Читать книгу "Тринадцатый двор"

– Фу! Ненавижу. Целый год одну яичницу ела, видеть яйца не могу.

– Тогда пей чай.

– А кто такой Борис Борисович?

– Бурундуков? Он преподавал нам в школе математику. Им все восхищаются, как педагогом и как человеком. Все его ученики поступили в МГУ и до сих пор обращаются за советами. Когда мой папка был жив, они с Борис Борисычем дружили. Даже общую пасеку держали. А сейчас у Бориса Борисыча ульи дома стоят на подоконниках. Два в комнате, и один на кухне.

– Расскажи о вашей знаменитости, Серёже Гаврилове.

– Серёга? Его ещё называют Самоделкиным. Он всем бесплатно чинит бытовую технику. Чего о нём рассказывать? В детстве, если верить ему, снимался в «Ералаше». Он и сейчас в кино в массовых сценах принимает участие, любит кинематограф. Матушка его была первоклассным маляром. И сам он ПТУ по этому профилю закончил. С малых лет помогал родителям квартиры ремонтировать, затем, когда у него отец умер молодым, всего тридцать шесть лет было, у Серёги с головой что-то случилось. В психиатрической больнице лечился. А тётка у него работала помощницей у второго секретаря нашего райкома. Выхлопотала ему отдельную однокомнатную квартиру.

– Не может быть.

– Может. Её шеф, уходя на повышение, дал ей одной двухкомнатную в нашем дворе. Она Сережу – к нам, а сама в его однокомнатную. Так он у нас и появился. Живёт, как барин, один в двух комнатах. На зиму каждой осенью запасается борщевой заправкой. Банок сто трехлитровых заготавливает. Весной банок восемьдесят раздает за ненужностью.

– Что за заправка?

– Тушёная свекла, морковь, лук.

– Понятненько. А на что живёт?

– У него же руки золотые. Он всё умеет. Ремонты делает в квартирах, может запросто дом построить. Чего угодно.

– Ты забыл сказать, что он в «дурке» лежал, лечился.

– Разве забыл? Ты невнимательно слушала. Благодаря «дурке», как ты говоришь, тётка ему отдельную квартиру и выхлопотала.

– В компартию он вступил.

– Это Истуканов его надоумил.

– Две бабы у него живут, называют себя проститутками. Но он с них денег даже за жильё не берёт, видимо, как с социально близких.

– Это не совсем так, – засмеялся Грешнов. – Они у него убираются в квартире, за продуктами ходят. Он к ним относится, как к благородным дамам, попавшим в беду.

– Во временные трудности, – подсказала Таня.

– «Ишь ты, пошли на панель», – смеялся Ваня, передавая слова Гаврилова. – «Я докажу им всю низость их поступка, но прежде спасу».

– Всё это напоминает отношения Дон Кихота с дамами легкого поведения. Идальго так же им рассказывал что-то интересное. Они его с вниманием слушали, а затем, извинялись и говорили: «Ты нас прости, но нам надо готовиться». Проститутки! Проституция! Эта тема, как горячие пирожки. Ты меня должен понять. Я хотела всё на диктофон записать, а затем книгу о их нелегкой жизни состряпать.

– На диктофон тебе не грязь всякую надо записывать, а мысли наших маленьких вундеркиндов, – Аникуши и Доминика. И, конечно, воспоминания моего деда Петра. Правда он тот ещё сказочник. Как-то пригласили в школу, а он из баловства стал рассказывать, как вместе с партизанами Гитлера вешал. Скандал вышел…

– Неинтересно.

– Когда я, будучи ребёнком, увидев женщину с большим животом, спросил дедушку: «Она беременная?». Он мне ответил: «Необязательно. Есть такая болезнь – материализм. Этих больных пучит и от них много вони». Мне лет шесть было, но я всё понял, что он хотел этим эзоповым языком мне сказать, нарочно подменяя «метеоризм» «материализмом».

– Расскажи мне про дружка твоего, Бориса «Седого».

– А что про него рассказывать? Отец его, Валерий Николаевич, работает в шиномонтаже, был одно время даже его совладельцем наравне с прозаиком Геннадием Гамаюном. Но по злобе отказался хозяйничать, прогнал работника и сам теперь гайки крутит. Был у Борьки дядя Аркадий, в молодости погиб.

