Читать книгу "Тринадцатый двор"

Глава 21
На ловца и зверь бежит

1

Отдежурив вторую смену в Нинкином магазине, Миша направился в лесопарковую зону. Будучи ребёнком, он часто ходил туда с родителями, они вместе сидели на скамеечке, читали книги. Повзрослев, с закрепленной на багажнике велосипеда шахматной доской, Каракозов отправлялся в лесок один. Доезжал до павильона «Шашки-шахматы» и просиживал за игрой с пенсионерами допоздна.

Ещё вчера Михаил приходил сюда с Ниной и Василием, играл в бадминтон. Сегодня пришёл он в лес без ясной цели, но с явным желанием что-то нехорошее с собой сделать. Интуитивно ища приключения, Каракозов направился в сторону от центральной дороги, в самую чащу.

Говоря о лесопарке, понятие «чаща» – есть понятие относительное. Стоит только сказать, что в эту «чащу» хулиганы приволокли скамейку с центральной прогулочной дороги, и всё станет ясно.

То есть Миша сознательно побрёл в ту часть парка, где собиралась всякого рода шпана, где выпивали горячительное и горланили, чувствуя себя, как в настоящей тайге.

В детстве у Каракозова от хулиганов была только одна защита, – трогательное непонимание их преступных намерений. Надо заметить, что не только в детстве, но и в подростковом возрасте это ему часто помогало. Его оскорбляли, – он не оскорблялся, задирали, а он искренно не мог понять сути предъявляемых ему претензий. Не за что было шпане зацепиться, так и оставляли в покое. Но на этот раз всё было иначе. И он был не тот, да и хулиганы не те.

Устроившись в магазин к Начинкиной, Миша был осведомлен о свалившихся, откуда ни возьмись, бандитах. И, находясь на ночных дежурствах, побаивался их нападения. К тому же налаживалась жизнь, хотя бы внешняя её часть. Побаивался, но не показывал вида. Играл роль защитника. А сегодня, заметив бандитов в лесу, даже обрадовался им, как какому-то исходу. У него даже вырвалось:

– На ловца и зверь бежит.

Он подошёл к молодым людям, которые только разлили по пластиковым стаканчикам водку, и спросил:

– Так это вы – наши гости незваные? Угостили бы дяденьку.

Миша говорил свободно и легко и сам себе удивлялся. Настолько незнакомый голос и незнакомые слова звучали из его уст, что впоследствии, вспоминая случившееся, Каракозов дрожал, как при сильном ознобе.

– А деньги у дяденьки есть? – спросил самый старший из них.

Физически крепкие ребята больше играли в бандитов, нежели были таковыми. А перед ними стоял человек, на тот момент вышедший за все рамки самосохранения, готовый каждую секунду расстаться с жизнью. Не только не страшащийся смерти, а находящийся в поиске таковой.

Весь этот ужас Каракозов нёс с собой, и всё это ощущалось окружающими на животном уровне.

Ужас, паника, непроизвольные сокращения мышц кишечника, желание бежать, куда глаза глядят, – всё это в процессе общения с Мишей лжебандиты ощущали на себе.

– Деньги? – спокойно спросил Каракозов. – Есть.

– Давай сюда.

– А сколько давать?

– А все давай, – с нервным смехом сказал здоровяк.

– Ты на брата моего покойного похож, – доставая деньги, заметил Миша. – Тоже думал всё только о себе, тащил деньги у матери, у меня. До тех пор, пока я ему хорошенько не стукнул.

– Стукнул? – переспросил здоровяк, недоверчиво рассматривая субтильную фигуру Профессора и вместе с тем протягивая руку к деньгам. – Это как?

– Да вот так! – ответил Миша и без замаха, без напряжения, ударил собеседника ногой в пах.

Никто этого не ожидал. Раздался хруст. То ли попятившийся лжебандит наступил на ветку, то ли в паху у него что-то сломалось. Здоровяк карикатурно смешно согнулся пополам, сделался похожим на живой угол. Спесь ушла, лицо искривилось в гримасе страдания. Миша засмеялся сатанинским, замогильным голосом и стал приговаривать:

– Подходили к козлику серые волки. А он им копытцем – в пах. А у них в паху – чтой-то – хрусть!

