Читать книгу "Тринадцатый двор"

Глава 12
Ваня Грешнов и Люда Цветкова

После зарядки на берегу Ваня побежал кормить деда, жившего отдельно в однокомнатной квартире нового девятиэтажного блочного дома.

Неторопливо вкушая пищу, Пётр Кононович попросил искупать и побрить его.

Раздался телефонный звонок.

– Не поднимай трубку, – сказал хозяин квартиры, – это Васька беснуется. Или подними, скажи, что у меня нет сил с ним разговаривать. Соври, что я болен.

Действительно, звонил брат Василий.

– А я думал, трубку поднимет Костя, – голосом человека, затаившего обиду, сказал он. – Дед, что же, совсем не хочет со мной говорить?

– Плохо себя чувствует, – передал Ваня слова деда.

– Сколько помню себя, Кононович всегда плохо себя чувствовал. Всю жизнь на чужбинку. Андреича, отца нашего, укатал. Заставлял его больного с температурой встречать себя, таскаться на Курский вокзал. Теперь вы с Костей у него в холуях. Ты, смотрю, жизнь свою молодую деду посвятил. Не переживай, он ещё и тебя переживёт. Да-да. Всех похоронит, а перед этим пахать на себя заставит. Но ты когда-нибудь слышал, чтобы дед наш на кого-то работал? Кому-нибудь помогал? Всегда всё делает за чужой счёт. А за чужой счёт легко быть добрым.

– Я не могу долго говорить, – постарался недовольным тоном пристыдить брата Ваня. – Что-то хочешь деду передать?

– Да. Передай, чтобы жил он как можно дольше! – злобно выкрикнул Вася, но тут же спохватился, куда всё зло девалось, и заговорил тихо, мирно, по-деловому. – Ведь он общается весьма бодрым голосом. Очень бодрым. Замечательным голосом. Но при этом говорит: «Ничего не слышу, ничего не знаю. Разговаривайте с Костей или Ваней». Ну, ради Бога, я не против. А я ещё подумал: «Неужели ты будешь у деда?». Решил проверить. Да. Точно. Ты.

– Мы с Костей – через день. Деду сейчас нужно, чтобы ежедневно кто-то был рядом.

– Ну ещё бы. Ему надо. Он любого похоронит, но главное, ему надо. Сколько помню себя, – умри, но деду надо. Закопайся в могилу, но Кононовичу подай.

– Вась, мне его ещё мыть и брить, – намекая на то, что разговор надо заканчивать, заметил Ваня.

– Во-во! Давай! Хорошенько ему всё помой! – крикнул Вася и бросил трубку.

После этих слов брата Ваня вспомнил комическую сценку из личной жизни, случившуюся с ним три года назад. Дома у них ночевала дочь двоюродного брата Кости – Аникуша. Была она совсем маленькой. Заглянула к нему в комнату и, чтобы он её тотчас не прогнал, сразу предупредила, что пришла по важному делу. Долго вспоминала, по какому, а потом серьёзно, как это делала её мама Алла, обращаясь к ней перед сном, спросила: «Ты это… Попу помыл?».

Искупав и побрив деда, накормив его гречневой кашей с молоком, Ваня побежал по своим делам.

А дел было невпроворот. Забежал в районную библиотеку, взял «Преступление и наказание» Фёдора Михайловича Достоевского. В школе не смог осилить, а теперь эта книга была необходима, как воздух.

Подхватив дома сумку, собранную ещё утром, побежал на съёмную квартиру.

Хозяин квартиры, Николай Цветков, так же когда-то работал на Московском радиотехническом заводе, был наладчиком аппаратуры. После закрытия предприятия попробовал свои силы на рынке, в охране, конфеты «помадка» у метро продавал, – ничего не получилось. Сидел дома, прятался от кредиторов, вздрагивал при каждом телефонном звонке, опасаясь, что это звонят из банка. И небезосновательны были его опасения. Он взял кредит для сестры на своё имя, сестра купила квартиру, деньги не возвращала, а угрозами стращали именно Николая. После нехороших звонков он уходил в запой и третировал семью. Сделали ему фальшивую инвалидность, думали, успокоится, но от этого он страдал и пил ещё больше.