– А ты знаешь, что твой дружок сожительствует с моей матерью?

– Да брось ты, – засмеялся Ваня. – Посмотри на Борьку и Зинаиду Богдановну. Вот, что точно знаю, до Бунтова она была женой Николая Сергеевича Паря. На заводе он был начальником цеха, а на сцене народного театра бабу Ягу в детском спектакле «Аленький цветочек» играл. Режиссёр, передавая жалобы родителей, говорил ему: «Вы когда на авансцене падаете, высоко ноги задираете».

– А он ему ответил: «У меня под юбкой всё чисто».

– Да. Откуда ты знаешь?

– Николай Сергеевич – мой отец. Он водил меня смотреть на бабу Ягу. И Нину Начинкину косвенно знаю, она в этом спектакле играла Кикимору, с ней мать дружит.

– Кто с Ниной только не дружит.

– Говоришь, твой брат Костя с моей матерью коммунальные соседи?

– Да. Гриша Бунтов с Зинаидой Угаровой одну комнату занимают, а брат Костя с Аникушей – другую.

– Аникуша – жена?

– Это дочь Кости, Анечка, которую все зовут Аникуша.

– А у Кости есть жена?

– Есть. Красавица Алла. Она временно живёт и работает отдельно. Деньги для семьи зарабатывает. В гувернантках у детей Льва Львовича.

– А Миша Профессор женат на сестре Льва Львовича? Профессор – это фамилия или ученая степень?

– Мишу зовут Михаил Андреевич Каракозов. Профессор – это прозвище. Да, он женат на Майе Львовне, в девичестве Ласкиной.

– Сморкачёв – один из прислужников твоего брата Василия?

– Слушай, у тебя поразительные способности к разведдеятельности. Ты у нас всего месяц…

– Околачиваешься, – подсказала Таня.

– Обитаешь, – не воспользовался подсказкой Ваня, – но уже всё про всех знаешь. Да, Влад Сморкачёв работает у брата. Мы с тобой сейчас его работу выполняем. Охраняем рухлядь, которая никому не нужна. «Прислужников», как ты выражаешься, у брата двое. Один Влад, другой – Никандр, в данный момент в образе пирата стоит у дверей ресторана «Корабль». Подхалтуривает в качестве щвейцара и зазывалы одновременно. У него борода, один глаз широкой чёрной лентой закрыт. Если не погонят, думаю, для пущей достоверности будет брать с собой на работу Женьку. Фамилия у него – Уздечкин. Это они здесь всё отремонтировали, после чего устроили их сторожами. Посменно дежурят, охраняют по ночам, а днём всё тем же ремонтом занимаются. Часиков в семь, в половине восьмого пожалуют. Придут к нам на смену, разбудят.

– Ты же говоришь, они днём ремонт делают?

– Это уже нелегально. Должны в подвале сидеть, им за это Ласкин зарплату платит.

– Олеся – моя дочка! – заорал попугай.

Таня вздрогнула, Иван Данилович засмеялся.

– Это птица, – пояснил он. – у брата дочь Олеся, и он, как напьётся, ходит и повторяет одну и ту же фразу.

– Что повторяет?

– То, что ты слышала. И попугай, разумеется, выучил, на то он и попугай. А до этого всё молчал, не думали, что птица сможет заговорить.

– Нина Начинкина – любовница Василия?

– У брата много любовниц, даже баба Паша.

– А у Нинки сын – Доминик?

– Да. Хороший парень, местная достопримечательность. К десяти годам прочитал всего Чарльза Диккенса, Джека Лондона, Марка Твена, Жюля Верна. Все книги, что были в шкафу, прочитал.

– С незнакомыми людьми он разговаривает?

– Доминик разговаривает со всеми. И с незнакомыми также легко, как со знакомыми. И с птицами, которых кормит, и с посудой, которую за собой моет, всё это – его игра. А со стороны может показаться, что малый «того», свихнулся. Но он всегда в своём уме, даже тогда, когда ему кошмары снятся. По крайней мере, он мне сам так говорил, и нет основания ему не верить.

– Достопримечательностей у вас хоть отбавляй.

– Например? Кого ты ещё знаешь?

– Игнат Могильщик, напарник Адушкина.