При этом он бил своими тяжёлыми «скороходовскими» полуботинками согнувшегося лжебандита по лицу, как в фильмах это делают злодеи перед тем, как убить свою жертву.

Каракозов бил его с наслаждением, пользуясь тем, что здоровяк еле стоит на ногах и не может разогнуться, до тех пор, пока лжебандит не свалился на землю и не затих.

А что же товарищи здоровяка? Они самым постыдным образом бежали. У них и сомнения не возникло в том, что у этого разбойника есть и нож, и пистолет, и кровавая цепочка жертв, тянущаяся за ним. А главное, у него были все права на ту территорию, которую они пришли «завоёвывать». Ибо так ведут себя только хозяева или люди отпетые, конченные, которым нечего терять. Несмотря на свой грозный вид и вызывающее поведение, бандитами они всё же не были.

Миша спрятал деньги, которые так и не отдал. Выпил водку из оставленного кем-то из троих пластикового стаканчика, стоящего на скамейке. И с бутербродом в руке, который лжебандиты соорудили за минуту до встречи с ним, направился решительной походкой домой.

Что будет делать он дома, – этого Каракозов не знал, всё произошло само собой.

Он вошёл в квартиру, прошёл в комнату Майи, посмотрел на жену и на дезертира. И ничего не сказал мирно беседовавшим людям, только засмеялся. Но смех этот низкий, демонический, произвёл поразительный эффект. Влад выбежал на балкон, перелез через ограду, спрыгнул вниз, благо, был второй этаж и бегом помчался в подвал к Василию.

Жена Миши Профессора Майя с перепугу забежала в ванную комнату и прямо в одежде залезла в наполненную ванну с замоченным бельём, пытаясь укрыться, пряча голову под водой.

Михаил Андреевич бережно её оттуда достал и долго, мокрую, носил на руках по комнате. Они оба плакали. Миша Профессор от тяжёлой ноши чуть живот не надорвал, а жену простил.

Через час после случившегося в подвал к Василию пожаловал Каракозов и посулил Сморкачёву фальшивые документы.

– То есть подготовку к институту не обещаю, а с документами мы решили тебе помочь. Жена обратилась с этим вопросом к брату, – он у неё влиятельный человек, в друзьях у него вся районная милиция, включая начальника паспортного стола, – сказал Миша Профессор, глядя на Влада победителем.

Грешнов поразился увиденному и услышанному. Он отвёл Каракозова в сторону и спросил:

– Ты жену простил?

– Она сказала: «Да. Было. Но без проникновения». Я ей верю.

– Без проникновения? – переспросил Василий. – Ты – святой!

Все захохотали: и Вася, и Никандр, и Влад, и попугай Женька. На этот раз хохотал вместе со всеми и Миша, будучи совершенно счастливым.

А что же лжебандиты? Те двое, что побежали от Каракозова, не чувствуя земли под ногами? Выскочив из леса и заметив милицейский патруль, они кинулись к сотрудникам правоохранения, как к своим спасителям. Подобрав в лесочке их старшего с разбитой физиономией, всех троих доставили в райотдел милиции. Там лжебандиты наперебой стали жаловаться подполковнику Евгению Николаевичу Познякову, к которому их привели. Говорили, что в Москве их все обманывали, даже купленные ими проститутки оказались своими, чуть ли не соседями. Дома бесплатно ими пренебрегали, а в столице пришлось деньги за них платить. А у этих проституток, как выяснилось, «день красной армии», да они, ещё узнав, что с ними спят земляки, стали просить себе денег на хлеб, мотивируя это тем, что сутенёр их обманывает, денег не платит.

Выяснив, что лжебандиты из Медыни, Евгений Николаевич пригорюнился. У него, в Варваровке, был дом родительский, жила мать-старушка. Строители, подрядившиеся помочь родительнице залатать крышу, были тоже из Медыни. Взяли деньги вперёд, мать им поверила, и ничего не сделали.

Позняков смотрел на ребят, как на возможных обманщиков.

Тут принесли бейсбольную биту, которую нашли в багажнике их машины.

– А это для чего? Людей калечить? – гаркнул подполковник.

– В фильмах эту лапту показывали, – залепетал самый младший лжебандит. – В городе работы нет, в селе – нет. По телевизору показывают, как бандиты хорошо живут, спят с красивыми проститутками.

