Текст книги "Пассажиры"

В потемках

Снова метро.

На контроле, кому-то – зычный рык:

– Я не видела, что у вас внутри!!…

…Сижу, читаю Клайва Льюиса, «Пока мы лиц не обрели», про Амура и Психею.

Рядом садится солидный дядя в очках, чтобы лучше видеть. Распахивает газету, заголовок – на весь криминальный лист: «ТРУСЫ-НЕДЕЛЬКА ОТ МЕРТВЫХ МИНЕТЧИЦ».

Я встал и пошел к выходу.

Пока мы лиц не обрели.

Частный случай зеркального заблуждения

Все же от корочек члена СП есть очевидная польза. Дело было так. Это все о доблестях, о подвигах, о славе… да приложится!

В кои веки раз ребенок, когда мы возвращались из школы, пожелал нести ранец. Он же, рюкзак, неимоверно тяжелый! Но ребенок уперся. Хочу. Ну, валяй.

Хорошо.

В вагоне метро над ребенком склонился хмельной дядечка-пассажир таежной выделки и осведомился:

– Девочка, скажи, ты из какой деревни приехала, что рюкзак на спине везешь?

Дочка в это время читала журнал «Принцесса».

По зеркальному недоразумению получалось, что именно о своем деревенском происхождении слегка подзабыл тот ездун. И неправильно отразился в девочке. И во мне.

Дальнейшая беседа происходила между потомственным петербуржцем, как выразился о себе ненавистник рюкзака, и папой девочки. Девочку папа отодвинул в сторонку читать журнал дальше.

Выслушивая от коренного, еще «петровской» пивной закалки петербуржца табуированные слова и словосочетания, папа достал вишневые корочки СП и сказал, что хоть его, папы, дед и пахал землю, но не путал школьного ранца с невыездным котулём, набитым неграмотной картошкой. Потом папа помахал перед носом петербуржца корочками члена СП и пообещал посадить на десять лет без права на самоубийство.

Папа настолько застращал дядечку, что тот – оказалось, нам суждено было выходить на одной станции – спрятался за колонну с изображением металлургических подвигов и ждал там, стоял, следил, пока мы уедем на эскалаторе.

Пропорции бунта

Мне тут пришло в голову, что вечно склоняемое отечественное воровство есть тот же самый русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Только пропорции не всегда сопоставимы. И водопроводный кран роняет каплю, по которой Платон начинает судить о существовании океана.

Вспоминается вот что.

Зима. Скользко. Мне три года. Я в валенках с галошами (между прочим, я всегда предпочитал говорить «галоша», а не «калоша», так как последняя напоминает мне какое-то имя, причем оскорбительное).

Моя бабушка – толстая, неуклюжая, толстошубая, – пихает меня – такого же толстого и толстошубого в переполненный трамвай номер двенадцать. Галоша падает. Немедленно некая бабушка, не моя, бездумно бредущая куда-то мимо остановки, подбирает ее и так же молча, за неимением шеи не поворачивая головы, ковыляет дальше, то есть продолжает путь.

Моя бабушка перестала впихивать меня в трамвай. Трамвай поехал.

– Постойте! – закричала моя бабушка. – Возьмите вторую! Возьмите вторую галошу!

Незнакомая бабушка не обернулась и шла себе, куда хотела, унося галошу в руке.

Снег. Черные деревья, черные птицы, черно-красные галоши. Бессмыслица.

Регистрация, она же Божья отметина

Все всерьез, никто не шутил.

Жена покупала билет в Москву, на поезд.

И вот стоит перед ней мерзкий, грязный, оборванный человек с лицом мертвеца. Сует в окошечко какое-то драное удостоверение, от руки написанное.

В окошечке:

– Что это вы мне суете? что это такое?… Где ваш паспорт?

Тот начинает бубнить: забыл-потерял-порвал.