– Это племянник Павла Терентьевича. У них ещё живёт кот Лукьян, которого все называют «старик Огоньков».

– А ещё какие знаменитости у вас живут?

– Про Истуканова я уже упоминал, про деда говорил, собственно, и всё.

Спать легли порознь. Ваня на одном диване, Таня – на другом. Когда маленькая стрелка часов стала показывать на цифру «семь», а большая – на цифру «шесть», по подвалу разнесся грозный крик: «Олеся – моя дочка!».

В утренней тиши голос звучал зловеще громко. Ваня проснулся, повертел головой и поинтересовался:

– Василий, это ты?

Пришла очередь смеяться журналистке. Успокоившись, Таня сказала то ли в шутку, то ли всерьез:

– До семи у нас тридцать минут, зря что ли, миллионы платил, иди ко мне.

– Спи, – огрызнулся Грешнов, – тоже мне, нашлась проститутка.

Но у Тани после этих слов и последний сон пропал. Журналистка стала жаловаться Ване:

– В переходе видела ребенка, он просил, чтобы ему купили игрушку. А мама ему говорит: «Денежек нет». Обломись. Вот и мне так же всю мою жизнь, – ни спасательного круга нового… Ах, солнечный удар? Ну, полежи в теньке. Этой кобыле Ноле всё. И отдельную комнату и всё, что только душа пожелает, а мне – ничего. В девять лет – психоневрологический диспансер, лесная школа. До трех лет трижды переболела воспалением легких. А бабка моя всё удивлялась: «Ну, надо же, и на этот раз не умерла. Видимо, сильный у неё ангел-хранитель». И так вся жизнь из одних обломов.

– Поэтому решила в проститутки записаться? – сквозь дремоту спросил Ваня.

– Да так же, как твой Костя, хотела книгу написать о жизни падших женщин. Мечтала прославиться и разбогатеть.

– Не успеешь даже тему изучить, у проституток жизнь короткая.

– Ты откуда знаешь?

– Достоевского читаю.

– Я душ приму, не подглядывай, – сказала Таня и пошла в ванную комнату.

– Ну вот, то в постель зовёт, то не смотри, – притворно заворчал Грешнов.

– Что ты сказал? – спросила журналистка.

– Олеся – моя дочка! – ответил за Ваню попугай Женька.

Что же было с Таней до того, как оказалась она в шеренге «ночных бабочек»? В тот день Будильник зашла к Гаврилову, а у Сергея в гостях был их общий знакомый по лесной школе Андрей Вуколкин. Стриженный на голо, вся голова в шрамах, Вуколкин рассказывал о своей женитьбе на женщине старше него на сорок лет. Таню это вывело из себя она сболтнула, что пойдёт лучше ночевать в общежитие автобусного парка к пьяным водилам, чем будет сидеть и слушать подобную чушь. На вопрос Сергея, зачем, ответила: «мужика очень хочется». Дала Гаврилову пощечину, после того, как он, по её же просьбе, коснулся её груди и выбежала из квартиры. Сергей, последовал за ней и пытался, как мог, её вернуть. Оторвавшись от Гаврилова не без помощи Юры Грешнова, журналистка пришла к Лене-Танец, снимавшей квартиру неподалеку. Та узнав, что Будильник хочет попробовать мужика и собралась в общагу, Таня и ей сгоряча несла всю эту блажь, посмеявшись над ней, предложила работу. «У нас всё честно. Деньги с сутенёром делим пополам. Он же нас и охраняет. Хочешь, позвоню ему, сегодня же выйдешь на „точку“», – предложила так называемая Отолива. Таня согласилась с её предложением, попросив попавшийся на глаза чёрный парик и старое синее платье, принадлежавшие хозяйке съёмной квартиры.

– Думаю, она не будет в претензии, – сказала Лена-Танец. – Все наряжаются выходя на «точку». Ты одна будешь, как пугало огородное.

Таня оставила насмешку без внимания.

– Жить негде, с работы выгнали, – говорила Будильник, переодеваясь.

– Никому ничего не говори. Там каждая за себя. Чужая судьба никого не интересует.

На самом деле у Тани была и квартира на Гоголевском бульваре, и работа в центральной московской газете. Это она так отпуск решила провести, с пользой для книги, которую мечтала написать. Впрочем, это мы уже знаем.

