-то нужны, особенно если ведутся войны, поэтому соблазн заставить церковь «поделиться» испытывали многие монархи, и не только в Англии. Тогда, в 1410 году, как-то обошлось, отвлеклись и вопрос заволокитили, но сейчас билль снова обсуждается в парламенте. Как говорится, «никогда такого не было – и вот опять…». Отметим еще одну деталь: в 1410–1411 годах Генрих Четвертый болел, чувствовал себя очень плохо, отстранился от политических дел и удалился на покой в резиденцию архиепископа Кентерберийского; с начала 1410 до конца 1411 года королевством вполне успешно управлял принц Уэльский. Можно предположить, что внесение в парламент билля о секуляризации в 1410 году было инициативой именно принца. Тогда вполне понятно, что, став королем, Генрих Пятый вернулся к интересовавшей его проблеме пополнения госказны. И точно так же понятно, что двум находящимся на сцене церковникам этот билль не нравится.

Король Генрих Пятый и архиепископ Кентерберийский.

Художник Henry Courtney Selous, гравер R. S. Mar-riott, 1860-е.

– А что мы можем сделать? Как нам сопротивляться? – спрашивает епископ Илийский.

– Нужно подумать. Если билль пройдет, мы потеряем половину своих владений. У нас отберут все земли, которые благочестивые богачи завещали церкви, а на доходы от этих земель будут содержать штат короля. Только прикинь: пятнадцать высокородных графов, полторы тысячи рыцарей и шесть тысяч двести избранных эсквайров! И все хотят есть, пить, красиво одеваться и роскошно жить. А для содержания нищих, престарелых, убогих, инвалидов обещают построить какие-то жалкие сто богаделен. Сто на всю Англию! Так-то хотя бы мы им даем приют при монастырях и аббатствах, но у нас же все отбирают… Зато в билле прописано, что мы каждый год должны будем вносить в казну по тысяче червонцев.

– Ничего себе кусок они собираются хапнуть! – в ужасе восклицает епископ.

– И ведь не подавятся. А нас без штанов оставят.

– Так что делать-то будем?

– Наш король милостив и благосклонен, – неопределенно отвечает архиепископ Кентерберийский.

То ли имеет в виду, что монарх благосклонен лично к нему (что правда), то ли что Генрих уважителен к церкви и милосерден к нищим и убогим. В общем, «не даст пропасть». А может быть, за этими словами кроется совсем другой смысл: не беспокойся, я сделаю все как надо. Ох уж эти юристы с их обтекаемыми формулировками: с виду все благопристойно и даже комплиментарно, а по смыслу – сплошная крамола.

– Да, и святую церковь искренне чтит! – подхватывает епископ Илийский.

Вот и поди пойми, то ли он продолжает ту же игру, которую ведет архиепископ, то ли простодушно не видит второго, а то и третьего дна в словах коллеги.

– В юности от него ничего хорошего не ждали, но едва лишь отец умер – сына как подменили. Все его необузданные страсти куда-то подевались, парень стал спокойным и разумным, в кратчайшие сроки набрался учености. Таких кардинальных преображений мир еще не видывал.

– Что ж, подобные перемены не могут не радовать, – замечает епископ.

А архиепископ все не может остановиться, продолжает восхвалять добродетели нового короля Генриха Пятого.

– Если послушаете, как король рассуждает о вере, то подумаете, что перед вами прелат; когда он заговорит о политике – вы решите, что он опытный управленец; станет обсуждать войну – и перед вами выдающийся полководец. О чем бы он ни заговорил – он выглядит истинным знатоком, а не профаном. И люди его слушают, разинув рты от изумления. Уму непостижимо, где он набрался всех этих знаний! Такое впечатление, что всю эту теорию король уже познал на практике. А ведь какой образ жизни он вел раньше – вспомнить страшно: сплошные пиры, забавы, беспутные развлечения в компании пустых неотесанных мужланов. К науке никакого интереса не проявлял, зато постоянно тусил с простонародьем в общественных местах. Откуда что берется!