Все трое расплакались.

– Мне противно на них смотреть, – сказал Позняков. – Уведи их, Палыч, и запри.

2

Когда Миша Профессор ушёл, Василий в назидание подёргал Влада за ушкό и сказал:

– Теперь одно ухо у тебя будет длиннее другого.

– Длиннее? – испугался Сморкачёв.

– Ну, конечно, короче, чем у осла, – попытался шуткой успокоить его Василий.

– У нас у всех короче, чем у осла, – убеждённо сказал вернувшийся из магазина Никандр, явно имея в виду не уши.

Василий на это ничего не ответил. Но молчание его продолжалось недолго.

– Обо всём судишь, Уздечкин, с ходу! – заорал Грешнов. – Не слышал, о чём я говорил.. И потом, откуда у тебя такая уверенность? Ты что, подглядывал за мной в дýше?

– Я что, Василь Данилыч, я не претендую. Пусть у вас длиннее, чем у осла.

– У кого это такое счастье? – смеясь, спросил зашедший в подвал Гриша Бунтов. – Не поверю. Не может такого быть.

– Вот и я говорю, – ободрился Никандр, но взглянув на руководителя, мгновенно исправился, – разве что у Василь Данилыча.

Бунтов с интересом обмерил взглядом Грешнова и ввернул, смеясь:

– То-то он широкие штаны предпочитает.

Вечером, ложась спать, Гриша сказал жене:

– А у Васьки-то, оказывается, огромный.

– Ты откуда знаешь?

– Да при мне нагишом по подвалу ходил.

– Ну, надо же. А Нинка ничего об этом не говорила. Она бы не выдержала, похвасталась.

– Начинкина на вид простая, якобы всё выбалтывает. Видишь, в главном умеет и промолчать.

– Ну, надо же, – Зинаида села в постели. – Сразу весь сон пропал, лучше бы ты мне об этом не говорил. Теперь буду Нинке завидовать.

Угарова встала, достала из буфета бутылку коньяка, взяла сигареты и прямо в ночной рубашке пошла на кухню.

Через полчаса вернулась пьяная, зарёванная. Легла в постель и, ища защиты, забралась к мужу «под крылышко».

Бунтову было приятно, что жена завидует, злится и плачет. «Так рождаются мифы и сплетни», – подумал он, засыпая.

Проснулся Гриша в ночѝ и стал плеваться. На вопрос жены: «приснилось что?» Бунтов не ответил.

Гриша пошёл в ванную, умылся, потёр зубной щёткой язык и задумался.

«Что же это такое?», – негодовал про себя Бунтов, – «то клоуном на велосипеде по арене до седьмого пота, то…». Он даже не хотел вспоминать того, что ему приснилось, но сон был так близок, что деться от него было некуда.

Ему приснилось, что он был в гостях у Нины. Раздевшись догола, услышал шаги Василия, идущего по коридору. Грешнов, ради шутки, изо всех сил топал ногами и кричал: «Слышите шаги командора?». Бунтов выпрыгнул в окно, благо, первый этаж. А как идти домой голому? Тут же, у подъезда, овчарка Василия Берта. У неё течка, на неё надет памперс. Поверх бумажных – трикотажные женские трусы, красные, в белый горошек. Завершало наряд Берты зимнее женское пальто с меховым лисьим воротником. Во сне ничему не удивляешься. Гриша на четвереньках подобрался к Берте, чтобы позаимствовать её пальто. А тут вдруг, откуда ни возьмись, появились огромные косматые кобели, настоящие волкодавы, которые злобно рыча, не подпускали его к своей подруге. Дескать, соблюдай очередь. Он стал объяснять кобелям, что, собственно, сама Берта ему не нужна, а совсем даже наоборот, он хочет помочь им снять с неё защитные «доспехи». Одной рукой он стал стягивать с Берты трусы, а другой – расстегивать пуговицы на пальто. Воспользовавшись тем, что псы ему поверили и перестали рычать, он вдруг приблизился к Берте и лизнул её. В этот момент Гриша проснулся.

– Лизать-то зачем стал? – вырвалось у Бунтова в сердцах.

Дверь в ванную приоткрылась, заглянула Зина.