Глава 15
Интервью. Таня встречается с Нолой

Сдав смену Никандру, вернувшемуся с халтуры в треуголке и кафтане, Ваня с Таней отправились к Косте Дубровину. Двоюродному брату телефонировала жена из Ивантеевки, где проживала и трудилась гувернанткой, плакала, просила мужа приехать и забрать её. Так двоюродный брат, позвонив в семь часов утра, мотивировал свою просьбу немедленно зайти к нему.

– Я знаю, что сегодня моя очередь деда кормить, но обстоятельства чрезвычайные, – с порога стал давать распоряжения Константин, не обращая внимания на гостью, с которой пожаловал Ваня. – Покорми за меня Кононовича и Аникушу. Кто знает, может я там останусь с ночёвкой.

Иван Данилович усмехнулся паническому состоянию брата.

– До Ивантеевки час езды с Ярославского вокзала, – напомнил Грешнов, – к вечеру вернёшься.

– Я на электричке не поеду. От ВДНХ автобус ходит, доберусь на нём.

– На автобусе точно в какой-нибудь Красноармейск уедешь.

– Всё будет нормально, – рассеянно сказал Костя.

Он взял большую спортивную сумку, набитую вещами так, словно и в самом деле собрался куда-то в дом отдыха с ночёвкой, а возможно, и не одной. Отдал Ване ключи и, не здороваясь, не прощаясь, не замечая Тани, вышел из квартиры.

– Чудак он какой-то, – сказала Таня после того, как дверь захлопнулась.

– Любящий муж и заботливый отец, – поправила её Аникуша.

Ваня оставил Таню Будильник с племянницей, а сам пошёл кормить деда Петра.

Оставшись наедине с маленькой хозяйкой, гостья достала диктофон и спросила у девочки:

– Знаешь, что это такое?

– Знаю. Приспособление, чтобы брать интервью у известных людей.

– Хочешь рассказать о себе всему миру?

– А что рассказывать?

– То, что считаешь нужным. О себе говори. Тебя же все считают необыкновенной? Вот и расскажи, как это – быть маленьким гением. Представь, что мы играем с тобой в игру, – ты знаменитость, я репортёр.

– Хорошо, – засмеялась Аня. – Только ты не перебивай.

– Я – само внимание, – включая диктофон, сказала Таня.

– Меня зовут Аникуша Дубровина. Мне шесть лет. Я расскажу вам о своей жизни. Оставаясь дома одна, я надеваю на себя папину рубашку, которая сразу же превращается в плащ-мантию, дедову соломенную шляпу, которая мне заменяет корону, и в таком наряде, воображая себя сказочной принцессой, хожу по пустой квартире, как по залам волшебного дворца. Был у нас огромный старинный шкаф с зеркалом. Я забиралась внутрь, закрывала глаза и бродила между висящими на вешалках пальто и платьями, представляя, что я в волшебном дремучем лесу, в котором пахнет не хвоей, а нафталином. Нафталин – это отрава для моли. Если пахнет нафталином, моли быть не должно. Но моль всё равно летает, и её надо ловить и убивать. Папа говорит, что она может съесть всю нашу одежду. Действительно, если не в чем будет выйти на улицу, не пойдёшь же голой за хлебом? Голому человеку хлеба не продадут, придётся питаться одной водой. А на ней, известно, долго не проживёшь. А потом придёт «курносая» с косой на плече и уведёт с собой. Но мне всё равно не верится, что такой маленький мотылек может съесть всю нашу одежду. Живот-то у неё небольшой, а одежды в шкафу много. Когда я сказала однажды, что моль не способна съесть пальто, папа продемонстрировал мне дедушкино драповое и маленькие дырочки на нём. «Ну что, теперь убедилась?», – спросил папа. И было непонятно, – то ли моль убили, когда она только есть начала, или пальто ей показалось невкусным, и она от него отказалась, как я отказываюсь в детском саду от остывшей манной каши. В жизни много необъяснимого, глупого. И мама кормит точно так же. Поставит кашу под нос, и я должна зачем-то её съесть. А если я не голодна? «Нет, съешь, чтобы я была спокойна», – говорит мама. Получается, я должна мучиться для её спокойствия. Ей неважно, хочу я есть или нет, ей нужно быть спокойной. А когда я ей говорю: «есть хочется», то в ответ слышу: «потерпи, надо было хорошо поесть в детском саду». А как там можно хорошо поесть, если кормят плохо?