– Ну, земляника прекрасно растет среди крапивы, сами знаете. Да и другие сладкие плоды отлично вызревают, даже если рядом растут несъедобные ягоды. Наверное, под маской буяна и распутника прятался думающий человек, не чуждый размышлениям.

– Да, скорее всего, так и было, – соглашается архиепископ. – Но время чудес прошло, на них мы больше не надеемся, теперь нам нужно искать причину того, что происходит.

Загадочная фраза, не находите? В данном контексте она звучит примерно так: «Чудес не бывает, и необъяснимых преображений тоже, так что нужно еще разобраться, почему король стал таким, каким стал. Не стоит ли за этим какая-то неизвестная нам причина? Если так, то эту причину нужно найти». Если копнуть чуть глубже, то может сложиться впечатление, будто архиепископ лицемерит, воспевая достоинства Генриха, а сам пытается найти скрытые мотивы, движущие королем, чтобы потом сыграть на них в свою пользу. Что ж, юрист – он и есть юрист, ему и положено докапываться до истинных причин человеческих поступков. Посмотрим, найдет ли свое отражение этот пассаж в последующем действии.

– Так что нам предпринять-то для устранения билля? – уже в третий раз спрашивает епископ, так и не получив внятного ответа от старшего товарища. – Сам король что думает? Он за или против?

– Сам не пойму, – признается архиепископ. – С виду он равнодушен, но я полагаю, он скорее поддержит нас, а не наших противников. Я только что говорил с государем и предложил ему внести огромную сумму в бюджет. Таких денег духовенство еще никогда не давало казне. Все-таки улаживание наших дел во Франции потребует немалых затрат, бюджету нужны средства.

О как! Архиепископ взятку предлагал, что ли? Интересно!

– И как король воспринял ваше предложение?

– Заинтересовался. Я начал было разъяснять ему, какие права он имеет на различные французские графства и герцогства и даже на корону Франции, но не успел все рассказать в подробностях.

– А что так? Почему не успели?

– Да нас прервали: французский посол попросил аудиенции. Вот как раз сейчас, наверное, и встречается с королем. Который час? Четыре уже пробило?

– Да.

– Тогда пойдем, послушаем этого посла. Хотя я и так знаю, о чем он будет говорить.

– Пойдемте, – соглашается епископ. – Мне тоже любопытно послушать.

Уходят.

По закончившейся сцене у меня есть два замечания.

Первое касается буйного прошлого короля, которое в красках расписывает архиепископ Кентерберийский. Прошлое это нам уже показали в двух пьесах о Генрихе Четвертом, но в связи с обычной для Шекспира хронологической чехардой вопрос датировки оказался слегка замыленным. Да, вполне возможно, что принц Уэльский и позволял себе нечто подобное в самые юные годы, спорить не будем. Но даже в эти «самые юные» (в 14–15 лет) годы он отважно воевал в Уэльсе (1400–1401) и проявил себя в подавлении восстания 1403 года. Начиная с 1406 года принц командовал армией, боровшейся с очередным мятежом в Уэльсе, который в конце концов подавил, а заодно и приобрел изрядный военный опыт. С 1407 года молодой Генрих стал постоянным участником Королевского совета и плотно занимался проблемами управления финансами, а в 1410–1411 годах, как мы уже знаем, принц фактически руководил страной от имени больного отца. И, между прочим, Генри Чичеле, нынешний архиепископ Кентерберийский, в тот период заседал в Совете вместе с Генрихом, так что вполне имел возможность своими глазами увидеть, насколько принц пригоден для политической деятельности. Так что же это за песни он тут поет о «внезапном» и «непредсказуемом» преображении короля?

Второе замечание касается интерпретации сцены, которую дает А. Азимов: «Короче говоря, умный архиепископ раскусил характер Генриха. Король набожен и не станет без нужды оскорблять церковь. Он стремится к военной славе и будет рад получить благословение церкви на войну с Францией»[19]19
  Азимов А. Там же. С. 467.