Родная его сестра, розовощёкая женщина, торговала на колхозном рынке. Она устроила туда Людмилу, старшую дочь Цветкова. Колина жена, Ольга, работала инженером на том же Московском радиотехническом заводе, после закрытия которого переучилась, стала налоговым инспектором.

С семьёй Цветковых Ваню познакомил Костя Дубровин. После службы в армии Иван Данилович хотел самостоятельности, решил, что строгая матушка ограничивает его. Искал «свободный уголок». Костя предложил ему пожить у своих знакомых Цветковых.

И квартира, и комната, которую хозяева сдавали жильцам, были более чем подходящие. Комната имела балкон, выходящий во двор, солнечная сторона, просторно. И цена символическая. Хозяева добрые, ласковые. Но что-то настораживало. В фильмах ужасов о том, что с героем скоро начнутся неприятные приключения, сообщает тревожная музыка. В жизни музыка не заиграла, ничего не насторожило Ивана Даниловича. Он согласился, стал предлагать деньги. В предыдущих квартирах с этого начинался разговор, хозяева просили оплату за месяц вперед, а тут денег не брали. И Иван Данилович, разговорившись с хозяйкой, желавшей сделать ремонт и не знавшей, с чего начать, порекомендовал ей Сергея Гаврилова.

С этого всё началось. Сам он был у Сергея подручным и себе за ремонт денег не просил. Отремонтировали туалет, ванную комнату, стали делать кухню. Тут Иван Данилович попал в больницу с бронхитом. Доделывать кухню пришлось Серёге с помощью Истуканова, который ему не столько помогал, сколько поддерживал беседами и агитацией.

Частые запои Николая Цветкова, сопровождавшиеся дебошами, как ни странно, не мешали жить Ивану Даниловичу в квартире Цветковых. Младшую их дочь Настю он водил в поликлинику, забирал из детского сада. Когда не с кем было оставить, возил её в цирк. Там работал его друг и пускал их через служебный вход бесплатно. Жил практически, как в своей семье. Спроси: «Зачем он всё это делает?», не ответил бы.

Но всё было объяснимо, если посмотреть на старшую дочь Цветковых Людмилу. Училась она в консерватории по классу вокала, пела в хоре Новодевичьего монастыря, за что денег не платили. По протекции тётки ей приходилось всё лето торговать на колхозном рынке овощами.

Собственно, чтобы быть к Людмиле поближе, Иван Данилович и шёл на все мыслимые и немыслимые жертвы. И даже жертвами всё это не считал. Людмила платила ему взаимностью. И открою вам тайну, обоюдная симпатия возникла у них мгновенно, взглянули друг на друга и поняли, что это судьба. Оля, мать Людмилы, рассказывая сослуживцам о дочери, с опаской говорила: «Прямо и не знаю, у них такая любовь, о которой только в сказках прочитаешь». И любовались на них все, как на живое чудо. Если шли они вместе, то на них засматривались даже те прохожие, которые торопились вызвать из телефона-автомата пожарных. Если же случалось им стоять на остановке в ожидании автобуса, то все обступали их и бесцеремонно рассматривали, как посланцев с иных, совершенных миров. Надо отметить, что и Ваня, и Люда были очень красивы, но поражало в них не столько физическая, сколько нравственная красота. Но и это ещё не всё. Молодые люди любили друг друга и не пытались это скрывать. Исходящего от них света мог только слепой не заметить. Несказанным наслаждением было созерцать их, идущих вместе. Грешнову бы жить у Цветковых безвылазно и наслаждаться обществом любимой, но у него была матушка, Юлия Петровна, дедушка Пётр, были литературные претензии. Пока служил в армии, пять его рассказов опубликовал солидный литературный журнал. Были друзья-студийцы, поступившие и учившиеся в театральных вузах, звавшие его в свою дружную театральную семью. Брат Василий уговаривал поступать в Оксфорд и Кембридж. Столько дорог предлагала жизнь! Какую выбрать? Всего хотелось, и всё, как казалось, само шло в руки. От перспектив кружилась голова.

Добравшись до квартиры Цветковых, Ваня от хозяина узнал, что прямо перед его приходом звонил Василий и умолял ему перезвонить. Ваня перезвонил. Василий извинился за грубые слова, сказанные им в адрес деда и попросил зайти к нему в подвал для важного делового разговора. Подвал располагался по пути в комиссионный, в котором Ваня намеревался передать Борису его долю, – пятьсот долларов. Он пообещал зайти.

