Читать книгу "Тринадцатый двор"

– С пятнадцати лет об этом мечтала. Поступила после школы с первого раза. Было три экзамена, – химия, сочинение и биология. По химии «тройку» получила, за сочинение – «четвёрку», а по биологии – «пятёрку». С репетитором занималась, и ему же сдавала экзамен. Набрала двенадцать баллов, и двенадцать – оказался проходным. Было пять человек на место, считаю – просто чудом поступила.

Василий очнулся и глянув на Наталью, влез в разговор с покаянной речью.

– И все-то мы в неоплатном долгу перед своими жёнами. Не удовлетворяем их. Виноваты мы перед вами.

– Ты что-то не то говоришь, – попробовал Юра сменить тему.

Но тут Наталья, до этого казавшаяся совершенно трезвой и рассудительной, в данном вопросе пришла к мужу на помощь.

– А ты, Юра, спроси любую замужнюю женщину. Спроси. Ни одной не найдёшь, которая бы в постели с мужем не притворялась. Свою бывшую жену Катерину спроси, а Костя пусть Аллу спросит. Вон они, смеются, улыбаются. Если бы в постели с вами им было хорошо, они бы вас, родимые мои, не бросили.

– Я с первой женой своей думал, что всё у нас хорошо, – развил тему слегка протрезвевший Василий. – В постели и плакала, и смеялась от счастья. Даже визжала от восторга, чего уж там. Уверяла, что нет меня лучше на всём белом свете. А однажды пришёл домой раньше обычного и столкнулся с ней в дверях. Была одета и с вещами. Говорю: «Объясни. Скажи причины, которых я не знаю. Может, у тебя на шее двенадцать заколдованных братьев, которым ты поклялась помогать? Зачем крадёшь?». Ведь всё нажитое в баул увязала и хотела уйти. В ответ – тишина. Бросила вещи и – наутёк. Их не поймёшь. Я так думаю, она была больна копрофилией или как там её… Когда всё крадут и матерно ругаются? Я эти две болезни путаю. Она постоянно ругалась и воровала, в общем, была всесторонне больна.

– Если уйду, что обо мне рассказывать станешь? – спросила Наталья, знавшая, как и все остальные терпеливые слушатели, что никакой «первой» жены у Василия не было.

– А ты не уходи. Правильно я говорю? Костя? Георгий? И где же эти лаутары? Кто нам чардаш Монти сыграет?

Глава 23
Узилище

1

Вечером в своём шутовском бутафорском милицейском наряде Василий пил в ресторане «Корабль». Забравшись на эстраду, говорил в микрофон, что покончит с районной мафией, руководимой так называемым «Гимнастом», Львом Ласкиным.

Взяли Грешнова сразу, как только он вышел из зала и направился на мойку. Привезли его в отделение милиции, переодели в рубище с того же Мосфильма, – штаны свободного кроя из мешковины, державшиеся на резинке от трусов и такую же холщовую рубашку с вырезом на груди. Повели в кабинет к начальнику. Там Василия встретил подполковник Позняков и тот, кого Грешнов называл «Гимнастом».

Присутствие в кабинете Ласкина Василия не удивило, он внутренне был к этому готов.

– О! А ты чего здесь делаешь? – притворно удивился Грешнов, скатываясь на шутливый панибратский тон.

Но Лев Львович заговорил с ним серьёзно:

– Ты же всем рассказываешь, что я – главный мафиози, управляющий всем и вся. К кому же тебя должны были привести, если не ко мне? Надо же придерживаться законов жанра.

– Какого жанра?

– Тебе виднее, какого. Ты же всё играешь во что-то? В полковника Зорина или Гурова? Или президент тебя уже генералом наградил? Грозишься покончить с мафией, порядок в районе навести? Почему не в Москве? Или даже во всей России? Ах, да! У вас же Никандр Уздечкин должен занять президентское кресло.

Ласкин перемигнулся с Позняковым и они друг другу улыбнулись.

– А ты знаешь, – спросил Лев Львович, – что на меня было совершено вооруженное нападение?