[Закрыть]. Король набожен? Очень может быть. Но откуда искренняя и глубокая набожность у человека, который (если верить Шекспиру и тому же архиепископу) двадцать шесть из двадцати семи прожитых лет провел в пьянках и гулянках, общаясь исключительно с отребьем из простонародья? Генрих умеет вести умные разговоры на теологические темы, но где сказано, что он глубоко и искренне верит? Нигде. А теология и вера – это все-таки не одно и то же. Если бы архиепископ признал, что наблюдал успехи Генриха на военном и политическом поприще на протяжении десятка лет, то мы бы, разумеется, поверили любым характеристикам из уст этого персонажа: все-таки человек осведомлен, сам видел, знает, о чем толкует. Но архиепископ кучу слов потратил на описание беспутной и разнузданной жизни бывшего принца и выразил полное недоумение в связи с резкими необъяснимыми переменами в его характере. Стало быть, беспутная жизнь (по логике пьесы) продолжалась вплоть до самой кончины предыдущего монарха. Разве при таких исходных данных можно с уверенностью раскусить характер Генриха и считать его набожным человеком, который не станет оскорблять духовенство? Как по мне – звучит не очень убедительно. И, между прочим, архиепископ той самой загадочной фразой о поиске причины ясно дает понять, что пока не может разобраться в характере молодого короля и его образе мыслей. Если уж Чичеле и раскусил Генриха, то, скорее всего, понял, что монарх только притворяется набожным, чтобы не мытьем, так катаньем все же получить деньги на военную кампанию. Так что с утверждением Азимова, при всем глубочайшем уважении к этому знаменитому писателю, я согласиться не могу. Но вы, разумеется, составите свое собственное мнение.

Там же. Приемный зал

Входят король Генрих, Глостер, Бедфорд, Эксетер, Уорик, Уэстморленд и свита.

Ба, знакомые все лица! Глостер и Бедфорд – это младшие братья короля, Хамфри и Джон, вы их знаете по пьесам о Генрихе Четвертом. Хамфри в тех пьесах уже именовался Глостером, а Джон был Джоном Ланкастерским. Теперь он у нас герцог Бедфорд.

Уорик и Уэстморленд тоже перекочевали из «Генриха Четвертого» и в представлении не нуждаются.

Новая фигура – Эксетер. Это Томас Бофор, один из сыновей Джона Гонта Ланкастерского, рожденных от внебрачной связи с Кэтрин Суинфорд. Проще говоря, единокровный братец покойного короля Генриха Четвертого и дядюшка правителя нынешнего, Генриха Пятого. Справедливости ради отметим, что в 1414 году, когда происходит действие, он был еще только графом Дорсетом, а титул герцога Эксетера получит лишь через два года. Родился Томас Бофор в 1377 году, стало быть, на сцене ему 37 лет. Напомню: дети Бофоры были признаны папской буллой законнорожденными, поскольку их родители все-таки в конце концов поженились. Поэтому потомки Джона Гонта и Кэтрин Суинфорд имели право на высокие титулы и хорошие должности. А вот на престол претендовать не могли.

Появившись на сцене, король интересуется, где архиепископ Кентерберийский, и просит своего дядю Эксетера послать за ним.

– Так что, приглашаем посла? – спрашивает Уэстморленд.

– Нет, кузен, подожди, сперва нужно прояснить один важный вопрос, который касается Франции.

Входят архиепископ Кентерберийский и епископ Илийский.

Король обращается к архиепископу:

– Разъясните, пожалуйста, поподробнее, что там с Салическим законом и моими правами на французскую корону. Но не дай вам Бог взять грех на душу и хоть что-нибудь извратить, «ссылаясь тут на мнимые права, противоречащие в корне правде». Если вы меня обманете, а я вам поверю и развяжу войну – только представьте, сколько невинных жизней будет погублено! Сто раз подумайте, на что вы обречете нас всех, если станете подстрекать к неправедной войне. Еще раз предупреждаю: будьте осторожны! При столкновении двух таких держав, как Англия и Франция, кровь будет литься рекой, а кровь невинных всегда требует отмщения, и это отмщение падет на наши головы. Вот теперь, с учетом всего вышесказанного, можете начинать излагать. А я послушаю. И надеюсь, что вы не забудете о совести.