– Ласкину, что ли, зад лизал? – смеясь, спросила супруга.

«Рассказать?», – мелькнула мысль в голове у Гриши. – «На смех поднимет, посмешищем сделает».

Он прополоскал рот, сплюнул и пошёл спать.

«Не пронюхал ли о том, что я с Борей?», – подумала Зина. – «Да нет, не то».

3

Журналистка Таня Будильник, после того, как на неё накричал Гаврилов, окончательно потеряла ориентиры. Сначала – коварный обман старшей сестры, потеря волос, затем зашла в магазин повидаться с матерью, вместо неё попала на Бунтова с его грязными притязаниями.

Собственно, пожаловаться на директора комиссионки она и пошла к своему товарищу по «школе для дураков». Не к Ване же идти, которого оклеветала. А Гаврилов накричал и прогнал. Ей бы разобраться в причинах такого отношения к ней, но она об этом не думала.

Интуитивно ноги принесли её в медцентр к Мартышкину. Валентин Валентинович разрешил ей остаться в кабинете, переночевать на топчане. Напоил её горячим чаем, и она в него влюбилась. Влюбилась искренно, по-настоящему, и это чувство спасло её. Любовь дала ей силы жить, вернула смысл таким простым, обыденным делам, как умыться, попить чай. Стало легче.

Таня ощутила жгучее чувство стыда, за то, что оклеветала Ивана Даниловича, унизила Серёжу Гаврилова, пользуясь тем, что нравилась ему. Она на глазах взрослела, становилась другой. Даже на родителей стала смотреть иначе. Ещё вчера она их ненавидела, желала матери смерти, а отцу – гореть в аду веки вечные, за то, что бросил её, оставив одну. Теперь появилось к ним новое чувство, похожее на жалость. Ей показалось, что после всех этих новых, правильных мыслей у неё и волосы на голове снова отросли. Она поймала себя на том, что постоянно гладит бритое своё темя ладонями.

От Мартышкина она ничего не хотела, даже взаимной любви. Ей просто в ту секунду надо было знать, что есть такой человек, который достоин любви, которого она любит. Любовь согревала сильнее солнца, разрешала жить. С ней можно было ходить по земле, радуясь наступающему дню. Она догадывалась, что есть люди, которым любовь не нужна, которые живут, благодаря чему-то другому. Но она жить без любви не могла. С этими мыслями она сладко заснула.

Убедившись, что журналистка спит, Мартышкин позвонил Наталье и рассказал, какие у него гости в медцентре.

– Таня – ребёнок, – говорил Валентин Валентинович счастливым голосом. – Запуталась совсем. Говорит, что влюбилась в меня. А я, благодаря ей, изменил свой взгляд на медицину, словно глаза у слепого открылись. Оказывается, это не только средство для наживы и предмет для анекдотов. Мы, оказывается, можем ещё и пользу людям приносить. Главное, что они в это ещё верят. Я ей – со всем цинизмом о том, что перед тем, как скальпель даже в хладный труп вонзить, ты должен шкуру слоновью, непробиваемую, нарастить, а она мне – о высоком, великом предназначении врача помогать страждущим. Я ей – о том, как истопника представлял больным как своего коллегу. а она мне – о долге врача. Восхитительная девушка!

– «Восхитительная». Слушаю тебя, а все мысли мои – о собаке. Весь день слоняется по двору, как бездомная.

– Берта?

– Ага. Муж бездомный, собака бездомная. Может, это я во всём виновата?

Глава 22
День города

1

День города последние пять лет отмечали шумно, а тут – круглая дата, Москве восемьсот пятьдесят лет. В парках и в людных местах установили сценические площадки. С этих сцен пели приглашённые артисты, веселили и развлекали публику конферансье. Установили дощатую сцену и во дворе дома номер тринадцать, где жили наши герои. Развесили гирлянды из белых, синих и красных лампочек.

Как и обещала Нола, к Юре Грешнову на праздник прилетела дочь из Америки в сопровождении матери.

Алла Дубровина с мужем Костей и своим гениальным отпрыском Аникушей прохаживалась среди гостей. Лев Львович сдержал слово, – отпустил её повидаться с ребёнком, с тем уговором, что она вернётся к его близнецам.