Кассирша (вчитывается):

– Как ваша фамилия, не разберу? Измаилов?

Тот терпеливо и смиренно возражает:

– Нет. Измогилов.

Опыт утреннего коммуникативного акта

Трамвай. Поднабит.

Мне выходить. Я ближусь к двери.

Вокруг – вздохи:

– Аххх! Эхх. – Выкрики.

Рядом:

Хрррррррррррр, кха-кха. Кххххха!!!!… (увлажненно).

– А ты что?

– А я к Васе.

– А-а, ну как он? Я думал, ты к Владе.

– Да я от Влади.

– Ну и че, где он?

– Да у шайбы.

– Ну, да… хе-хе. Дает, да?

– Ну так.

Моя нога медленно, медленно, для меня незаметно, соскальзывает, срывается на ступеньку.

– Уй! Урр.. ты держись, да.

– Да ничего.

– Да едреныть.

Око за око

Люди бывают все-таки редкостные скоты. Когда создаешь им условия, думаешь: ну, слава богу, сейчас все будут довольны, атмосфера заблагоухает доброжелательностью, наступят мир и предупредительность. Однако нет. Чем гаже человеку, тем краше человек, тем достойнее он держится. И наоборот: чем лучше ему, тем он пакостнее.

Давеча прокатился я в троллейбусе номер 20. Хоть и старожил я в своих местах, но такого давненько не было. Меня превратили в почти надорванный чебурек. А из других уже даже капало. И никто не возмущался как-то уж слишком особенно. Раздавалось: «уберите руку», «вы на меня легли», «закрой пасть» – и не более. Обычные коммуникативные акты гордого человечества. И даже чувствовалась некая общность судьбы. Единение – принудительное, но легкое, как Божье бремя. По-братски собачились.

Мне, однако, по старой привычке к мрачному мировоззрению, припомнился совершенно противоположный случай. В свое время я и его засунул в одно художественное произведение, потому что мне показалось, что он там к месту, хотя теперь я в этом не уверен.

Короче говоря, дело было лет десять назад. Захожу я в метро. Еду на эскалаторе. Поздний вечер, почти ночь. Народу мало. Кругом чистота, покой и сияние. Умиротворение абсолютное, никакой толкотни, никакой отрыжки в лицо. И мне показалось: вот, стоит только создать людям нормальные условия – и они моментально сделаются людьми, а не свиньями. Вхожу в вагон. Полно свободных мест, сажусь. Раскрываю книжку, начинаю читать. Подъезжаю к следующей станции. Двери еще не разошлись, как вдруг подходит ко мне пассажир, сидевший напротив. Лет тридцати пяти – сорока, очень серьезный, аккуратно одетый. И говорит негромко:

– Когда вы вошли, вы наступили мне на ногу. Теперь я наступлю на вашу.

Сильно наступил и вышел в разверзшийся проем.

Так что я с тех пор никогда не забываю, какая я свинья, в глубинах моей самобытности. Вокруг – никого, простор, фантастика Ивана Ефремова. Новое человечество. И все-то мне мало, и все-то я ноги давлю, как будто девать их некуда. И даже копыт не жалею – ни юных чужих, розовеньких, раздвоенных; ни натруженных лошадиных, тоже чужих. Все давлю. Ни капли скученного троллейбусного братства.

Олень

В ожидании поезда снова рассматривал рекламу финской одежды. Новый сезон.

Персонажи по-прежнему не понимают ужаса происходящего.

Зимний лес. В нем установлены камин и чайный столик со стульями. Офисный коллектив оделся в финскую одежду и ничего не замечает вокруг. Одна сотрудница наливает себе молоко из пустого сосуда.

На камине стоят часы. Они показывают пять часов! Но светит солнце. На дворе зима. Я выл бы от страха, попади я в такую историю.

Их обувь не оставляет следов на снегу.

Вышел невозмутимый олень. Теперь стало и вовсе жутко. Возможно, он стажер, но что-то подсказывает мне более зловещее объяснение.