– Нет, – угрюмо ответил Василий.

– А может, знаешь? Может, это твои люди?

– Какие у меня люди! Цыган и дезертир, оба – убежденные пацифисты. Умирать будут, в руки оружие не возьмут.

– «Пацифисты», – Лев Львович усмехнулся. – Слова иностранные вспомнил. Вот посидишь под следствием год-другой, – может, за ум возьмёшься. А то тебе всё с рук сходит, ты и обнаглел совсем. Евгения Николаевича спрашивает на празднике депутат из Мосгордумы: «Что за полковник со сцены всех поздравляет?», а он и не знает, что ответить. Чего молчишь?

– Да детство вспомнил. Как мать отцу оставила червонец под зеркальцем, а я его украл. Чего вы с Юрой только ни придумывали, чтобы отнять его у меня. А просил ведь всего три вещи: саблю с металлическим клинком за рубль тридцать, килограмм шоколадных конфет «Василёк» и набор из десяти юмористических открыток про охотника и охотничью собаку. Вы с моим братом, других приятелей ваших уже и не вспомню, как шакалы, бегали вокруг меня, и всё же обманули. Купили саблю из мягкого пластика за пятьдесят пять копеек, «стеклянные» конфеты «Дюшес» триста грамм, а вместо набора открыток – два десятикопеечных значка с изображением погибших космонавтов, Комарова и Волкова. А все оставшиеся деньги забрали себе. Вы же знали, что эти деньги краденые, но вам на это было плевать. Потому что отвечать за них предстояло мне. Где же тогда была твоя принципиальность?

Лев Львович засмеялся и, обращаясь к Познякову, с неподдельной завистью сказал:

– А ведь он правду говорит, я и забыл совсем. С такой памятью не Никандра… Сам бы мог президентом стать. Ну, не страны, конечно, и даже не Москвы, а крупной компании, например. А ты чем занимаешься?

– А чем я занимаюсь?

– Не становишься президентом, – миролюбиво ответил Ласкин.

– И ёлочную игрушку ты у меня украл, снегиря.

– Ну, началось!

– А в пионерлагере вместе с физруком по фамилии Шиболтас, ты футбольный мяч ножом резал, игрушки топором рубил. Всё, якобы, для списания.

– Ты меня не путай, – хохотал Лев Львович. – Не меня судят, а тебя. Есть последнее желание?

– Последнее? – вмиг посерьёзнел Василий, словно его должны были расстрелять. – Восстанови на работе бабу Пашу.

– А за что её уволили? – удивился Ласкин.

– За мечту.

– Быть такого не может.

– Сказала девчатам на мойке, что грезит о близости с тобой. Передали слова директору ресторана, он от греха подальше её и уволил.

Ласкин захохотал с такой силой, что казалось, стены задрожали.

– Ну, надо же, опять поймал! Что ты будешь с ним делать? Иди в тюрьму.

– За что? – полюбопытствовал Грешнов, рассчитывая на то, что после такого чистосердечного смеха его должны были отпустить.

– «За что?». За избиение при свидетелях гражданина Берилякина Аполлона Бонифациевича.

– Лжецелителя, что ли? Не было свидетелей.

– А Уздечкин и Сморкачёв?

– Так они же били его вместе со мной. Они – соучастники.

– Были соучастники, а после содействия следствию переведены в разряд свидетелей. И они на тебя показали письменно и подписали свои показания.

– Где они?

– Благополучно разъехались по своим делам.

– Нет у них дел и ехать им некуда.

– Нашлось куда. Сморкачёва, как дезертира, передали в комендатуру. Пусть у них голова болит, как с ним поступить, в тюрьму его или в дисбат.

– Он присягу не принимал.

– Значит, пойдёт служить со следующим прѝзывом. Хватит дурака валять. А Никандра твоего отправили в Малоярославец к соплеменникам.

– Он из-под Ужгорода.

– Они разберутся.

– А меня куда?

– А куда преступников определяют? Отведите его в башню.