Василий был навеселе. Находясь в бутафорской форме полковника милиции, он трижды забирался на сцену, отбирал у конферансье микрофон и вводил отдыхающих в заблуждение.

Когда микрофон оказался у него в руках в первый раз, Грешнов объявил, что Мэр столицы, Юрий Михайлович Лужков, пообещал с минуты на минуту подъехать.

Через некоторое время Василий опять оказался на сцене. На этот раз он сообщил следующее:

– По уточнённым данным, Мэр едет к нам с Президентом. Так что просьба – не расслабляться.

Когда в третий раз Василий выбежал к микрофону, то слушавшие его люди и предположить не могли, чего ещё от него ждать, какие слова он скажет. Но слова у Грешнова нашлись.

– Только что сообщили, – Василий пальцем указал на небо, – что у больших людей большие планы. Звонил «Сам», просил передать, что всех помнит и любит, но на данный момент просто не может к нам вырваться. Да здравствует наш любимый город Москва! Да здравствует Президент Борис Николаевич Ельцин! Да здравствует наш Мэр Юрий Михайлович Лужков!

Все громко и согласно кричали «Ура!» и хлопали так дружно, как будто и в самом деле верили Василию.

После столь бурных приветствий ряженый полковник сделал знак музыкантам, и во дворике зазвучала всем знакомая мелодия. Василий запел:

– Я по свету немало хаживал,

Жил в землянке, в окопах, в тайге,

Похоронен был дважды заживо,

Знал разлуку, любил в тоске…

Гимн Москвы все подхватили единодушно и пели с удовольствием.

На праздник в свой двор заглянул и Лев Львович. Его сопровождали начальник районной милиции подполковник Евгений Николаевич Позняков и депутат Тит Молотилов, председатель комиссии по культуре в Московской городской Думе.

– Кто это? – спросил депутат, глядя на эксцентричного полковника милиции, хозяйничавшего на подмостках.

– Это товарищ из Главка, – нашёлся Позняков и, перемигнувшись с Ласкиным, проводил Молотилова в машину.

Насмотревшись на счастливую смеющуюся Аллу, целующуюся у всех на глазах с неудачником-мужем, на танцующего в милицейской форме Василия, у Ласкина сдали нервы. Он стал кричать на Познякова, мирно попивающего коньяк из металлической карманной фляжки.

– Наведи порядок, Женя! У тебя на улицах полно деклассированного элемента. Невольничий рынок открыли, путанами по ночам торгуют. Я же тебя лично просил, чтобы никакой грязи не было. Почему этот клоун безнаказанно разгуливает в форме полковника милиции? И он ведь не один, у него в банде и цыгане, и дезертиры. Теперь ещё и старший брат его вернулся, профессиональный убийца. Твоя обязанность – защищать мирных граждан, даже таких, никому не симпатичных, как я. Поддерживать порядок на вверенной тебе территории и осуществлять профилактику преступлений. Да-да! А не коньячок из фляжечки..!

– Так я пойду? – пряча фляжку и воспринимая слова Ласкина, как приказ, уточнил Позняков.

– Пойди. И наведи порядок, – подтвердил приказание Лев Львович.

Подполковник сел в служебную машину и водитель, слышавший, как «распекали» шефа, без вопросов повёз его в райотдел милиции.

Всем, приходившим во двор, наливали. Стояли покрытые пластиком квадратные столики из древесностружечной плиты на кривых металлических ножках, оставшиеся в наследство от времен Советского Союза. На них и пировали. Нашлись щедрые спонсоры всего этого пиршества. Оставалось только выделенные средства освоить, то есть пропить, проесть, прогулять. В приготовлении угощений принимали действенное участие повара ресторанов «Корабль» и «Каблучок».

Василий впоследствии не без гордости заявлял, что на празднике было выпито десять трехсотлитровых бочек спирта, разбавленного ключевой водой.