Карамелька

В автобус погрузились старушки, штук пятнадцать. Я ничего худого не хочу сказать. Жить каждому надо, а ехать – тем более. Деться некуда, и я слушаю. Рассказывает старенькая бабушка двум таким же, очень вдохновенно:

– Все умерли!

Те не верят:

– Неужели все?

– Все, все умерли!

Пауза.

– Катя умерла…

Пауза.

– Вера умерла…

Пауза.

– Юра напился пьяным и с окна выбросился…

– Он с какого был года?

– С тридцать седьмого. А Катя – с сорокового…

– Надо же!

– Тетя Маруся себе все комнаты отписала. К ней потом подселили соседку, но умерла, и все тете Марусе досталось.

Слушаю, мысленно сравниваю со знаменитым блокадным дневником. Ничего не изменилось, никакой разницы.

– А тетю Марусю поселили в дом хроники…

Как это точно. Как правильно.

Хроника, она же жизнь, карамелькой кажется только сослепу. Надо зрить в корень – часа через полтора я в этом сам убедился. Возле метро ходила еще одна старушка, очень похожая на рассказчицу. Она таскала на себе два щита с призывом покупать конфеты, и сама, для наглядности, тоже была одета конфетой.

По случаю 2015-го

В метро – довольно скрепоносное поздравление с Новым годом и Рождеством. К деткам пришел Дед Мороз. Детки нарисованы в лубочном стиле – смесь чего-то дореволюционного и пятидесятых годов. Простенькие, в носочках-чулочках.

Дедушка Мороз не принес им ни айфонов, ни айподов. Из мешка торчит всякий хлам: грузовики, ракеты, еще что-то. Как бы не деревянное. Из кармана шубы высовывается и вовсе какая-то хуйня: придурковатая птичья голова. Очевидно, это добро уже не влезло в мешок. Или применяется как последний козырь: показывается деткам, когда они плачут без айфона, чтобы стало весело. Или же, наоборот, используется часто, вроде поповского кадила для создания общей радости. Вписано в обязательный репертуар.

Папа и мама уже обменялись подарками. Мама месяце на восьмом. Они отражаются в трюмо, но на картинке их нет.

Прогноз

Закрытие жетонных автоматов не образумило население. Грядет подорожание с Нового года. Не лень и в очереди постоять падлам! Ну что же. Теперь в руки дают только два жетона, чем меня и обрадовали.

– Но я хочу три!

– Ну извините.

Вот из-за этого вся херня и рухнет. Туда и дорога.

Гоголь

Автобус. Две пожилые четы, одна – приезжая. Проводится небольшая обзорная экскурсия.

– Вот Западный Скоростной Диаметр! Кольцевой! Построили наконец!

– Интересно, доведет ли он до Москвы?

– Ну нет, до Москвы не доведет. Но куда-нибудь выведет!

Все по-прежнему. Великий отечественный вопрос, доедет ли колесо до Москвы.

Совет

Я спустился в метро, доехал до конечной, зашагал по платформе.

Передо мной загорелось справочное табло с инструкцией. Я начал читать:

«Если вы слышите, что приближается поезд, то лягте между рельсами и прижмитесь плотнее…»

Сзади послышался гул: поезд уже выезжал из депо.

Ричард Хеймер

Такси. На приборной доске загорелся вызов: телефон. Он у водителя был там.

Я машинально покосился и прочел имя звонившего: Ричард Хеймер.

– Але! Ну типа вот, я завтра перетру, – донеслось из динамика.

– Хорошо, я понял, – нервно произнес водитель. – Я сейчас не могу говорить.

– Извини, что побеспокоил, – уважительно отозвался Ричард Хеймер.

Дамское счастье

Видел читателей вдумчивых, взыскательных и беспощадных.