На голову Василию надели светонепроницаемый мешок, под милицейским конвоем отвезли и определили в неоштукатуренную обсерваторию Льва Львовича, где в холодной кирпичной башне Василий провёл остаток ночи.

Как привезли Грешнова на место и, сняв мешок с головы, оставили одного, так сразу же он и заснул на ворохе соломы, заранее приготовленном там для него. Проснувшись от холода, находясь в полном неведении относительно дальнейшей своей судьбы, Грешнов стал казнить себя, произнося вслух:

– Только бы остаться живым и не сойти с ума. Господи, какая бы Нина ни была, я на коленях буду молить её о том, чтобы простила меня, дурака, и стала моей женой!

Знал бы Василий, что ни Наталья, уставшая от мужниных выходок и мирно спящая в своей постели, а именно Начинкина, сразу после того, как ей из ресторана позвонил Шептунков и сообщил об аресте Грешнова, перезвонила Льву Львовичу и умоляла:

– Ради Христа! Пусть будет увечный, больной, хромой, но только живой! Ведь у меня, кроме него, никого нет.

– С вами книгу писать о превратностях любви. Да всё хорошо с артистом твоим! Никто его пальцем не тронет. Проспится и придёт к тебе, сказки рассказывать. И за что вы таких любите? – вырвалось у Ласкина выстраданное недоумение. Впрочем, ответа на этот вопрос он не ждал.

К Василию в башню на момент его пробуждения пришёл человек в чёрной плащ-палатке, какие носят в ненастье моряки на флоте. Капюшон поднят, ни глаз, ни лица не видно. Этот человек поставил керосиновую лампу на пол, сел на принесённую с собой раскладную табуретку, поодаль от Грешнова и стал следить за тем, чтобы до приговора суда заключенный с собой ничего не сделал. Именно так расценил его появление узник.

Прокашлявшись, Василий стал рассказывать этому надзирателю, как десять лет назад он в составе команды своего дома играл в футбол с командой соседнего дома на ящик красного вина.

– В начале октября это было. Снег выпал и растаял, но не до конца. На поле жижа, лужи. Основное время вничью отыграли, стали бить пенальти. Брату Ване всего двенадцать лет было, и от его последнего удара решалась судьба матча. А тут со смены пришёл Аркаша Бахусов по кличке «Вонючий» из команды соперников. Он на мясокомбинате работал, жарко от водки ему сделалось, до трусов разделся, на ворота встал. А трусы на нём были модные, белые, в виде трикотажных плавок с гульфиком. Он ими хотел похвастаться. Перед ударом Аркаша кричал на Ваню, угрожал расправой, хотел произвести психологическое воздействие на соперника. Но Ваня оставался хладнокровен, – прицелился, разбежался, ударил и забил гол. А «Вонючий», опоздав, прыгнул за мячом и упал в грязь, в своих белых трусах, в самую жижу. Как тогда все смеялись! Время бежит, уже десять лет прошло.

«Черный человек» слушал молча, и Василия это вывело из себя.

– Знаешь, стражник, – заметил Грешнов. – В пионерлагере кто-нибудь сядет перед отбоем на коечку и начнёт качаться. Сразу вбегает воспитательница и орёт: «Я тебя из лагеря выгоню!». А мы не понимали причин такой неадекватной, на наш взгляд, реакции, и нам никто ничего не объяснял. Взрослые жили в своём мире, мы, дети, – в своём. Время идёт, а у меня так и осталось ощущение того, что живу я в своём, отдельном от всех, мире. Я не понимаю и не принимаю мир, и мир не понимает и не принимает меня. Всё и должно было кончиться застенком, в лучшем случае. А в худшем, – «восьмой день», из царства необходимости – в царство свободы. Освободят от мук. Мой друг Никандр говорил, что у цыгана можно всё отнять, но только не звезды. Я не цыган, но готов повторить за ним: «Отдайте мне звезды!».

«Чёрный человек» встал, подошёл к стене, нажал на что-то невидимое. Как по волшебству, тьма каземата разверзлась.

Шурша плащ-палаткой надзиратель подошёл и обнял Василия.

