Текст книги "Пассажиры"

Красота жизни

Дружелюбно протискиваясь, я остановился перед Ней.

Она – сидела. В метро.

И читала книжку, писанную маленькими такими паучьими буковками, аки-паки, миром господу. Но Она ничем не напоминала существ, которые не от хорошей жизни читают такие буковки, да и по их лицам не скажешь, что им лучше от этого чтения. Она была сама Маргарита.

А книжка называлась, я подсунулся: «Красота Истины».

И очень взволновала Ее.

– Там сзади есть место, отойдите, – приказала Она мне.

И я вдруг понял, что я – я! – застилаю Ей Красоту Истины.

Что моя тень падает.

Что Ей уже почти все понятно, осталось совсем чуть-чуть.

Я улыбнулся.

– Нет, – сказал я.

Потому что позади меня не было места. И в этом была Последняя Истина.

Новогодние сказки

В вагон метро, где ехал я, вошли ряженые, он и она. Тихие, молчаливые. Впечатление было такое, что истинные русичи наконец-то взялись за дело.

Описать их – дело нелегкое. Она еще так себе, в сарафане, села. А он, бородатый и деловой, остался стоять. Рубища, но все чистенькое. Грубо нашитые карманы; бахрома всех видов. Островерхая соломенная шляпа, но без колокольчиков, как у жевунов. Изобилие лент и поясов, каких-то бантов и беззвучных бархатных шариков, деревянные обереги.

Розовые кафтаны до пят, на пятах – кроссовки; всюду золоченые кисти, псевдокняжеская роскошь.

Мужик всю дорогу сосредоточенно занимался делом: выстругивал себе и без того замечательный посох. Правил ему набалдашник.

По всему, это были проводники нового и хорошо забытого старого. В них царствовали свобода и мир. На миг мне захотелось протолкнуться в их деревянное зодчество.

Но я не захотел.

Они вышли станцией раньше меня.

Я знаю тамошний милицейский пикет.

Ortgeist und Zeitgeist

Метро, Садовая.

Вошли двое. По виду – пилоты с Тунгусского метеорита. Ароматизированные, но в стадии миролюбия.

– Комендантский проспект, э? – обратился ко мне первый.

Второго шатало.

– Час, – улыбнулся я.

Новая угроза

Чуреки, говорите? Хачи? Скины? Как бы не так.

Заглянула ко мне, по одинокости, давнишняя знакомая. Страшно подумать, сколько лет мы знаем друг друга. Жениться думал когда-то. Эх, да что теперь там.

Короче говоря, она рассказала мне про двух свирепых Контролеров, которые орудуют в автобусах и троллейбусах на Лиговке и Невском.

Выволакивают зайцев, бьют, девок волокут в подворотни – ужас, а не Контролеры, и наводят животный страх.

И вот они к ней, а она только что села, и двери только закрылись. Да и билета бы не купила, потому что была при ней лишь неразменная тысячная бумажка.

– Пройдемте.

– Да не пройду я!

– Пройдемте. Заплатите штраф!

– Да я только вошла, я готова платить, вот тысяча! Хрен вам, а не штраф.

Выволокли на Малую Морскую.

– Пойдемте в милицию.

– Нет, зачем мне с вами в какие-то там дворы, где как бы милиция? Вон милиционер стоит.

Отдельный милиционер стоял. Но вдруг исчез.

– Теперь, – потребовала моя знакомая, – показывайте-ка вы мне ваши бумажки-документы. А иначе все это как-то…

Те засуетились, стали совать какие-то корочки с бляхами. Фамилий она, к несчастью, не запомнила.

– А теперь покажите ваш паспорт!

– Хорошо, – согласилась она. – Но в руки не дам. Читайте из моих.

Она развернула паспорт, стала показывать. Контролеры долго вчитывались в фамилию, потом переглянулись.

– Позоришь нацию, – прошипел один, и оба зашагали прочь.

Фамилия у моей знакомой такая еврейская, что я просто не могу ее сейчас набить, да и согласия ее на то не было.

Не Блок, но Возмездие

Какая-то недалекая гадина распорола мне в троллейбусе сумку.

Естественно, ничего не стащила. Что с меня взять?

Я хочу, чтобы вора поймали и сделали ему то же самое.

И я хочу, чтобы он был кенгуру.

Задержание

Ровно в полночь, со вчера на сегодня, при выходе из метро я был остановлен милиционерами.

– Документы, пожалуйста, – предложил мне пытливого вида крепыш. Он заполнил собой весь вестибюль, и я не понимал, каков из себя его напарник. Мне было его не видно. От волнения. Меня редко останавливает милиция, хотя я всегда к этому готов и даже извращенно стремлюсь.

– Так-так, Алексей Константинович, – констатировал милиционер. – Странно. Очень странно. Плохо спали сегодня?

– Отчего же, сносно, – возразил я. И спохватился: – Но вообще говоря, плохо, конечно.

– Странно. Куда едете?

– В Москву.