Архиепископ Кентерберийский начинает долго и нудно сыпать именами, в которых любой зритель-слушатель-читатель моментально запутается и заснет от скуки. Если, конечно, он не является профессионалом в области истории средневековой Франции. Но профессионалы, полагаю, этот текст никогда в руки и не возьмут, а мы с вами – обычные читатели, интересующиеся пьесами-хрониками Шекспира, поэтому, прежде чем кидаться пересказывать речь архиепископа, позволим себе небольшое разъяснение.

Салические франки – одно из древнегерманских племен. В конце пятого века вождем салических франков стал Хлодвиг Первый, который к началу шестого века после целого ряда успешных завоевательных войн объединил многие земли и создал Франкское государство, впоследствии именуемое Францией. При Хлодвиге были записаны законы франков (Pactus legis Salicae или Lex Salica), среди которых была и норма, запрещавшая наследование земель по женской линии. Заметьте: запрещалось наследование не просто «женщинам», а именно «по женской линии», а это означало, что никакие потомки женщины, оставшейся единственной наследницей, не могут претендовать на наследство, даже если они мужчины. В общем-то, речь шла первоначально только о землях, но как-то быстро к землям присоединились и титулы, а в итоге вышло, что во Франции ни при каких условиях не могло быть правящей королевы. Только короли. Начиная с Х века любой претендент на французский престол должен был доказывать, что является потомком одного из королей исключительно по мужской линии, проще говоря – «сын сына». Никаких «сын дочери» ни в одном из звеньев не допускалось.

Беды начались с французского короля Филиппа Четвертого: к моменту кончины у него было трое сыновей и дочь. После смерти Филиппа королем стал старший сын Людовик (король Людовик Десятый), но его единственный сын, родившийся через 5 месяцев после кончины самого Людовика, умер, прожив всего несколько дней; осталась только дочка. Трон перешел к следующему по старшинству брату, Филиппу, ставшему королем Филиппом Пятым. Тоже неудачно: монарх скончался, оставив четырех дочерей. Тогда корону надел самый младший из сыновей Филиппа Четвертого, Карл. И опять облом: король Франции Карл Четвертый, похоронивший шестерых детей, рожденных от трех жен, оставил после себя только одну выжившую дочь. Сыновья у Филиппа Четвертого закончились, а девочки не в счет. И что делать? Решили поискать «сбоку», вспомнили, что у Филиппа Четвертого был младший брат по имени Карл Валуа. Коль у старшего брата отпрыски получились так себе в смысле передачи трона, то, может, у Карла Валуа лучше получится? Сам-то Карл к тому времени уже отошел в мир иной, но наследничек мужского пола у него был. Филипп. Вот он и стал следующим (после Карла Четвертого) королем Франции Филиппом Шестым, положив начало династии Валуа.

Вроде бы все понятно и правильно, верно?

Однако же вспоминаем, что помимо троих сыновей у Филиппа Четвертого была и дочь. Изабелла. Та самая Французская волчица, которую, как и ее братьев, все мы знаем по романам Мориса Дрюона. Ее выдали замуж за английского короля Эдуарда Второго, в браке родился мальчик, который стал королем Эдуардом Третьим, и если бы тогда признали права Изабеллы на французскую корону, то ее сын стал бы полноправным королем Франции. А наш герой Генрих Пятый – правнук этого короля, его прямой потомок. В принципе, если доказать, что у Эдуарда Третьего было больше прав на французский престол, чем у Филиппа Шестого, то вполне можно утверждать, что Генрих Пятый незаконно лишен своих французских прав.

Вот этим доказыванием и занимается сейчас на сцене архиепископ Кентерберийский.