– Подними голову, – прозвучал из-под капюшона голос Начинкиной.

– Нина? Ты? А я мечтал бежать к тебе, пасть на колени, просить стать моей законной, – блаженно лепетал Василий, глядя на звёздное небо и вдыхая аромат знакомых духов. – Согласна? Только не говори «нет». О Наташке не думай, я с ней расстаюсь.

Нина не могла вымолвить ни слова. Глядя на наряд, в котором был Грешнов, она только кивала головой.

– Не передумай, слышишь? -настаивал узник.

Начинкина плакала счастливыми слезами, она знала, что всё останется по-прежнему, но это её не огорчало.

2

Утром в особняк ко Льву Львовичу приехал Евгений Николаевич Позняков. Сели завтракать.

– Юру-то отпустил? – спросил Ласкин, намазывая масло на хлеб.

Подполковник стал смеяться.

– Ты чего?

– Звонит с утра пораньше мне Палыч, наш вечно пьяный майор и сообщает: «У нас ЧП. Приезжайте». Спрашиваю, в чём дело, ничего объяснить не может.

Приехал, подошёл к решетчатому забору, смотрю и ничего понять не могу. На нашем спортгородке какие-то непонятные люди занимаются физическими упражнениями. Присмотрелся… Короче, дело было так. Капитан Малютин решил, что он – Малюта. Открыл камеру предварительного заключения, вздумал Юру поучить уму-разуму, возможно, ударил дубинкой по голове. А у того, видимо, из-за контузии, в голове что-то замкнуло. Вспомнил, как в бытность свою капитаном, ротой командовал. Всех своим приказом выпустил из заключения, заставил раздеться до трусов, – форма одежды номер один, – и погнал на утреннюю зарядку.

– Что значит «всех»?

– Я же тебе говорю, – всех без исключения, кроме дежурного, Палыча. И проституток с сутенёром, и бездомных, и особо опасных рецидивистов, морального деграданта Огонькова, любителя громкого секса. И всю мою милицейскую братию. Всех выгнал на спортгородок. И представь, все они у него бегают, отжимаются, лазают по «верблюду», подтягиваются на турнике. Положив руки друг другу на плечи, все вместе, на счёт качают пресс. Ничего забавнее я в своей жизни не видел. Только представь: бегут в одном строю и зеки татуированные с головы до пят, и проститутки с голыми титьками в прозрачных ажурных трусиках, на туфельках с высокими каблуками-шпильками, и лжебандиты, вчерашние комбайнеры и лесопильщики, и ваш любитель клубнички, которому завтра исполнится восемьдесят, и мои «падшие соколы». Все бегут ровно, в ногу. Ни у кого не возникает даже мысли ослушаться. А впереди всех – Малютин, паршивец. И на лице у него такая преданность, словно он и в самом деле – Малюта и находится на службе у царя. Я глянул на них, – свою службу в армии вспомнил. Вот что значит настоящий командир! И как у него это получилось? Долго я со стороны любовался, пытаясь понять. Не бил никого, не кричал, не угрожал, только командовал. И все, как заворожённые, слушались. Это был какой-то общий гипноз.

– Юрка может, в нём это есть, – восхищенно улыбаясь, подтвердил Ласкин.

– Да. Как ты и сказал, я позвонил Ноле, она приехала за ним, увезла.

– И Павла Терентьича отпусти, я думаю, его оклеветали, – протягивая подполковнику бутерброд с маслом, потребовал Лев Львович.

Послесловие

1

Вечером следующего после заточения дня на кухне у Начинкиной стоял крик. Все разговоры проходили на повышенных тонах.

– О! Уже съели! – кричал Василий. – Не успел пожарить рыбу, она уже полсковороды съела!

– Сам ты всё съел! – кричала в ответ счастливая Нина. – Тебя бы этой сковородкой!

– Нет, тебя! – кричал и смеялся Грешнов.

Доминик в это время смотрел в своей комнате на ночное небо, блаженно улыбался и ласково говорил:

– Здравствуй, месяц-месяцович! Сейчас я тебе расскажу о том, как я прожил этот день.