Шерлок Холмс сверлил меня понимающим взглядом, собираясь изготовить из меня Ватсона в постафганской версии.

– Зачем?

– В гости.

– Очень странно, – задумался милиционер. – А кем работаете?

– Писателем?

– Прозаиком? – догадался он каким-то непостижимым следственным чутьем.

– То-то и оно.

– Про что пишете?

Я вспомнил полезный рецепт писателя Горчева, специально для таких случаев. Он так уже много раз говорил.

– Про милицию. У меня брат милиционер.

– Про задержания? – понимающе кивнул Холмс, возвращая мне паспорт.

– Про задержания, про них, – закивал я в ответ, имея в виду настоящую запись.

Здравое рассуждение

Будет некоторый повтор, но история в целом новая.

В церковь, в каморку к регентше, зашел неизвестный мужичок и попросил одолжить ему двести рублей под залог паспорта.

Та одолжила.

Вскоре он вернулся и попросил еще столько же, потому что проигрался в доску.

Вызвали старосту.

– Вам тут что? – топотал ногами староста. – Ломбард? Куда вы пришли?

Я, слушая, молчал.

Тогда писатель, мне эту историю рассказавший, спросил: неужели мне не смешно? Тот самый факт, что человек явился в церковь занимать деньги под паспорт на азартные игры?

Я ответил, что тот поступил очень здраво и ничего смешного нет.

Он пришел в специальное милосердное место, где попросил о помощи, и помощь эту получил. Он обратился по адресу. И я вспомнил другой случай.

Я сел в метро, в вагон, и вошел человек.

Начал он хрестоматийно:

– Люди добрые! Извините, что я так к вам обращаюсь…

Слова были обыденные, знакомые, но вот в риторике звучало нечто странное.

– У меня ужасное похмелье, мне не на что выпить, помогите, кто чем может!…

Как ему подавали! Как подавали!…

Любая безногая рок-группа в беретах, увидев это, умерла бы на месте, перекусив гитарные грифы.

О Лишних Людях

Если бы я стал преподавать литературу, как мне недавно советовали разные шутники, то я ни в коем случае не отказался бы от понятия «лишние люди».

Они ведь и в самом деле были лишние – Чацкий, Онегин, Печорин. Если бы не они, никто бы не страдал, не умер, не обиделся. Хамы и убийцы.

Думая дальше, я обнаружил у них одну общую особенность. Она лучше всего выражается словами песни про резидента: «И носило меня, как осенний листок».

Это же про них.

И как их проглядело Третье Отделение? Вот там-то лишних людей не бывает, в госбезопасности. Там бы они прижились. Два ликвидатора и провокатор.

А вообще, лишних людей, потенциальных сотрудников Третьего Отделения, очень много. Это я только что доподлинно установил, прокатившись в метро.

На пути к Абсолюту

Метро.

Обычный мужичок, в кепочке, сидит, в ногах – пакеты с какой-то внутренней мерзостью. Мужичок щурит глаза, все время улыбается и ведет разговор.

С веточкой.

У него в руке веточка. Голая, без листьев, сантиметров пятнадцать, даже не прутик. Он держит ее очень бережно, беседует с ней, о чем-то спрашивает, уговаривает ее, подбивает на что-то и склоняет к чему-то.

Я поискал глазами: может быть, он говорит с кем-то напротив, кого мне не видно? Нет. Напротив слушали не мужичка, а наушники. Он говорил с веточкой.

Судя по мимике и общей энергетике – объяснялся ей в любви.

По-моему, беспроигрышный вариант отношений.

Хотя решение половинчатое. Да, веточка бескорыстна и ничуть не коварна, она не пьет кровь и не следит в дальнейшем, как ты без крови. Но ее видно, на нее обращают внимание и делают выводы. Процесс отражается во внешнем мире, а это ни к чему.

Нужно молча и без веточки. Это будет Абсолютное Чувство, к которому мир не имеет никакого касательства.

Колдун

Возле метро обнаружил колдуна.

Тощий молодой человек в очках стоял, одетый в черный балахон до пят и черный капюшон. На груди – табличка: «Подайте колдуну на пиво».

Мимо проходили все больше какие-то жестокие люди. До меня донесся обрывок фразы: «А вот может быть, сразу в лицо дать?»

Постояв немного, я не выдержал и приблизился. Дал десять рублей.

– За наглость, – сказал я.

– Да хранит вас Тьма, – ответил колдун.

Она хранит меня, да.

Через пять минут колдуна прогнал милиционер. Ну вот за что? Кому он мешал, что сделал? И почему не превратил милиционера в штопаный гондон?

Разве что потому, что дальше некуда.

Колдун послушно ушел. Он так и шел по проспекту в балахоне-капюшоне, с табличкой. Наколдовал, очевидно, с отчаяния свинцовую тучу, ибо сразу хлынуло.

Пегая дама и холощеный кавалер

Автобус.

При первой двери – чуть нервная дама пегой окраски. Сиреневый туман над нами проплывает. Благоухание седин. Копытом уже не очень, но по молодости умела.