Первый его тезис состоит в том, что салические франки – германцы, и жили они на землях, которые считаются германскими, и их законы вообще никому не указ и французами соблюдаться не должны.

 
Ошибочно французы почитают
Ту землю Францией…
…та земля Салийская лежит
В Германии, меж Эльбою и Залой…
И та земля, меж Эльбою и Залой,
Теперь в Германии зовется Мейссен.
Как видите, Салический закон
Не предназначен для страны французской.
 

Следующий тезис архиепископа указывает на непоследовательность применения Салического закона самими французами. Он сыплет именами, приводит примеры и делает вывод: по меньшей мере три короля Франции занимали престол в нарушение закона, поскольку в их королевской родословной были женщины-правопреемницы. Якобы Пипин Короткий предъявил права на французскую корону на том основании, что он являлся сыном Брунхильды, дочери короля Ло`таря. Аналогичные истории, если верить архиепископу, имели место и с Гуго Капетом, и с Людовиком Десятым. А если верить более надежным источникам, например «Википедии», то все это вообще не так и никакой дочери Брунхильды у Лотаря не было, а матушка Пипина Короткого носила совсем другое имя.

– Они не признают ваших прав, государь, ссылаясь на Салический закон, а сами его нарушают почем зря, – утверждает архиепископ.

– Значит, я могу с чистой совестью потребовать то, что принадлежит мне по праву? – уточняет Генрих.

Поняв, что юридических обоснований королю недостаточно, архиепископ прибегает к аргументам другого порядка и начинает ссылаться на Книгу Числ (Книгу Чисел, Четвертую книгу Моисееву): «…Если кто умрет, не имея у себя сына, то передавайте удел его дочери его» (27:8).

И на всякий случай подкрепляет свою речь напоминаниями о военных победах Эдуарда Третьего и его старшего сына, Черного Принца, мол, ты же прямой потомок, не посрами род, разгроми французов!

Архиепископ не одинок в своих стараниях побудить Генриха Пятого развязать войну; ему изо всех сил помогают и другие участники сцены.

– Вспомните о своих славных предках и их подвигах! В ваших жилах течет их геройская кровь! – взывает епископ Илийский.

– Все короли смотрят на вас и ждут, когда вы встанете на защиту своих прав, – подначивает Эксетер.

– Ваше величество, у вас есть не только права, но и сила, – убеждает короля Уэстморленд. – Ни у одного английского короля не было таких богатых дворян и таких верных подданных. И все они спят и видят, как бы поскорее начать завоевывать Францию.

– Вы должны огнем и мечом подтвердить свое право на французский престол, – заключает архиепископ. – Церковь готова вам в этом помочь и обеспечить такое финансирование, какого никто из ваших предшественников от духовенства еще не получал.

– Нам нужны деньги не только для военной кампании во Франции, но и для защиты Англии от шотландцев, так что часть денег придется оставить дома, – задумчиво рассуждает король. – Как только мы окажемся на континенте, шотландцы не замедлят воспользоваться нашим отсутствием.

– А что, пограничная охрана уже не действует? Она для того и поставлена, чтобы защищать границы страны и не пускать всяких хищников, – возражает архиепископ.

– Да я не о единичных грабителях-налетчиках говорю, а о целой армии. Шотландцы всегда были коварными соседями: как только мой прадед затевал военные действия во Франции – они тут же вторгались на нашу территорию, лишенную защиты, осаждали замки и крепости.

– Да ну, ваше величество, от шотландцев больше страха, чем реального вреда, они не опасны, только телом пугают, – уговаривает архиепископ. – Вы вспомните: когда все английское рыцарство ушло воевать во Францию под руководством Эдуарда Третьего, наша страна не только сумела защититься, но и захватила короля шотландцев и послала Эдуарду на континент в качестве сувенира.