На кухне от разговоров о еде перешли к разговорам о болезнях.

– О-о, поджелудочная болит, – застонал Василий.

– Меньше пить будешь.

– И печень болит.

– У тебя там скоро цирроз будет, как у Валерки Бахусова. Пойди, проверься.

– Сплюнь, дура! Ты же меня глазишь! И так сглазила, всё из рук валится.

Доминик у себя в комнате продолжал говорить:

– Месяц-месяцович, у нас всё хорошо.

В это время Василий кричал на кухне:

– Почему я не богат? Есть же богатые люди. Вот бы разбогатеть. Мог бы тогда есть, как человек, пить, как люди, нигде не работать. Лечился бы в своё удовольствие у хороших врачей, а не у шарлатана Мартышкина.

– Тихо! – скомандовала Начинкина. – Милицейская хроника!

– Да что мне с неё? – по инерции выкрикнул Грешнов.

– Познякова показывают, сделай погромче.

Василий сделал звук громче, Нина встала со стула и подошла к телевизору.

Подполковник Позняков, сияя, как начищенный рубль, глядя прямо в телекамеру, рапортовал.

– Сегодня выстрелом в спину был убит генеральный директор коммерческого банка «Мадера-Фикус» Лев Львович Ласкин. Убийца схвачен с орудием убийства на месте преступления и уже дал признательные показания. Им оказался гражданин Польши Пшенек Улановский. Лев Львович Ласкин умер, как настоящий христианин. Последними его словами были: «Достойное по делам нашим принимаю».

– Мать честная! – всплеснув руками, горько вскрикнула Начинкина. – Жить-то теперь как будем?

– Жить придётся самостоятельно, – послышался из коридора голос новопреставленного.

Ласкин прошёл на кухню и поставил на пол огромный пластиковый чемодан.

Побледневшим Нине и Васе Лев Львович пальцем указал на телевизор. На экран, где был Позняков, беседовавший почему-то не с польским, а с американским послом.

– Откуда мы знать могли о его суицидальных наклонностях? – смеясь, говорил подполковник. – Он был весел, говорил, что поляки – гордый народ. Возможно, от распиравшей его гордости и в петлю залез. Судмедэксперты скоро прояснят нам картину происшедшего.

Ласкин взял пульт и выключил телевизор.

– А как же? – только и смог вымолвить Василий.

– Вот так. Берилякин, по собственной воле, нарядившийся в мою одежду, подставил свою спину, спасая мне жизнь. Вечная ему память! Придётся теперь, вашему покорному слуге, годик-другой жить по чужому паспорту. Видишь, как в жизни бывает. По просьбе сестры твоему Сморкачёву готовил документ, а теперь он мне самому пригодился. Будем знакомы. Меня зовут теперь Голобоков Олимпий Иванович.

Лев Львович засмеялся.

– Слышал, ты о богатстве мечтал? – приглушенно сказал воскресший. – В чемодане – два миллиона долларов. Я думаю, с вашими запросами, на первое время будет достаточно. Разумеется, один Нине, другой – тебе. Ты, Василий, поделись с Костей и Ваней. А ты, Нина, не забудь Шептункова. Виноват я перед ним, обезьянку за хвост сильно ущипнул. Боль животному причинил.

– Зачем? – полюбопытствовала Нина.

– Не хотел, чтобы на месте стрелявшего в мою спину Пшенека оказалась прекрасная Ванда, – откровенно ответил бывший банкир. – Её, кстати, теперь тоже не существует.

– В каком смысле? – испугалась Начинкина.

– Она теперь Светлана Иванова. За сим прощаюсь, не поминайте лихом. А ты, Шалопут, теперь думай, на что потратить свой миллион, – смеясь, сказал Лёва-Олимпий Василию, надевая тонкие белые кожаные перчатки. – Говорили тебе: «Будь осторожен с желаниями», теперь – держись. Берегите себя. Я вас люблю.