Метро. Я сел в уголке. Рядом плюхнулась барышня, напротив – ее подруга. Барышни как барышни, лет двадцати пяти. Одеты не очень опрятно. Люмпенизированы слегка. Легкий налет неопознаваемого безумия – вроде бы заурядные, но что-то не то.

– Дай книжку почитать, – попросила моя соседка.

– Держи, – сказала подруга, вся странно дерганая и с беспокойным взглядом. И протянула зачитанный до дыр, предельной ветхости томик. – Я выдрала страницы, которые мне не понравились. А остальное позачеркивала.

Я хмыкнул на эту скромную шуточку и покосился на текст.

Вся страница была измарана черным маркером. Там не было живого места. Плод напряженнейшей редакторской правки. Но соседка кивнула и погрузилась в изучение немногочисленных выживших слов.

Как ни старался, книжку я не рассмотрел. Что-то глянцевое когда-то, с отвисшим корешком. Мелькнуло девичье лицо на обложке, в печальном сиреневом сумраке. Дамский роман.

Назарей

В троллейбус сел хиппи. Классический. Грива до плеч, хайратник, лоскутная кофта, рюкзачок с бахромой. И резиновые банные тапочки на босу ногу. Снаружи – снежная каша.

Его осудил и стар, и млад.

– Зачем это надо? – огорчались первые. – С возрастом рассеется!

– Дебил! За Русь! – реготали и фоткали вторые.

А он смиренно молчал, как Иисус Христос. И пошел потом как он же.

Я его не осудил, но сам бы так не сделал. Это же ноги мыть. А у меня тут вот так уж прямо Магдалины нет.

Иди на свет

Бег до троллейбуса говорит о вере в Добро.

Вот он стоит и не закрывает дверей. И бег начинается медленно, потому что ты не уверовал в прощение до конца и еще не открыл своего сердца. Это скорее не бег, а спортивная ходьба. Но Луч сияет все ярче. Иди на свет! Иди на свет! Бег уже нешуточный, и все быстрее, а вера все крепче. Не убоюсь я зла, идя долиной смертной тени!

За рулем сидет Петр. Он держит врата.

Сомнения, не много ли набилось в салон всякой сволочи, убивают веру. Бег невольно замедляется. И Петр, едва это видит, затворяет доступ и трогается с места.

Так надо

В переходе метро сидит человек и упоенно выводит на дудке «Священную войну».

Вряд ли он хочет что-то сказать. Он просто считает, что песня известная, он ее хорошо знает и ее будет приятно послушать всем.

А если вдруг кому-то не очень приятно, то ничего, не сломается и лишний раз послушает. Потому что вот так. И не иначе.

Я ничего, хотя мне больше нравится «наши жены – ружья заряжены».

Цитадель света

Троллейбусная кондукторша собирала деньги.

– Вы на маршрутке? – строго спросила она.

– Нет, – испуганно заблеяли в ответ.

– Много денег даете! – негодующе и с упреком сказала кондукторша.

В ее тоне была редкая гордость. Наш троллейбус строг, но справедлив. Это не Америка, где дороже на восемь рублей. Троллейбус – бастион Добра. Не знать об этом стыдно и подозрительно.

Безумство храбрых

Автобус был без кондуктора, но с кондукторским местом. Лежала табличка. И тетя одна села туда, наконец, подобно вороне, которая долго примеривалась к горбушке и прикидывала риск.

Оно бы и ладно, но тетя сочла нужным оглядеться и победно объявить:

– Место-то пустует!

Победно, да, но заодно – с испуганной улыбкой. Она совершила дерзость, испытала короткий страх. Она ощутила потребность заручиться поддержкой, а там или грудь в крестах, или голова в кустах. Государственная машина в лице автобуса стерпела. И тетя угнездилась уже довольная, но время от времени посматривала по сторонам. А вы говорите – марш мира.

Я видел секретные карты

В вагон метро вошел старичок, торговавший атласами и картами.