В подвале Ивана Даниловича ожидала горячая встреча.

– Пляши, – с порога ошарашил его Василий. – Место Сморкачёва освободилось. Будешь дежурить вместо него. Хочешь, – вирши свои пиши, хочешь, – девок на растление таскай. Нигде лучше работы не найдёшь. По-моему, в твоём положении, – самое оно. Нам с Бунтовым, помнится за работу привратниками в автобусном парке платили восемьсот пятьдесят рублей, а здесь будешь три тысячи получать, за которые твой дружок Боря на своём горбу холодильники и мебеля таскает, ломается день-деньской. Твоя же работа, – расписываться в журнале дежурств да ночевать здесь на мягких диванах десять раз в месяц, попугая кормить. Эх, мне бы такой подвал в твои годы! Привёл бы красавицу, раздел бы до пояса, посадил на колени.

Ваня вспомнил брата двадцати двух лет. Дело было на остановке. Пьяного Василия в автобус сажала старуха, с которой тот провёл ночь. Весь автобус над ним смеялся, включая водителя. Одному двенадцатилетнему Ване было стыдно за брата и не до смеха.

– Отчего же до пояса? – поинтересовался Никандр.

– Это мой тебе братский подарок, – не отвечая Уздечкину, продолжал Вася. – Чего не радуешься, не кричишь «ура»?

– Лев Львович мне на праздник города пятьсот долларов подарил, пока перебьюсь.

Ваня достал конверт из книги и протянул брату, чтобы тот убедился в искренности его слов.

– У Гимнаста денег много, некуда девать, – с нескрываемым раздражением сказал Василий, автоматически пересчитывая купюры. – Да тут у тебя чуть больше.

– Там тысяча, но моя только половина.

Василий вложил конверт в книгу.

– Что читаете? – спросил Никандр. – Позвольте поинтересоваться?

Уздечкин повертел книгу и вернул её хозяину.

Ваня попрощался и побежал в комиссионный. Отыскал в магазине Бориса и подошёл к нему. Бахусов не скрывал неприязни к своей работе и к коллективу, ему платили той же монетой.

– Освоился? – кивая на рабочий халат с закатанными рукавами, – спросил Грешнов.

– Терплю ради одной цели.

– Место Бунтова хочешь занять?

– Тише ты. Здесь слышно всё, как в концертном зале консерватории.

– Вот тебе плата за труды, от меня и Льва Львовича.

Ваня достал конверт из книги, заглянул в неё, там было пусто.

– Наверное, деньги у брата остались, – сказал он вслух, – к Василию перед тобой забегал. Не беда, деда обедом покормлю и наведаюсь к нему в подвал.

– Сначала наведайся, а потом корми обедами. Сколько Гимнаст передал?

– По пятьсот, и не рублей.

– Долларов? Ну, ты артист. Беги в подвал сию же секунду, – Борис аж просиял от нахлынувшей радости. – Может, я сегодня же с работы уволюсь.

– Не уволишься, у тебя идея, – остудил его Ваня.

– Грузчики? – раздался женский крик.

– Да! Слышу, Зинаида Богдановна. Сейчас подойду, – ответил Бахусов жене Бунтова, работавшей в магазине на приёмке товара.

– Пристаёт? – шепотом спросил Ваня, глядя на похотливые глаза Угаровой.

– Беги в подвал. Как деньги возьмёшь, – сразу ко мне, – напутствовал Борис, перед тем, как идти к Зинаиде Богдановне.

Пришлось Грешнову возвращаться в подвал. Брата Василия на рабочем месте не оказалось.

– А где? – неопределенно поинтересовался Ваня.

– Василь Данилыч ушёл, – доложил Уздечкин.

– Я у вас деньги не оставлял? – осторожно поинтересовался Грешнов-младший.

– Насчёт денег ничего сказать не могу, спрашивайте брата, – так же неопределенно ответил цыган.

Ваня побежал кормить деда, но по дороге был остановлен приезжими бандитами.