Нет, граждане, это надо суметь сплести такой узорчик из разных ниток! «Король Шотландии отправлен во Францию» – это про 1333 год, когда после сражения при Халидон-Хилле малолетний король Шотландии Давид Второй был от греха подальше отправлен ко французскому двору. Отправлен, заметьте себе, шотландцами же. А вот в 1346 году выросший и вернувшийся домой Давид Второй воспользовался тем, что Эдуард Третий воюет во Франции, и напал на Англию, но его армия снова потерпела поражение в битве при Невиллс-Кроссе. Именно тогда король Давид попал в плен и провел десять лет в английской тюрьме. Так что «Давид Второй в плену» и «Давид Второй во Франции» – это две разные баллады, между которыми расстояние в 13 лет.

Тут снова вступает Уэстморленд:

– Знаете старинную пословицу: «Коль хочешь Францию сломить, сумей Шотландию разбить»? Стоит только английскому орлу улететь – шотландский хорек тут же пробирается в курятник и не столько съест, сколько перепортит. Как говорится, кот из дому – мыши в пляс.

Какая-то странная позиция у графа Уэстморленда: то он побуждает короля браться за оружие и уверяет, что у Англии есть и силы, и средства для успешной войны, то вдруг высказывает опасения, дескать, нельзя начинать разборки с Францией, пока не решены вопросы с Шотландией. Чего он на самом деле хочет-то? Возникает неприятное подозрение, что графу нужно заполучить в бюджет побольше денег, вот он и начинает пугать Шотландией, дескать, нельзя все деньги пускать на французскую кампанию, нужно и дома приличный кусок оставить, а то шотландцы же… В общем, озаботился, что пилить нечего будет.

– Так что, по-вашему, кот должен дома сидеть и караулить? – возмущается Эксетер. – Лично я не вижу в этом никакой необходимости. У нас вполне достаточно сил, чтобы противостоять противнику, пока наши солдаты воюют за рубежом, все чиновники сверху донизу действуют согласованно и хранят мир и порядок в стране.

И тут архиепископ Кентерберийский произносит целый панегирик сословному разделению государства, в котором все трудятся в соответствии с тем, что предписано для конкретно этого социального слоя, и в результате получается полная идиллия, гармония и всеобщее счастье. Главное, чтобы все слушались и повиновались, тогда все цели будут достигнуты в соответствии с поставленными задачами.

 
– Недаром в государстве
Труды сограждан разделило небо,
Усилья всех в движенье привело,
Конечной целью смертным указав
Повиновенье,
 

– заявляет архиепископ и начинает объяснять на доступных примерах:

– Вот возьмите пчел: они нас, людей, учат мудрому порядку. Одни управляют ульем, как короли, другие торгуют, третьи, как солдаты, совершают набеги на цветы, забирают у них нектар и несут домой, своему повелителю. Честные, добросовестные усилия, направленные с разных сторон к одной и той же цели, обязательно дают прекрасный результат. Не сомневайтесь, ваше величество, смело идите на Францию. Разделите весь народ на четыре части, одну часть возьмите с собой на континент, этого будет вполне достаточно, чтобы Франция сломалась. А уж если мы с оставшимися тремя частями не сможем совладать с шотландцами, то грош нам цена и пусть нас покроют позором.

Странное управленческое решение: 25 % на агрессивную войну с внешним врагом и 75 % на оборону от возможного нападения. Можно припомнить, что военные потери «плюс-минус» исчисляются 3:1, то есть атакующие теряют как минимум втрое больше бойцов, нежели обороняющиеся. Не разумнее ли было все-таки распределить силы наоборот и повести на войну с Францией в три раза больше солдат, чем оставлять дома для защиты от шотландцев, которые еще и не факт, что нападут? Ну ладно, архиепископ – божий человек, но и опытный военачальник Генрих принимает такой совет без обсуждений и возражений. Хотя и архиепископы, как известно, в военном деле далеко не последние лохи (вспоминаем, к примеру, архиепископа Йоркского из второй части «Генриха Четвертого»).

– Зовите послов дофина, – распоряжается король.

Надо понимать, послы явились не от короля Карла Шестого Безумного, а от дофина Людовика, его старшего сына (разумеется, старшего из выживших, поскольку у Карла Шестого и до Людовика рождались сыновья, но умерли).