Когда Мартышкин в беседе за столиком стал всех уверять, что Ельцину пришил собственное сердце, Василий поведал о том, как служил капитаном речного буксира, чистящего по весне Москву-реку от мусора, и его радист поймал сигнал «SOS» от терпящего бедствие в водах Атлантики американского танкера «Блэк Джек». По закону флотской солидарности на своём буксире через каналы, проливы и моря он вышел в бушующий океан, поборолся там с девятым валом, победил гигантского осьминога, вспорол брюхо акуле-людоеду, утопил свой буксир, но чудом спасся, и домой был доставлен говорящим дельфином. После списания на берег устроился машинистом прогулочного паровоза на ВДНХ. А дельфина, перенесшего операцию по разделению хвоста и превращению оного в человеческие ноги, взял к себе кондуктором. И на этом паровозике из ВДНХ проехал всю Байкало-Амурскую магистраль с остановками в Тынде и так далее.

А так как Василия в форме полковника милиции слушали, не останавливая, даже наоборот, поощряя своим смехом, то он совершенно освободился от уз совести и здравомыслия.

Грешнов застегнул на кителе все пуговицы и сообщил слушателям, что указом Президента РФ за особые заслуги перед Родиной ему присвоено звание генерал-майора внутренних дел и внешних сношений. Попросил всех за это выпить.

Был на празднике и Павел Терентьевич. Распробовав принесенную Василием самогонку, он всё бегал за ряженым полковником, кричал ему в ухо, чтобы тот её не разбазаривал.

– У меня её много, -успокаивал его Грешнов. – В трехлитровые банки закатана.

– Пойдём, дашь мне одну банку, – потребовал Огоньков. – И я от тебя отстану.

Вошли в подъезд, стали подниматься на четвёртый этаж в квартиру Василия. Грешнов, не торопясь, шёл впереди, говорил себе под нос:

– Не жилось, как прежде. Был я природным человеком, с весны уходил на Москву-реку, и до самой зимы меня не видели. Любил я речку, лес, жизнь любил. А в этот год всё лето в подвале просидел. Понимаешь, дед, есть люди, которые любят жизнь до гробовой доски, что бы с ними ни делали. А есть такие, которые только родились, а уже жизнь ненавидят. И она, разумеется, платит им той же монетой. Люблю я беззлобных, безобидных. Подвига не совершат, но и подлости не сделают.

– Живее ступай, – прикрикнул Павел Терентьевич. – Молодой парень, а плетёшься, словно ведут на расстрел.

– А куда мне торопиться? – смеясь, спросил Василий. – Вся жизнь впереди.

– У тебя – впереди. Ну, а мне-то спешить надо, – так же, полусерьезно, полушутя, заметил Огоньков.

– Нá ключи. Беги. Авось, угонишься. Двадцать пятая квартира. Как войдёшь, – первая дверь направо, прямо на полу стоят. Собаку не бойся, не тронет.

Когда Павел Терентьевич, звеня ключами, убежал вперёд, Василий тихо, себе под нос, буркнул:

– А жизнь-то, поди, зря прожил.

И неожиданно для себя услышал долетевший через два пролета крик старика:

– Я ничего не упустил, и жизнь не прожил зря!

Василий покраснел.

2

Пришёл взглянуть на шумное веселье и Борис Борисович Бурундуков, принёс с собой и поставил на праздничный стол литровую баночку мёда.

Обнимая его, Василий говорил:

– Борисыч, не помни зла. Бес попутал, давай мириться.

Помирившись, Василий затеял с ним диспут на религиозную тему.

– Борисыч, я просто уверен в том, что окончательное прощение Бога узрю, – с ходу ошарашил Грешнов.

– С чего вдруг в тебе появилась такая уверенность? – рассеянно спросил Бурундуков. – Из-за того, что фальшивый мундир на себя надел?

– Бог есть любовь. Согласен? А любовь, по определению, не может губить. В конце концов, боженька не сможет не простить такого разгильдяя, как я. С высоты вечности всё простится и забудется.

– Да, нам-то готовы всё простить, – волнуясь, заговорил Борис Борисович, не любивший разговоров праздных, к тому же на религиозную тему.

– Давай, посмотрим на это иначе, – влез в разговор подошедший к их столику Лев Львович. – Поговорим не о божьей любви к тебе, а о твоей к Богу. С этой точки зрения возможно ли прощение?

– И что же мы увидим? – начиная волноваться, поинтересовался Василий.

– Увидим, что никак не возможно. Моё сознание, например, не может допустить, что есть спасение или, как ты говоришь, «окончательное прощение» без твоих усилий, то есть без ответной любви к Богу.