Что же за это короткое время произошло? Оказывается, Боря вышел из комиссионного на крыльцо покурить, а за одно и проконтролировать друга, – вход в подвал находился в поле его зрения. Бахусов заметил, что вопреки их договору Ваня выйдя от Василия пошёл в противоположную от магазина сторону. Тут как тут на пороге комиссионного появились бандиты поприветствовавшие его вопросом «Какие проблемы?». Борис от страха сказал им, что у него есть приятель задолжавший ему пятьсот «зелёных» и он готов поделиться, если они помогут ему вернуть его деньги. Показал на Ивана Даниловича. Те посадили вышедшего из магазина грузчика в свой ржавый «Форд» и поехали за Грешновым.

– Притормози, сынок, – услышал Ваня окрик из обогнавшего его и с визгом затормозившего автомобиля.

Грешнов остановился и, глядя на искусственно свирепые лица ребят, торчавшие из окошек авто, засмеялся. Бандиты смутились, не рассчитывая на такую реакцию.

– Что смеёшься? Мы что, похожи на клоунов, – спросил сидевший за рулём.

– Смеюсь, что «сынком» назвали. Отца-то я похоронил, в армии отслужил. «Сынковать» вроде как некому.

Иван Данилович, в отличие от Бориса, совершенно не испугался ребят, корчивших из себя телевизионных бандитов.

– Тут к тебе вопросы есть, – сказал водитель. – Говорят, ты долгов не возвращаешь.

Он кивнул на заднее сидение, где в окружении двух других бандитов Грешнов увидел Бориса Бахусова.

– Вы что, обалдели? – испугался за них Иван Данилович. – Отпустите его и езжайте домой. Если кто прознает, чем вы тут занимаетесь, вам не поздоровится.

И столько было правды и сострадания в его словах, столько нелицемерной братской любви, что бандиты не знали, как себя вести. Они вытолкнули Бориса из машины, и сидевший за рулем сказал:

– Разбирайтесь сами, как хотите.

Выругался вдогонку и машина уехала.

– Зачем ты каждому встречному рассказываешь, что я тебе должен пятьсот долларов? – спокойно спросил Ваня.

– А деньги где? – вопросом на вопрос ответил Бахусов, которому было стыдно за свою слабость.

– Послушай, Боря, давать тебе деньги или не давать, на то была и есть моя личная воля.

– Нет, не твоя. «Баксы» дал тебе Ласкин?

– Да.

– Для чего? Чтобы ты мне половину отдал? Ты, наверное, неправильно его понял. На самом деле он дал тебе их только для того, чтобы ты передал их мне. Я ещё с ним поговорю, узнаю.

– Поговори. Узнай, – согласился Ваня.

Покормив деда макаронами с мясом, Ваня поехал на репетицию в народный театр.

До армии он посещал студию при народном театре. На службу его провожали во фраке Евгения Онегина, в цилиндре, в плаще, в белых перчатках. Казалось, всё это было сто лет назад. После армии от их студии ничего не осталось. Ребята-студийцы жили новой жизнью. Кто-то служил ещё в армии, кто-то был в труппе народного театра. Пять человек, три парня и две девочки, поступили в театральные училища. Ваня со всеми поддерживал связь.

Когда Грешнов занимался в студии, то репетировал Хлестакова в «Ревизоре» и графа Альмавиву в «Женитьбе Фигаро». Жизнь казалась легкой и понятной. А вернувшись после армии на «гражданку», он почувствовал, что смотрит на всё уже другими глазами, и нет той непринужденности, той легкости бытия. Решил, что подобное состояние и называется словом «повзрослел».

Боря Бахусов по прозвищу «Седой», посещавший вместе с ним студию, духом театра не проникся, и даже вспоминать о своей короткой жизни в искусстве стеснялся. Он какое-то время работал в «шиномонтаже» у отца, а затем, по просьбе Льва Львовича, устроился грузчиком в комиссионный магазин к Бунтову.

В театральную студию Ваню с Борей привёл Костя Дубровин, много лет отдавший народному театру. Завзятый театрал, до самого последнего времени преподававший в МГУ русский как иностранный, Костя и теперь не пропускал ни одну премьеру.

Вернувшись из народного театра, Ваня покормил деда ужином. Он собрался было идти домой к матери, но раздался телефонный звонок.

– Не говори с ним, – посоветовал Пётр Кононович, – должно быть, уже пьяный совсем.

И как в воду смотрел.