Ласкин ушёл, а Василий с Ниной, как только опомнились, выглянули в окно. На двухместной легковой машине Ласкин-Голобоков повёз куда-то одетую в дорожный наряд «прекрасную Ванду».

– Что же, Нина, теперь с нами будет? – шёпотом спросил Василий, махая рукой отъезжающей машине.

– Поживём, узнаем, – философски заметила Начинкина.

Доминик в своей комнате включил свет, сел за стол и стал рисовать корабль, на котором поплывёт он в Испанию, на родину своих предков. Корабль на бумаге получился огромным, не корабль, а целый город, с улицами, домами. На этом корабле он увозил с собой всё, что было ему дорого, – двор с деревьями и людьми, небо, то, что над двором, с Месяцем-месяцовичем. Ведь в Испании всего этого нет. Там своё небо, свой Месяц-месяцович.

2

Истуканову снился сон. Он едет в красной карете, запряжённой четверкой резвых белых лошадей. И везёт его карета куда-то в хорошее приятное место, о чём свидетельствовало превосходное его настроение. Карета удобная, рессорная, мягко едет по сельской дороге, которая не пылит. Пётр Виленович проезжает мимо зелёных полей, видит синий лес вдали. Над лесом – высокое голубое небо. Карета вброд переезжает неглубокую речку. И вот беда, – застревает. Откуда ни возьмись, появляются обнаженные женщины-купальщицы. Они обступают его карету и начинают раскачивать. Через каких-то два-три толчка его экипаж выбирается на берег и продолжает путь. Карета подвезла его к белым каменным ступеням, ведущим к воротам прекрасного сада, находящегося на возвышенности. Сад окружала высокая ограда из кованого чугуна, поросшая диким виноградом. У входа в сад Истуканова встретил человек в белом дурашливом наряде Пьеро с воротником «жабо» с нарисованной слезой на щеке. Играя на гитаре сладчайший романс и кланяясь, он приглашал Петра Виленовича войти. Закатное солнце садилось, когда Истуканов входил в сад, но вместо ночи в саду вдруг наступил солнечный, светлый, жизнерадостный день.

Пётр Виленович оказался в залитом солнечными лучами яблоневом саду, где обнажённые гармонично развитые мужчины и женщины собирали зрелые плоды с деревьев. Моросил летний дождик. Повсюду, куда ни взгляни, была радуга. Слышался смех и весёлые возгласы здоровых, довольных жизнью молодых людей. Процесс сбора зрелых яблок всем доставлял наслаждение. Мужчины с лёгкостью подсаживали женщин на скользкие, лоснящиеся от дождя стволы, позволяли им становиться себе на плечи. Истуканова никто не замечал. Пётр Виленович ходил мимо сборщиков и сборщиц невидимым, с жадностью разглядывал красивые лица молодых людей и анатомию их прекрасных тел. Заглядывал в самые секретные места, не опасаясь быть за это наказанным. Он упивался этой свободой. Солнечные лучи, мелкие капли дождя, запахи зрелых яблок и влажной земли, безудержный смех здоровых, красивых людей, – всё это будоражило, делало его причастным к какому-то великому общему делу.

Пётр Виленович проснулся, но крепкие тела сборщиц яблок всё ещё стояли перед глазами, и капли пота на лбу он принял за капли дождя из волшебного сна. Сидя в постели, Истуканов подивился, какими живыми и красочными могут быть сны. Ему захотелось в этот сад навсегда, к тем сборщицам плодов, которых только что он имел счастье созерцать во всей их бесстыжей наготе.

Пётр Виленович и сам готов был раздеться в том самом саду и подсаживать красавиц к яблокам. Он вскочил с кровати, сбросил с себя нижнее белье и, включив в комнате свет, подбежал к трюмо.

В зеркале он увидел отражение своего тщедушного жёлтого тела, кривлявшееся на фоне скудного интерьера его холостяцкой берлоги. Тотчас вернулось ощущение безысходности в котором всё последнее время он прибывал и чтобы не сделать с собой непоправимое, внезапно не наложить на себя руки, он со скривившимся в гримасе отвращения лицом с неистовством запел:

 
– Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит мой разум возмущенный,
Я в смертный бой идти готов!
 