Несколько слуг уходят.

– Решение принято, – объявляет Генрих. – С Божьей и вашей помощью начнем войну с Францией. Или пан – или пропал: либо порвем Францию на мелкие клочки и сами будем там править, либо погибнем и будем бесславно лежать в могилах.

Входят французские послы.

– Я готов принять послание от дофина, – обращается к ним Генрих Пятый. – Ведь вас же не король Карл послал, а дофин, его сын, я правильно понимаю?

– Ваше величество, как вам угодно выслушать послание дофина? Все целиком или только сжатый пересказ? – спрашивает Первый посол.

– Что ж я, тиран какой-нибудь, что ли? Я – нормальный король, христианский, за плохие вести головы не отрываю и пыткам не предаю. Можете смело передать все, что хочет донести до меня дофин.

Тоже странноватый обмен репликами, не находите? Посол спрашивает про одно (как пересказывать: в полной версии со всеми нелестными эпитетами или в короткой, без эмоций), Генрих же отвечает совсем про другое, мол, не бойтесь, лично вам ничего не угрожает, если послание мне не понравится. А уж следующие слова посла вообще ставят меня в тупик. Судите сами:

Первый посол

 
Угодно ль вам, о государь, чтоб мы
Свободно высказали вам посланье,
Иль передать вам в сдержанных словах
Лишь общий смысл послания дофина?
 

Король Генрих

 
Король мы христианский, не тиран,
И наши страсти разуму подвластны
И скованы, как пленники в тюрьме.
А потому без страха передайте
Нам речь дофина.
 

Первый посол

 
Вкратце вот она.
 

Ну? И почему «вкратце»-то? Тебе же только что сказали: ничего не бойся, говори все как есть.

– Вы, ваше величество, недавно через послов потребовали ряд французских герцогств, ссылаясь на права вашего предка Эдуарда Третьего. Наш повелитель принц Людовик просит вам передать, что вам гормоны в голову ударили («юность бродит в вас») и что вы своими выкрутасами ничего не добьетесь. Не видать вам наших герцогств как своих ушей. В связи с этим дофин, зная ваши вкусы и пристрастия, посылает вам целую бочку подарков и требует, чтобы вы о герцогствах больше не заикались.

– И что там в бочках? – обращается король к Эксетеру.

– Теннисные мячи, – сообщает Эксетер, открыв бочонок.

Бочка подарков от дофина.

Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.

– Что ж, приятно, что у дофина такое милое чувство юмора. Спасибо ему за подарок, а вам, посол, – за труды. Когда мы подберем ракетки к этим мячам, то сыграем партию на территории Франции, а ставкой будет корона. Передайте дофину, что он затеял игру с противником, который этой игрой всю Францию поставит на уши. Насколько я понял, своим подарком дофин намекает на буйные дни моей юности? Но он не знает еще, какой бесценный опыт я извлек из той разгульной жизни. Скажите своему хозяину, что я взойду на французский престол, чего бы это ни стоило, и всем покажу, что такое настоящий король во всем сиянии и блеске. Ваш дофин сам ослепнет, глядя на мое величие. А еще передайте принцу, что своей наглой насмешкой он своими руками превратил теннисные мячики в пушечные ядра. Эта насмешка ему очень дорого обойдется, из-за нее будут гибнуть люди и разрушаться замки, а последующие поколения проклянут Людовика за его глупую неуместную шутку. Скоро я приду и отомщу. Идите с миром и скажите своему принцу, что от его остроумия народ скоро заплачет. Проводите послов.

Французские послы уходят.

– Веселенькое послание! – восклицает Эксетер.

– Мы заставим покраснеть автора этого послания, – уверенно отвечает Генрих. – Итак, не будем терять время, начинаем подготовку к походу. Наша цель – Франция, нам нужно все обдумать, собрать все силы. Покажем принцу кузькину мать на его же территории! Каждый должен приложить максимум усилий для решения поставленных задач.

Трубы. Уходят.