– Ну, понятно, понятно. Сейчас он особенно старенький. Особенно больной, – говорил Василий пьяным голосом. – Ты и посуду ему помой, и влажную уборку сделай. Уже сделал? Ну, понятно, что это отдельно надо делать. Куда уж деваться? Ну, а что я? Постоянно сыто-пьяно, живу приятно, пью «Чинзано», пью «Мартини», виски пью. Как это? Я уже пел: «Сыто-пьяно, пью „Чинзано“». В квартире ремонт сделал, мебель подкупил и прочее. Вот, на днях ходили с Наташкой, новую мебель заказывали. Ты видел мой ремонт? Обязательно приходи посмотреть. Давай, давай. Приходи всей семьёй. А то Наташка говорит… Может, даже от Мартышкина. А мне всё равно, я приму чужого ребёнка. Я детей люблю, ты, Костя, меня знаешь.

– Это не Костя, ты с Ваней беседуешь.

– Обязательно. Обязательно позвоню. И вы мне звоните. Костенька, извини, я сейчас должен звонить Ивану Данилычу.

– Ты с Ваней разговариваешь! – крикнул в трубку младший Грешнов и хотел прервать разговор, как на вдруг другом конце провода произошло оживление.

– Ваня, не переживай. Деньги твои целы. Но тебе надо будет подъехать за ними на такси к ресторану «Корабль» и доставить меня, пьяного, домой. Генка Гамаюн напоил меня, хочет обобрать. Так что поторопись.

Не успел Ваня хоть что-то ответить, как в трубке забарабанили гудки.

Делать было нечего, пришлось брать такси и ехать к ресторану «Корабль» за пьяным Василием.

Глава 13
Василий Грешнов и Миша Профессор

1

Предыдущую главу мы закончили звонком Василия из ресторана «Корабль». Интересно будет проследить весь тот день Грешнова в подробностях. Напомним читателю, это было второе сентября.

Утром из Нинкиного окна Василий заметил Сморкачёва, спешившего в продуктовый магазин. «Всё можно изменить, кроме привычек», – самодовольно подумал Василий и на обратном пути подстерёг своего бывшего «оруженосца».

Возвращавшийся в приподнятом настроении Влад не ожидал увидеть у подъезда Майи Каракозовой своего «вчерашнего» руководителя.

– Поздравляю. Послали учиться, а ты сразу докторскую защитил, – восхищённо глядя на дезертира, сказал Грешнов и предложил сделать кружочек по двору.

Не дожидаясь ответа, он взял Сморкачёва под руку, и они побрели по указанному Василием маршруту.

– Головокружительную военную карьеру ты сделал. Из дезертиров – сразу в наполеоны.

– Почему в наполеоны? – не понял Влад.

– Не забивай голову. А впрочем… У Майи в детстве было два прозвища. С подачи учителя истории, то бишь моей матушки, Юлии Петровны, её звали «Жозефина». Пришла на урок с буклями, как у художника Борисова-Мусатова на картинах, именно в тот день когда проходили они Наполеона. А во дворе её дразнили «совой». Носила очки, в них глаза казались большими, да и лицо у неё широкое. Есть в ней что-то и от Жозефины, и от совы. Женщина-загадка. Конечно, те, кому за тридцать, уже не мечтают о большой любви, только о большом… Гм, гм, чувстве-с. Профессор сам виноват. Она уже и так, и эдак. И наизнанку выворачивалась, а он всё замечать не хотел. Её одно время «семафором» прозвали, – любила голой перед окнами ходить. В доме напротив, в сгоревшую квартиру Серёжа Гаврилов вселился, так у него вся дворовая шпана собиралась, гроздями свисали с балкона, пялились. А ей нравилось, хоть какое-то внимание, хоть что-то в смысле женского отдохновения. А то ведь такие истерики закатывала, что хоть святых выноси. Сам неоднократно был свидетелем.

– Она и сейчас на Профессора кричит, а он молчит, вроде как не замечает, – подтвердил Сморкачёв. – а со мной ласковая.

– Я тогда уже разговаривал с Мишей на эту тему, дал брошюрку почитать. Не кто-нибудь, философ Платон написал, а он всё отмахивался.

Грешнов достал сложенный вчетверо замусоленный тетрадный лист.