– О себе, – направила Таня.

– С первого дня моего рождения, – согласно закивав, продолжала девочка, – мама мне говорила: «Аня, кушай! Аня, кушай!». Так и прозвали Аникушей. Папа говорит, что когда я вырасту, меня все будут называть Анной. А бабушка, когда была жива, обращаясь ко мне, называла меня Нюрой. Дома из друзей у меня только Топтыгин. Он умеет слушать, он меня понимает, всем остальным не до меня. Топтыгин – это мягкая игрушка, медведь-инвалид, у него нет ног. Говорят, что когда я была маленькая, я ему ноги повыдёргивала. Ноги у Топтыгина есть, они хранятся в нижнем ящике папиного письменного стола и время от времени пришиваются. Но нитки тонкие и быстро рвутся и вдоволь походить на своих ногах у Топтыгина не получается. Тонких ниток надолго не хватает. Бабушка говорила, что всё это – пустая затея и напрасный труд, пришивание ног Топтыгину простыми нитками и простой иглой. Нужна игла цыганская, а нитки суровые. Её не послушали. Так она и умерла, не увидев Топтыгина, твердо стоящего на своих ногах. Да, бабушка умерла. Все старые люди должны умирать, так как молодым нужно освобождать место под солнцем. Бабушка сама так говорила. Топтыгин – мой лучший друг, но помощник из него плохой. Я могу ему доверить все свои тайны, могу рассказывать обо всём, и он будет слушать, не перебивая. Не скажет, как мама: «Твоя трескотня надоела», не скажет, как папа: « Я думу думаю, ты мне мешаешь». Не скажет, как бабушка: «Подожди, деточка, я сейчас прилягу, засну, а ты говори». Топтыгин будет сидеть и внимательно слушать, но вот помощи от него не дождёшься. А ведь у меня столько дел. Мне нужны помощники, потому что у нас много врагов. Первый враг – Чернильник. Он издаёт только «чернуху», то есть плохое. А пуще всего любит ложь и клевету. А у папы всё светлое, и папа любит правду, то есть всё то, что Чернильнику не подходит. У Чернильника только одна мечта, – чтобы над землёй поднялось чёрное солнце. Чтобы света белого никто не взвидел. А у папы совсем другие мечты, прямо противоположные. Он хочет, чтобы никто не голодал, и чтобы люди в тюрьмах не сидели. Чтобы у каждого был свой дом, сад и любимая работа. Второй враг – банкир Ласкин. Он маму поработил. Он думает, что за деньги всё можно купить. Он ошибается. Ласкин маму уговорил за детьми посмотреть, одурманил. А мама у меня слабая, доверчивая, верит негодяям. Но я её всё равно люблю. Я её верну и буду о ней заботиться. Третий враг – соседи Бунтовы, они хотят выжить нас из квартиры, выгнать на улицу. Потому что мы – жильцы «беспокойные». Папа с врагами бороться не хочет. Говорит, что эти враги – враги временные и не главные. А главные и постоянные – это равнодушие, которое помогает плодиться злу, беспечность и рассеянность, доводящие до нищеты. Папа так говорит: «Теряют люди драгоценный жемчуг – любовь. Забывают юношеские клятвы, сбиваются с верного пути. Надо спасать людей, пропадут, если их не спасти». А бабушка говорила, что спасётся только тот, кто сделается ребёнком. А как мне спасти родителей, как сделать их детьми, если их испортила, запутала взрослая жизнь. Они меня не послушаются, не услышат. У них нет времени на «детские глупости». Им нужно спешить, торопиться, они постоянно опаздывают. Их ждут «завистники, предатели, враги, которые годами не звонят, не зовут в гости», так называемые «бывшие друзья». А ещё я вижу то, чего никто не видит. Я об этом никому не говорю, так как все меня считают выдумщицей и ни одному моему слову не верят. А если и делают вид, что слушают, то только для того, чтобы меня не обидеть. Одним словом, притворяются. От мамы я знаю, что начала я говорить ровно в годик. Как год мне исполнился, так сразу и заговорила. Все удивлялись, глядя на меня. Я ещё нетвёрдо стояла на ногах, а говорила смело, уверенно, как профессор с кафедры. И задавала уйму вопросов. Отвечали мне всегда одно: «Вырастешь, – узнаешь». Своей любознательностью я ставила родителей в тупик. Неуёмной энергией и желанием жить приводила их в бешенство. Находясь в моём обществе, они комплексовали, ругались, а теперь – разошлись. Я осталась жить с папой, а мама ушла к банкиру. А до банкира и до папы у неё была первая школьная любовь. Мама любила настоящего пожарника. Он был героем, ездил по городу на красной машине с выдвижной лестницей, доставал людей из горящих домов, а больше всего он любил мою маму. Пожарный огня не боялся, он смело входил в горящий дом и говорил волшебные слова: «Огонь, огонь, не ешь меня». И огонь отступал. А потом он взял и сгорел. Всё из-за любви к своей соседке. Забыл маму, забыл волшебные слова и сгорел. И тогда уже мама нашла себе другого, – моего папу. Папа пил, курил, но имел идеалы. Сейчас папа подрастерял идеалы, но он всё ещё верен себе. А это, по словам папы, для писателя самое главное, если он хочет