– Для работников МЧС, МВД и ФСБ! Подробнейшие карты города и области! Все дома! Съемка велась с самолета! От самолета не спрячешься…

Чуть не купил.

Раз уж не спрячусь, то хоть буду знать, что им известно.

Пауза

– Скажите, какой сегодня день? – заискивающе спросил на выходе из метро седобородый старец. Он был в отчаянии.

– Вторник, – ответил я свысока.

Но не сразу.

Прекрасное далёко

Стоит вчера моя знакомая на эскалаторе, из театра едет. Разговаривает по телефону. Спектакль обсуждает. Что-то французское. Вдруг тетка впереди, редкозубая сильно, оборачивается:

– Уу, жидовская рожа! Еще и по телефону говорит! Про нас!

Ничем это не кончилось – уточняю, предвидя вопросы типа «а дальше-то что».

Почему всем интересно, что дальше? Вот это и дальше.

Крымский оселок

В метро новый бренд – торгуют по вагонам коллекционными монетами про Крым. Десять рублей стоимостью не то в сто, не то в двести. В обращении нет. Уникальная возможность. Редкий шанс.

До чего же подлый у нас народишко! Сколько вижу – хоть бы один купил! Попить да поблевать по случаю землесобирательного торжества – это пожалуйста. А поддержать копейкой – черта с два.

Еще и трансляция на эскалаторе: не покупайте ничего с рук.

Семейные связи

В маршрутке освободились места.

– Садись скорее к маме! – заволновалась толстая тетка, производя сложную рокировку и обращаясь к маленькому мальчику. – Садись к маме!

Мама посадила сынулю к окну и села сама. Она не поблагодарила.

«Хамло», – подумал я.

Но через секунду изменил мнение. Мама обернулась папой.

Через пять минут я и вовсе перестал понимать, потому что все трое оказались в родстве.

Момент истины

По полупустому троллейбусу полз ушибленный старец.

Хрипел:

– Какие люди в Голливуде!… А в государстве тоже люди… А кто же мы? Кто же мы? Уууу! Уууу!… – вдруг завыл он, комкая пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью.

Простой человек

Кто такой простой человек, для которого нужно сделать понятно, удобно и вообще хорошо?

Видел его сейчас. В метро.

Он сидел, куртка и рюкзак лежали рядом. Крепенький дядя средних лет в просторной зеленой рубахе. Он взопрел. Взял рубаху с боков и начал ее взбивать, проветривая себя. Один раз, второй, четвертый.

Спасибо, милый, хотелось сказать ему. Не стесняйся! Тебе, наверно, жарко и в штанах? Ни в чем себе не отказывай. Будь у меня жидкий азот, я бы тебе посодействовал.

Читающее метро

Вслед за городской серией питерских авторов комитет по печати запустил военную. В метро лежат увесистые стопки. Комитет по печати их, как я точно знаю, не читает, ему важно доложить.

Питерские писатели пишут про разную войну, но корешок все равно георгиевский. Какая разница? Пускай война афганская, корешок один. Но я с прискорбием отметил давеча, что у пассажиров метро вообще нет в руках бумажных книг, и этих в том числе. Есть только у меня. Вашингтон Ирвинг.

Поэзия и проза

Ехал в троллейбусе и краем уха слушал житейскую историю. Пожилая кондукторша рассказывала ее своей знакомой о ком-то третьем.

Эта третья познакомилась в интернете. Кавалер был из Великих Лук. Поехала на смотрины. Но не просто! А уже типа все. Уже замуж. И на работе сказала, что все, ухожу! Счастливо, мол, оставаться. Но что-то у них не сложилось. Вернулась она, а место занято. И пошла она по рукам. В таком-то возрасте!

Вот как бывает. Осторожнее, друзья.

О добрых делах

Нашел в метро телефон. Созвонился с друзьями хозяина, связался с ним самим, договорились встретиться.