– Всё интересное я выписал, – сказал Василий и, развернув листок, стал читать. – «У женщины, та их часть, что именуется маткой, есть не что иное, как поселившийся внутри их зверь, исполненный детородного вожделения. Когда зверь этот в норе, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути. И не даёт женщине вздохнуть, доводя её до последней крайности и до всевозможных недугов, пока, наконец, женское вожделение и мужской эрос не сведут чету вместе, и не снимут, как бы урожая с деревьев». Каково? Сильно сказано. Всё описал в подробностях ещё в Древней Греции. Так что давай, не затягивай с зачатием.

– Постараюсь, – виновато процедил Сморкачёв.

Грешнов посмотрел на Влада и усмехнулся.

– Что не так? – поинтересовался дезертир.

– Вспомнил, как в баню с тобой ходили.

– В какую баню? – не понял Сморкачёв.

– В новую, что для Ласкина простроили на берегу.

– И что?

– Ручки, ножки у тебя тоненькие, как ниточки. Голова лысая, похожа на колобок. И только орудие размножения даёт понять, что ты – не рахитичный ребёнок, но зрелый муж. Смешно на тебя, на голого, смотреть. Каких только существ создатель не вылепливает! Ты словно собран из запчастей, оставшихся невостребованными, а «погремушку» получил в качестве компенсации за сугубое уродство. То есть, я хотел сказать, разительное несоответствие. И вот оно, воспетое поэтами, женское сердце. Красивая, богатая, статная полюбила тебя с такой страстью, словно ты – Илья Муромец. Но ведь ты же не былинный богатырь, не защитник угнетённого народа. Ты – плут, мошенник и вор, такой же, как я с Никандром. За что тебе такое счастье? Нож из кармана вынимаешь? Что блестит у тебя в руке?

– Динарий с профилем Тиберия. Точно такую же серебряную монету держал в руках Иисус Христос, говоря: «Кесарь изображён? Кесарю дайте кесарево».

– Ты к чему это клонишь?

– Раньше я не понимал, зачем монеты коллекционируют. А ведь это же – живая история, которую можно потрогать. Не хочу я ни в Бауманский, ни в Губкина. Я теперь на исторический факультет МГУ хочу поступить.

– Влад, ты что, на меня обиделся? Я же тебе правду сказал, а на правду обижаться нельзя.

– Вот и я говорю то, что думаю. Поживу пока у Каракозовых, а там…

– А кто бабе Паше ремонт делать будет? Владивосток краснеет за тебя.

– Никандр справится один. В крайнем случае, вы поможете.

– Не задирай нос высоко. Смотри, как бы не пришлось в чём мать родила в окно прыгать.

– Майя пообещала мне всё: и стол, и кров, и паспорт. И даже гарантировала поступление в тот вуз, в который захочу.

– Не верь женщине.

– Всего хорошего, Василий Данилович, – холодно попрощался Сморкачёв и скрылся в подъезде.

Василий вернулся к Начинкиной, позавтракал и отправился в подвал.

– Теперь, когда Сморкачёв вышел в люди, – мечтательно сказал Грешнов Никандру, – возьму-ка я брата Ивана на его место.

Грешнов выпил с Никандром и, вспомнив вчерашнюю обиду, полученную от деда при Мартышкине, позвонил Петру Кононовичу. Ругался с поднявшим трубку Иваном Даниловичем. Да так и оборвал разговор, не сделав того предложения, которое сделать хотел. Вспомнив о своём добром намерении, Василий позвонил на квартиру Цветковых и через Николая передал просьбу, о которой мы с читателем уже извещены. В конце концов, братья созвонились, и Иван Данилович пришёл в подвал, сообщил о получении от Льва Львовича тысячи долларов.

Ваня был под впечатлением от книги Федора Михайловича Достоевского «Преступление и наказание».

– Ты влюбился, – утвердительным тоном сказал ему Василий.

– В Соню Мармеладову и Раскольникова, – ответил Иван Данилович и, попрощавшись, вышел из подвала.

– Что книга последняя скажет, то на душу сверху и ляжет, – глядя в проём двери, в котором минуту назад скрылся младший брат, прокомментировал Василий. – Очаровывается любым эстетическим вывертом.

– Шпана, – поддержал начальника Никандр.