оставаться писателем. А папа очень хочет остаться писателем. А пока он мало пишет и много пьёт. А потом плачет и говорит, что это от стыда. Папа мечтает написать настоящую книгу и разбогатеть. Он говорит, что такая книга пишется пять-шесть лет, то есть столько, сколько я живу на свете. Это мне ещё одну такую жизнь прожить надо, чтобы дождаться его книги. Я ему сказала: «Пиши сказки. Сказки всем всегда нужны, с ними скорее станешь богатым и знаменитым». – «Нет, сказка мне не по силам, проще солнце с неба достать», – отвечал мне папа. Я поняла, что сочинять их ему трудно, а мне нисколечко, я бы сочиняла и сочиняла. Сначала сочинила бы сказку о том, как мы папу излечили от пьянства. «Посадили его в стиральную машину и крутили её три дня и три ночи, пока он не стал, как новенький. Затем в пещере у гномов достали самый красивый алмаз, а у рудокопов – золото и заказали у ювелиров такое красивое кольцо для мамы, что никакому банкиру не снилось, и мама вернулась к папе. И мы втроём, вместе с Топтыгиным, поехали на пароходе в путешествие вокруг земли. Путешествие длилось круглый год и на пароходе всегда было лето. Зима гналась за нами, а мы от неё убегали. А когда вернулись домой, то и дома уже было лето. И стали мы жить счастливо». Вот такие сказки сочиняю я каждый день, но никто об этом не знает. Скоро я пойду в школу, и начнётся для меня бессрочная каторга. Десять самых лучших лет будут выброшены из жизни. Так жила бы себе беззаботно. И кто это только придумал, что человеку обязательно надо ходить в школу? Тот, кто ходит в школу ни умнее, ни лучше не становится. А считать и писать можно выучиться и без уроков. В школе весёлых и умных людей превращают в глупых и злых взрослых. Там кругом обман. Говорят: «Ходи в школу, зубри учебник, и это принесет тебе счастье». Но это счастье не приносит. Не видела я ни одного школьника счастливым. Папа говорит, что в школу ходят не столько за знаниями, сколько за тем, чтобы стать взрослыми. А если я не желаю быть взрослой? Среди взрослых я тоже счастливых не видела. Кто кричит, кто плачет, кто водку пьёт и потом ходит, качаясь, по улицам. Все мучаются. А зачем они стали взрослыми? Ведь от этого же все беды. Женятся, разводятся, сами мучаются и мучают меня. Мама, когда жила с нами, говорила, что пить и курить – плохо. Уверяла, что курят и пьют только опустившиеся люди, которым наплевать на себя и на окружающих. Сама же вышла замуж за папу, который пил и курил. Где же логика? Где последовательность в словах и поступках? Когда я у неё спросила, зачем она вышла замуж за опустившегося, то она сначала разозлилась, сказала: «Посмотрю, какой у тебя будет». А потом сообразила, что говорит с ребенком, который ничего не понимает и стала оправдываться: «У него тогда были идеалы, достоинства, превышавшие табак и алкоголь». Вскоре после этого разговора мама взяла походный чемодан и уехала нянчить детей банкира Ласкина, хотя они старше меня. Моего мнения не спросили, не захотели даже слушать. Папа плакал, пил водку, кричал проклятия в пустоту. Соседи за стеной над ним громко смеялись, праздник пришёл на их улицу. Знаешь, дети никому из взрослых не нужны. Взрослые заводят детей только для того, чтобы под старость было кому стакан воды подать. А зачем им под старость стакан воды? Я не замечала, чтобы бабушка пила воду, всё больше чай с молоком да кефир. Если говорить начистоту, то и взрослые детям не нужны. От них одно беспокойство. Без них, конечно, ни в зоопарк, ни в кино не пустят, да и в магазине ничего не продадут. А больше они ни на что не нужны. И мне лучше всего тогда, когда в квартире остаюсь одна. Я придумываю себе необыкновенную жизнь, бегаю, играю, и мне хорошо. Словами этого не передать. А больше всего я люблю смеяться. Смеюсь постоянно, иногда вслух, иногда про себя. У меня легко и просто это получается. И всем, кроме мамы и папы, мой смех нравится, не кажется дурацким. Родители, наверное, думают, что я смеюсь над ними, над тем, что они на жизнь свою махнули рукой. А зачем махнули? И почему над этим смеяться неприлично? Я думаю, если смешно, то можно смеяться. Если радостно на душе, то нужно радоваться. А то стану, как родители и их бывшие друзья. Они не смеются даже тогда, когда очень смешно. Они разучились радоваться. У меня своя жизнь, я пока на неё не махнула рукой. А если говорить всю правду, то я ребёнком себя не считаю. В нашей семье скорее, папа и мама, – капризные, плаксивые, беспомощные дети. Они не знают, зачем живут и для чего им стоит жить. Сами же через слово об этом и говорят. А я знаю, зачем живу и для чего мне нужно жить. Знаю, но им не говорю, чтобы не раздражать. Никогда при них я не показываю себя взрослой. Хотят считать меня неразумным ребёнком, – пусть считают. Так спокойнее и им, и мне. А как оно на самом деле, вы знаете.