Ко мне метнулся взъерошенный тип. Я пожалел, что не отнес телефон в скупку. Коммуникацию таких людей с миром надо пресекать, а не поощрять.

– Скажите ваше имя, я свечку поставлю! Возьмите хотя бы сто рублей на хлеб!…

Поменяться местами

В троллейбусе было оживленно и нервно. Выглянуло солнце, весна разлилась, и все оживает.

Я наблюдал за кондуктором. На ее месте я, разумеется, ненавидел бы всех ездоков. И по одной лишь причине: они выйдут, а я останусь.

В больнице было иначе. Я любил пациентов. Это они оставались, а я уходил.

Находка

Троллейбус. Кто-то потерял перчатку.

– Чья перчатка? Кто обронил?

– Надо же, в такую погоду – и в перчатках.

– А может быть, это для красоты.

До чего снисходительны народные представления о красоте! Я покосился на перчатку. Это была грязная, мерзкая шерстяная вещь.

Тема понравилась:

– Вот я ходила в поликлинику…

Дальше я слушать не стал. Наметилась бездна.

Химическая женитьба

Утренний троллейбус пуст. В нем кондуктор. Немолодой дядя в оранжевом жилете, бейсболке, спортивных штанах и черных ботинках. Шнурки на них. Сидит.

Вот кто-то прошел, не предложив денег и не приложив карточку. Мимо него прошел. Кондуктор подбирается. Тревожный взгляд, неуверенность. Сдвигаются брови. Нет ли в этом злонамеренного умысла? Он остается сидеть, но покой потерян.

При этом на пальце у него огромный перстень. Якобы золотой. Якобы с камнем.

Я попробовал подвергнуть это его беспокойство и перстень алхимическому браку. Ничего не вышло. Не сочетаются. То есть отлично сочетаются, но я, как обычно, пугаюсь бездны.

Зомби

Видел зомби. В метро. Какая-то стояла накрашенная белым, с черными стежками на месте рта. Я еще удивился, по какому случаю. Вроде не было ни парада, ни Хэллуина, только Ночь музеев. Насмотревшись кино, чуть не пробил ей череп тут же.

На крыльях памяти

Внезапно, в троллейбусе. Полковая музыка: флейты, барабаны. Ликующая трансляция: – 15 февраля – день памяти воинов-интернационалистов! В этот день последняя колонна наших войск покинула Афганистан! Потом тишина. Едем дальше. На дворе конец мая.

Смерть

Провел в автобусе полчаса под вопли младенцев. Ну, не совсем уже младенцев. Месяцев по шесть-семь. Ехали две четы. Наконец, родители состыковали их, разместили друг против друга. И малыши завели беседу.

Я взирал на них покровительственно и с одобрением. Пока к диалогу не подключилась растроганная кондукторша. Она закрякала, подхватила.

Так смерть касается черным крылом розовых лепестков и прочих бабочек.

Седины

Прокатился за город. В поезде рядом сел старичок с пятнистым черепом и патриотической ленточкой. Вскоре он вынул тетрадь и начал писать стихи.

Я ничего не разобрал, кроме дат. Он писал ежедневно. Написал вчера – напишет и завтра. Многое было зачеркнуто и свидетельствовало о правке.

Пришли контролеры.

– Га! – дохнул на меня старичок. – Гребут миллиарды, а экономят копейки!

Пахнуло могилой, то есть мудростью.

Но мудрость воюется до гробовой доски. Ее никогда не бывает достаточно. Старичок устал сочинять стихи и погрузился в книгу. Я покосился на обложку. Некто Бушин. Серия «За Родину! За Победу!»

Везде почет

Снова место уступили! В метро. Девица!

Я до того ошалел, что даже постучал по башке пальцем. По своей.

Чуть не сказал, что если ей так хочется выразить мне почтение, то существуют другие способы. Я ведь даже в кино могу пригласить.