– Маловер вы, Лев Львович. Не обижайтесь. Ну, неужели вы и в самом деле думаете, что у Бога не хватит сил для того, чтобы заставить меня Его полюбить?

– Не могу допустить мысли, что Бог принудит кого-то к любви. Отсюда делай вывод.

– Какой?

– Может статься, что Божья безмерная любовь останется без ответной любви созданной им твари.

– Какой твари?

– Без твоей любви, Вася. А это значит, не спасёшься. Из-за духовной лени своей не узришь «окончательного прощения».

– Ты объясни без зауми. Почему это так?

– Ты создан свободным и волен сам выбирать, какой дорогой тебе идти. Чтобы, как ты говоришь, «силой принудить», Бог должен был бы отнять у тебя свободу, то есть перестать быть любящим. Бог даёт то, что человек сам для себя избирает и не оправдывает неправду.

– Что ты говоришь? А где твоя любовь к ближнему? Правда – неправда. Где любовь в твоей правде? Где он, Бог, в твоих словах, если после разговора с тобой я делаюсь злой, – рявкнул Василий и отвернулся от Льва Львовича.

– Пойду я, Борисыч, – обращаясь к Бурундукову, процедил сквозь зубы Грешнов, – а то опять поругаемся.

Не успел «полковник» отойти от столика, как на него налетел Сергей Гаврилов по прозвищу Самоделкин.

– Ну вот, тут как тут и слуга дьявола.

– Ты это, Вась, чего?

– А что ты обижаешься? Известно же всем, что коммунисты Бога ненавидят. Раньше они этого не скрывали, гордились этим.

– Это было давно. Коммунист сейчас другой. Мы в данный момент против поднимающего голову неонацизма и за социальную справедливость. А дьявол у нас с тобой общий, – дядя Сэм.

– Дядя Сэм всегда им был и останется. Вы за это его и ненавидели, что суть у вас с ним общая.

– Ты, Василий, что-то не в духе.

– Да Ласкин «завёл». Из-за него вот, и с тобой лаюсь. Надо срочно залить, затушить мировой пожар. Будешь мировую?

– Ты же знаешь, что я не пью. Мать говорит, что я и без водки дурак. Я могу выпить с тобой, но только один раз.

– Это как? Объяснись.

– По стакану разом выпьем, – и всё. Повторять уже не будем. Согласен?

– Постой, – добрея на глазах, произнёс Грешнов. – Так ты, значит, ставишь мне условие? Бросаешь вызов? Ну, что же, мы принимаем этот вызов.

Сергей и Василий засмеялись.

Они взяли бутылку водки, стаканы, – разлили и выпили.

Закусив помидором, Грешнов поцеловал собутыльника и молча пошёл в сторону музыкантов, стоявших у сцены.

– Вот, выпил, и непонятно, зачем. Не пьянею, – рассуждал сам с собой Сергей, после того, как Василий его оставил. – И зачем люди пьют?

Гаврилов остановил спешившего к Ласкину Ивана Даниловича и стал рассказывать ему о том, как переоформлял он квартиру с тётки на себя. Каких трудов ему это стоило.

– Смысл в чём? – говорил Сергей. – Надсмехаются над народом. Это коснётся и тебя. Всё, как сто лет назад. Убогие, больные полиомиелитом, ходят в прислужниках у смеющихся нотариусов. Я им: «Хочу оформить договор о дарении. Что нужно для этого?». В глаза хохочут. Всё полностью захвачено. Не знаешь, с чего начать. А они и диктуют условия жизни, заставляют приносить такие документы, которые тебе не нужны. Это для того, чтобы ты побегал. Например: «Согласие попечительского совета», «Справку о том, что нет на квартиру ареста», «Оценочную стоимость», то есть выписку о том, сколько стоит твоя квартира. А потом оказывается, что ничего этого не надо. И за всё вымогают деньги. Все конторы располагают в узких помещениях, где нельзя свободно дышать. То есть специально измываются. Люди приезжают к четырём утра, записываются, чтобы попасть к десяти. Справок много, но если ты богатый, то платишь нотариусу, даёшь доверенность, и он всё делает. Но приходят же старики с инсультами, инвалиды, – там же многие и умирают. Один инвалид говорит: «Ну, как же? Все эти бумаги мне выдали государственные органы». Смеются: «Видите, государственные органы совершили преступление». Я не выдержал и вступился, сказал им: «Что же вы к инвалиду претензии предъявляете? Разбирайтесь с государственными органами».