– Замечательное интервью, – подытожила Таня. – А как бабушка умерла?

– Моя мама помешана на чистоте. Постоянно всё протирает, постоянно моет руки. Когда бабушка умирала, их было в квартире двое. Бабушка позвала маму попрощаться и благословить. Мама сказала: «Подожди, сейчас руки помою, подойду». Помыла, вытерла руки, пришла к бабушке, а та уже умерла. Так мама и осталась без благословения. Всё это сама мама потом рассказывала со слезами на глазах. А с папой я всё пытаюсь побеседовать, поговорить по душам. Разузнать, – откуда, что, куда и где? Спрашиваю его о смысле жизни, а он молчит, как партизан на допросе.

– Теперь о тебе узнает весь мир, – сказала Таня и выключила диктофон.

Выглянув из комнаты, журналистка увидела Бунтова, сидящего на кухне. В её голове тотчас созрел коварный план. Спросив разрешения маленькой хозяйки, она достала из шкафа халат её мамы Аллы, надела его на голое тело, взяла полотенце и пошла умываться.

Из ванной комнаты Таня прошла на кухню и повесила полотенце сушиться на одну из натянутых под потолком лесок. И сделала это так, чтобы халат при этом распахнулся, как театральный занавес прямо перед носом Бунтова.

Что случилось с директором комиссионного, подробно опишем в следующих главах, а Таня тем временем, довольная произведённым эффектом, с разрешения Аникуши переоделась в одно из платьев Аллы.

Попрощавшись с девочкой, журналистка пошла к Лене-Танец, устроившей её на работу проституткой, за своей половиной от семиста долларов.

– С шестидесяти, – с порога поправила её подруга.

– Я сама видела, как за меня платили семьсот, – настаивала Будильник, которой не столько нужны были деньги, как важен принцип.

– Вот твоя тридцатка, – устало сказала Лена, протягивая деньги. – Забирай и проваливай, мне, чтобы хорошо выглядеть, надо выспаться.