В стену застучали кулаком, пригрозив вызвать милицию.

3

Иван Данилович ехал в поезде Москва-Симферополь в плацкартном вагоне. Ехал не один, а с мирно спящей на соседней полке Людмилой Цветковой.

К нему «на одну минутку» присела старушка, представившаяся Надеждой Алексеевной ста двух лет. На вид ей было не более шестидесяти пяти и только красные воспалённые веки заставляли поверить в искренность её слов о столь преклонном возрасте.

В вагоне все давно спали, а Ваня с бабушкой, казалось, позабыли про сон. Старушка настолько любила людей, таким ощутимым потоком эта благодатная сила от неё исходила, что Грешнов отдыхал и одновременно очищался внутренне, общаясь с ней.

Негромкую речь Надежды Алексеевны украшали перезвоны чайных ложечек в тонких пустых стаканах из-под чая, стоявших на столике. Грешнов был ею очарован.

– Время, Ванечка, – говорила бабушка, – поглаживая манжету на рубашке Ивана Даниловича, – это материя, из которой не сшить рубашки. Были в моей жизни годы непролазные, как леса дремучие. Шла сквозь них, казалось, конца и края им не будет, думала, никогда не кончатся. Были такие годки, которые летели, как птицы, не успевала считать. Были, как топь-болото, в которых вязла и думала, что сгину с экрана бытия. Были всякие: тусклые, темные, хитрые, смешные. Человек, он за свой век проживает миллионы жизней. Календарных лет ему отпущено двадцать, пятьдесят, сто. А уж сколько он проживёт, только от него зависит. Захочет, – не ограничится и миллионом, а захочет, – только те, что в календаре. Ты же встречал таких людей, которые говорили: «Случайно пришёл я в этот мир. Зачем живу, зачем мне надо жить, – не знаю». И живут бездумно, от случая к случаю, путают белое с чёрным, добро со злом. Вот и придёт, глядя на такого горемыку, лукавая мысль в голову: «Может, тебе и в самом деле, не следовало родиться?». Но это ведь только на наш, неверный, поверхностный взгляд. Не нам распоряжаться другими людьми. Сами живём чьими-то стараниями. И за это надо неустанно благодарить. И надо жить! Жить вдумчиво, осмысленно, с любовью в сердце и миром в душе. Надо быть жадным до жизни. А её много, она – везде. Надо только не лениться, не уставать. Пойдёшь к жизни навстречу, и она откроет тебе свои объятия. А как же иначе? Так-то. Первое правило – надо любить! Это свойство, с рождения данное каждому младенцу. Это тот золотой ключик, который отомкнёт все двери, все умы, все сердца. Ему поддадутся даже те заржавевшие замки, которые прячутся в глубоких подвалах подсознания. И те не устоят. Любовь откроет тебе все секреты мироздания. А за календарь не цепляйся. Поверь мне, сто лет туда, сто лет сюда, – это не срок. Смело качайся на качелях вечности. Твоё от тебя не уйдёт и зрелый плод упадёт только в твои подставленные руки. Помни об этом.

Посмеялись. Надежда Алексеевна поцеловала Ваню в темя и пошла на своё место. Грешнов разделся, залез под одеяло, ему сильно захотелось спать.

Засыпая, сквозь дребезжание ложечек в стаканах, к нему приходили блаженные мысли: «Современная бабуля. „Подсознание“, „с экрана бытия“, „качели вечности“ – надо бы всё это запомнить».

Проснулся Грешнов рано, все ещё спали, но пустых стаканов на столике уже не было. Он взял полотенце и пошёл умываться.

Посмотрев на своё отражение в зеркале, Ваня увидел, что глаза его светились, как у влюбленного, и он выглядел дурашливо счастливым. Ему сделалось смешно. Он в смущении отвернулся от зеркала.

Жизнь шла навстречу, надо было только открыть перед ней объятия и пустить её в себя. Он был к этому готов.

9.08.2015 г.