Гаврилов осекся и потупил взор.

– Ну, и что дальше было? – спросил Ваня.

– Ужас! Мужик обиделся не на них, а на меня. Говорит: «На каком основании… Кто дал вам право обзывать меня инвалидом?». В общем, ужас!

Артисты с дощатой сцены запели популярную песню «Бессаме мучо».

Гаврилов, на ровном месте вдруг потерял равновесие, схватился за берёзу, росшую во дворе, судорожно обнял её и сказал Ивану Даниловичу:

– Поклонись за меня Василию. Руку ему за меня поцелуй. Наконец, цапануло. Хорошо-то как! В психушке всё сульфазином кололи.

– Тебе плохо? – спросил Грешнов.

– Мне хорошо, как никогда, – ответил Гаврилов. – Отойди, я хочу поплакать.

И не дожидаясь, пока Иван Данилович от него отойдёт, он стал безутешно рыдать.

– Я не слуга дьявола! Не сатана! – кричал Сергей. – Я за социальную справедливость!

Ваня подошёл к Ласкину и попросил у него денег на билет до Симферополя.

– За помидорами поеду, – сказал Иван Данилович.

– Один? – уточнил Лев Львович, доставая деньги из кармана брюк.

– Один. Всё, что про меня говорят, – это неправда.

– Я знаю, – успокоил его Ласкин. – Сегодня же и езжай. Хороший человек должен заниматься добрыми делами. О билете я похлопочу. Возьму два, на всякий случай.

Василий, тем временем, натолкнулся на компанию, состоящую из его жены Натальи, брата Юрия и двоюродного брата Кости Дубровина.

Выпитый с Гавриловым стакан и ему вышел боком.

«Полковник» тотчас, без предисловий, накинулся на Костю.

– У тебя много недостатков, – сказал он двоюродному брату.

– Например? – поинтересовался Дубровин, смущенно опустив глаза.

– Ведя беседу, ты неспособен в разговоре поставить точку там, где следует. Не можешь встать и уйти, где это необходимо. Всегда чего-то ждёшь, тянешь. Смотреть со стороны – выглядишь неглупым, а впечатление о себе оставляешь превратное. И машина твоя вся завешана бубенчиками, как цыганская кибитка. А в бардачке вместо карты дорог, – Карла Маркса небритая. Это же автомобиль, в конце концов, а не школа марксизма-ленинизма. Шесть мешков еле увезла, думали, сдохнет.

– Ты путаешь меня с Гавриловым, – сдержанно улыбаясь, поправил брата Костя.

Василий, как близорукий, приблизил своё лицо к Костиному, внимательно его рассмотрел, как бы спрашивая взглядом: «А разве ты – не Гаврилов?», но тотчас сориентировался и продолжал:

– И смотришь на всех пристально. То есть, я хотел сказать, высокомерно. А ведь так вести себя нельзя. Это я говорю потому, что ты брат мне. Другой смолчит, а за спиной посмеётся. Да-да, Костя, не улыбайся. У тебя такой взгляд, что даже пролетающие мимо птицы падают на землю от разрыва селезёнки.

– С чего бы у них селезёнки лопались? – вмешалась Наталья. – Птицы сивуху не пьют.

– Вот. Не пьют, а от его взгляда прямо в воздухе лопаются. Одни перья у них остаются, и как снег среди лета, прохожим на головы падают. И ещё. Когда в ванной по утрам принимаешь душ, ты, Костя, поёшь.

– Это-то ты откуда знаешь? – захохотала Наталья, совершенно себя не сдерживая. – Ты где напиться успел? Я таким тебя никогда не видела.

– Да-да, моешься и поёшь. Что это за привычка такая? Так, Костя, воспитанные люди себя не ведут.

– Откуда ты всё это взял? – поинтересовался Дубровин.

– Соседи на тебя жалуются.

– Тебе?

– И мне в том числе. А как ты хотел? Времена такие, – все на всех жалуются.

Василий замолчал, насупился. Наталья стала продолжать свой рассказ о том, как поступала она в «первый мед».