Таня взяла три десятидолларовые бумажки, скомкала их в кулаке и бросила на кафельный пол у входной двери. Развернулась и побежала вниз по ступеням.

Лена подобрала американские деньги и закрыла дверь. Через минуту послышался новый звонок. На пороге снова стояла Таня.

– Давай их сюда, – приказала она так называемой Отоливе.

– Чего тебе давать?

– Жалкую тридцатку.

– Ты их на лестнице бросила, там и ищи, – спокойно, но твердо ответила Лена и захлопнула дверь перед носом подруги.

И сколько журналистка ни звонила, ни стучала в дверь, ей больше не открыли. Не зная, куда идти, Таня зашла в магазин за минералкой. И в отделе «Вино-воды» увидела такую картину.

Пожилая продавщица давала через прилавок десятилетнему мальчику две литровые бутылки водки.

– А донесёшь ли ты их, деточка? – спросила Будильник, опешившая от увиденного.

– Вот и я думаю, может, мне одну прямо здесь жахнуть? – смеясь, сказал мальчишка и, подмигнув продавщице, пошёл на выход.

– Что вы делаете? – обратилась Таня к женщине за прилавком.

– Но не сам же он будет пить, – успокаивала та. – Пить будут взрослые, солидные люди.

– Где ваше руководство?

– Дома.

– Говорите адрес.

– В тринадцатом дворе она живёт. В ближайшем к магазину доме, квартира номер один, – с готовностью продиктовала адрес бессовестная торговка.

«Что в головах у этих людей», – возмущалась по дороге Таня.

Она зашла во двор, увидела на торце дома номер, – «тринадцать, корпус один» и пошла вдоль дома к первому подъезду.

Продавщица, отпустившая спиртное мальчику, была матерью покойного Юрка Дерезы, а Доминику приходилась бабушкой. Внук ежедневно ходил к бабушке в магазин для моциона и приносил домой «взрослые товары», помогая тем самым маме.

Руководство магазина в лице Нины Начинкиной проживало в доме тринадцать, у которого не было корпуса. Следовательно, в первом корпусе Таня найти директора магазина не могла. Помотавшись по двору и расспросив жильцов во дворе, журналистка, наконец, позвонила в нужную ей квартиру. Каково же было её удивление, когда дверь открыл тот самый мальчик, которому продали водку. Он стоял на пороге с сигаретой в зубах и держал в руке бутылку пива.

– Родители дома? – спросила журналистка.

– А по мне не видно? – вопросом на вопрос ответил мальчик.

Только тут в голове у Будильник что-то щёлкнуло. Таня догадалась, что пришла в квартиру Нины Начинкиной и с ней разговаривает тот самый знаменитый Доминик, о котором говорил ей Ваня. Она решила взять интервью и у этого малолетнего уникума.

– Я – дочка Зины Угаровой, работаю в газете. Можно с тобой побеседовать? – спросила журналистка.

– Ну что ж, давайте побеседуем, – ответил Дереза, – проходите.

Таня говорила и вела себя лукаво. Доминик ей стал подыгрывать, притворяясь дурачком.

– Я беру интервью у всех гениальных людей, – сказала Будильник. – Почему вы на меня не смотрите?

– У меня такой пронзительный взгляд, – отвечал мальчик, – что я даже боюсь смотреть на своё отражение в зеркале. Причина только в этом. Только поэтому не смотрю в глаза людям. Смотрю в сторону, в пол, в потолок или сижу в темноте, закрыв глаза, притворяясь, что сплю.

– И что же вы видите в своих снах?

– Что вы – моя жена, – предельно искренно солгал Доминик.

Таня засмеялась.

– Выходите за меня замуж, – подтвердил свои слова Дереза предложением руки и сердца. – У меня есть то, что для любой женщины самое важное в будущем муже.

– И можно узнать, что это? – еле сдерживая смех, спросила девушка.

– Это – тайна.

– Жаль.

– Но вам я её открою. Это – справка, освобождающая от службы в армии. Всякая жена дорого бы заплатила, чтобы её муж имел такую справку. А у меня она есть.

– Откуда?

– Мама купила.

Таня рассердилась и позабыв, что беседует с десятилетним мальчиком, стала грубить.

– Думаю, она бы вам и даром досталась, обратись вы к врачу.