– Нет. Мой Иван Данилович – парень задумывающийся. Подлинен, искренен. Таких нам не надо. Нужен проходимец. Ведь кто мы по сути такие? Мы – люди «особых поручений» при Льве Львовиче. Пошлет Ласкин забрать скрипку Страдивари со свежими следами крови от последнего её владельца, разве Ваня выполнит это ответственное поручение? Нет. А мы – выполним. Гимнаст знает это и именно за нашу преданность зарплату нам платит, а не за то, что на мебели его сидим, подвальную пыль нюхаем да попугая кормим.

– Согласен, – подтвердил Уздечкин.

– Понимаешь, Никандр, не всякий опыт нужен человеку. Мой отец – с двадцать четвёртого года, он – как дедушка Пётр, как мамины братья, воевал на страшной войне, на такой, на которой временами переставал быть человеком. Но он выполнял свой священный долг, – Родину от врагов защищал. Почему я именно тебе всё это говорю? Потому что ни один цыган, ни один еврей об этом не забывает. А вот Борька Бахусов, я сам это видел, уже выкидывает руку в фашистском приветствии. Так называемую «зигу» показывает. Кто его этому научил?

– Сам научился, – предположил Никандр.

– А почему? Во-первых, оторвался от корней парень. Не чувствует себя наследником великого народа, сломавшего хребет Гитлеру. А во-вторых, потому что на другие жесты тире выходки ни родитель его спившийся, ни те, кто над родителем, уже не реагируют. Докричаться до них молодёжь не может, а молодые люди хотят внимания, хотят быть полезными, нужными, услышанными. Что конечно, Борьку не оправдывает. И, если ещё раз увижу «зигу» в его исполнении, то сам ему эту поднятую руку сломаю, и Льву Львовичу наябедничаю, чтобы ни копейки ему не давал.

– Вот, – протягивая Василию доллары, сказал Уздечкин.

– Что это? – театрально подняв брови, спросил Грешнов. – Ты что это мне показываешь? Ты моего брата родного обворовал?

– Отшельникам деньги не нужны.

– Знаешь, Никандр, за что цыган порой недолюбливают? В вашей среде есть характеры, заключающие в себе олицетворение непорядочности. Мой брат, Иван Данилович, – он не отшельник, он русский скиталец. А это совсем другая жизнь. Положи эти деньги туда, где их взял.

– Зачем? – искренно удивился «оруженосец».

– Таковы требования Высокого и Прекрасного, к чему, собственно, мы и должны стремиться. Чем, скажи ты мне на милость, художник отличается от простого человека?

– Рисовать умеет, – предположил Уздечкин.

– Я говорю о художнике в широком смысле этого слова.

– Умеет выполнять большие картины.

– Тьфу ты! Воображением! Вот чем художник отличается. Помню, приехал я к деду в деревню, к другому деду, не к Петру Кононовичу. Вечер. Тьма такая, что хоть глаз коли, а он свет не включает. Спрашиваю: «Почему?». А он мне в ответ целую историю рассказал: «Летел ночью самолёт, и у него закончилось горючее. Увидел лётчик в темноте огонёк, думает: „А вдруг аэродром? Хоть один шанс из тысячи, но всё же“. И направил он свой самолет на свет. А это был сельский дом».

– И чего только люди не придумают, – рассердился Никандр.

– А дед верил. Почему? Потому, что был художником. Простые люди, такие, как мы с тобой, они к окружающему миру приспосабливаются. А художники, они, конечно, тоже приспосабливаются, но при этом ещё и кумекают, как бы им этот мир украсить, улучшить, подсветить. Даже в ущерб собственному здоровью. Понимаешь?

– Ищут пути, страдают, мучаются, – смеясь, продолжил Васину мысль Уздечкин.

– Да, – не поддерживая его насмешливый тон, серьёзно сказал Грешнов. – И не всегда находят. Поэтому так мало живут.

Неожиданно для собеседников в подвал заявился Миша Профессор. Не высказывая обид, Каракозов уселся на свободный стул и уставился в угол. Не зная, как утешить рогатого мужа, Грешнов, волнуясь, завёл пространный разговор.

– Это только у нас могли придумать, – возмутился Вася, – платные туалеты.

– Веспасиан, – пробормотал Миша.

– Что? Не понял? – засуетился Грешнов, решив, что Каракозов принялся ругаться.

– Веспасиан, говорю. Это тот римский император, который первый ввёл плату за пользование общественными туалетами. «Деньги не пахнут».

– Это точно, – согласился Василий.

– Эту фразу: «Деньги не пахнут» приписывают Веспасиану.

– Всё-то ты, Миша, знаешь, – восхитился Никандр. – Поверишь ли, но у моей матери тоже была фамилия Каракозова.

– Только ты, Никандр, в современной России станешь врать, что у матери была фамилия человека, покушавшегося на цареубийство, – добродушно смеясь, сказал Грешнов.

– И что с того? – стал оправдываться Уздечкин. – У нас главный – отец, а матерью может быть кто угодно.

На эти слова Никандра усмехнулся даже Миша, которому было явно не до смеха. Именно эта реакция Профессора вывела Никандра из себя.

– А что я такого сказал? Опять сделали из меня предмет для своей насмешки. А вы знаете, Михаил, что никто из людей не может увидеть восход солнца раньше цыгана?

– Нет, я этого не знал, – чистосердечно признался Каракозов.

– То-то же.

И тут Мишу Профессора прорвало. Он завопил:

– Да что же это получается? Он ей засунул?

Обнимая Мишу, по-отечески нежно утешая, Никандр сказал:

– По другому не бывает. Смирись.

– Да что же это такое? А? – не хотел смиряться Каракозов.

– Жизнь! – ответил Уздечкин. – Это жизнь.

– Да как же это? Я с такой формулировкой не согласен!

В подвале всё дрожало от раскатов хохота. И что для одного было трагедией, всеми остальными воспринималось, как реприза, эстрадная юмористическая сценка.

Когда успокоились, вспомнив Мишину раскладушку и аскетический образ жизни товарища, Василий заявил:

– Тебе надо купить хорошую двуспальную кровать. Срочно.

Не мешкая, приятели отправились в мебельный магазин, открывшийся в помещении бывшей булочной-кондитерской. И на Мишин вкус выбрали там диван «клик-кляк» леопардовой расцветки. Заплатили, оставили адрес. В магазине пообещали через три часа доставить покупку.

– Видишь? Начало положено, покупку надо обмыть.

– Я не пью, – заявил Миша.

– Ты не один, другие пьют.

– Пойдём в магазин, куплю, что скажешь, – смирился Профессор.

Зашли в продуктовый магазин. Миша заметил Борю Бахусова и крикнул через весь зал:

– Боренька, мне сейчас новый диван привезут, приходи смотреть.

Только что отпущенный бандитами Бахусов, улыбнулся непосредственности своего бывшего учителя йоги и потупил печальный взор.

Десять лет назад Каракозов на общественных началах после занятий в школе преподавал учащимся йогу. Иван Данилович, Боря Бахусов и многие другие, желающие нового, занимались в спортзале под руководством Михаила Андреевича.

Купили водки, пива, вина, закусок. Никандр всё это понёс в подвал, а Василий с Мишей пошли покупать постельное бельё. Когда подошли к прилавку, Каракозов с простодушием сообщил продавщице:

– Понимаете, мы с Васей сейчас купили себе диван леопардовой расцветки, хотелось бы такое же бельё дивану в тон.

Продавщица вопросительно взглянула на Грешнова и не могла сдержать улыбку.

– Не мы, Миша, а ты купил себе диван, – поправил Каракозова Василий. – И дома тебя ждёт законная жена. А то ты так всё это говоришь, что люди о нас плохо подумают.

– Или хорошо, – подыграла продавщица.

– Это я и хотел сказать, – стал оправдываться Миша Профессор.

Воспользовавшись тем, что продавщица закопалась в белье, ища подходящую расцветку, Грешнов приглушённо вспылил:

– Может, ты и хотел так сказать, но сказал обратное. Получилось, что мы с тобой – два «голубя» и пришли…

– Ну да.

– Что «да»? Ты не сечёшь самых простых вещей. И «Седого» в краску ввёл.

– Не понимаю.

– Если в гости зовёшь девушку и говоришь: «Приходи, новую двуспальную кровать смотреть», то она понимает, зачем ты её приглашаешь. И, если молодого смазливого парня зовёшь посмотреть раскладной диван, то все окружающие тоже понимают, что вы – два любовника. И ты это сообщаешь громогласно на весь магазин. А теперь и продавщице белья: «Мы купили диван, дайте нам простыней». Что может она подумать?