Подчеркнуто велеречиво, с древним питерским акцентом:

– Скажите, пожалуйста, а у вас передняя дверь открывается?

В кабине молчание.

– Да открывается, – проворчала кондукторша.

– У вас не очень-то разговорчивый водитель! – Акцент исчезает.

– Да его пассажиры заебали, катаются и ездют.

Лицом к лицу

Автобус. Вроде бы тот же.

Возле дверей два пенсионера выясняют, кому на три года меньше. Младший плохо стоит на ногах.

Склоняюсь над ним:

– Мы выходим?…

Он оглядывается в изумленной железной улыбке, устремляет меня подбитый глаз цвета свежайшей сливы. Ладонь распахнута, показывает мне подсохший ломтик апельсина.

– Ну а как же! Ведь мы живем дома!…

И я занервничал.

Мне что-то узналось в нем.

Я вдруг начал что-то подозревать. Здесь, в доме моем, бывает кто-то еще.

Красота

Истинная красота, хоть и прикрытая немощью, не нуждается в возвышенных формулировках.

Ехал я тут в метро, а напротив сидели два дауна. В смысле диагноза, а не в смысле критики. Я прямо растрогался. Мычали друг другу какую-то благодушную невнятицу. Смеялись, улыбались. И ясно было, что никто из них в жизни никого не стукнет ни словом, ни делом. У одного не было подбородка, зато была мощная верхняя челюсть, и зубы нависали над губой, и слюни текли. И его спутник привычным жестом подхватывал эти слюни, отлавливал их, вытирал, а тот благодарно кивал и продолжал говорить, откуда начал.

Вот оно, прекрасное внутреннее пламя. Их есть Царствие Небесное, ибо в нем они останутся при своем. Никому там их сознание не интересно, никто на него не позарится и не отберет, на что Создателю их слюни? там, на небесах, ценится богатый жизненный опыт с многими выстраданными мудрствованиями, Создатель затем и посылает нас сюда, чтобы нам повариться, а ему отведать.

Правда, я очень быстро пересел. Отягощенный злым разумом, я не вынес этого огня. Я не способен утирать окружающим слезы и слюни, только наоборот, вызываю их.

Билет

Троллейбус.

Неизвестный с тележкой, изумленный лицом, доказывал сидевшему поблизости старичку, что сидеть гораздо выгоднее, чем стоять.

Потом началось основное соло Неизвестного.

– В Москве билет для пенсионеров бесплатный. Не были в Москве? Ну и что? Я тоже не был в Москве. Мало ли, где я не был. Я и на Луне не был. И в Нью-Йорке не был, и в Берлине не был, и в Париже не был. Знаете, какой билет в Париже? Там вы с утра покупаете билет на целый день. Месье! пожалуйста! вот вам билет. На целый день. На метро, на автобус, на все. Нет, вы не понимаете. Билет! Один. На весь день. На метро. 400 станций! Выбирай любую. Где хотите – в центре, в предместье. Месье! извольте. Вот ваш билет. На весь день. 400 станций! Понимаете? Единый. На все. С утра купил – и можешь целый день ездить. Единый билет. Там 400 станций метро, в Париже. Поезжайте, месье, куда хотите. У вас есть билет. Теперь вы поняли? Он единый. Это у них такой билет. С утра его купил – и больше не нужно. Месье! пожалуйста. Поезжайте, куда вам нужно. Билет есть, все в порядке. По деньгам? Не знаю, откуда я знаю. Это в Париже, а не в Москве. 400 станций, и на все один билет. А у нас – извините! триста пятьдесят рублей это ой-ей-ей! Это потому, что у нас трудяги, а там народ работать не хочет.

Дед Мороз

Автобус-маршрутка.

Справа от водителя – два места, занятые помощницей и узбеком неустановленного назначения.

Узбек был одет в красную шапочку Санты-Клауса, по опушке весело бежали электронные звездочки, вспыхивали. Рот узбека тоже вспыхивал, червонным золотом, и пальцы тоже, такими же перстнями. Узбек был избыточен. Он вел монолог, иногда переходя на узбеческий, и поминутно хватал водителя за рулившую руку, а водитель все понимал и только кивал, очень довольный по причине ответного узбечества. Я ехал немножко в ужасе, подозревая, что эта веселая компания угробит всех, а главное – меня.

Чтобы отвлечься, стенографировал монолог.

– Я Дед-Морозом работаю. Мне надо деньги зарабатывать. Главное, чтобы все люди был счастливы. Есть деньги, нет денег – люди должны без денег ходить. Почему снег идет? Потому что я здесь. Дед Мороз здесь. Мишулечка здесь! Мишулечка приехал. Ты понял, да? Деньги не бери людям. Я в Петергофе работаю, Фонтан. Пятьдесят рублей – я Новый Год деньги никогда не беру. Шапка у меня горит! Знаешь, где мне ее подарили? Мне ее в Арктика подарили. Мне все говорят – Черный Жёп. А я в Арктика служил. Мы все здесь братья.

Антониони

Метро, станция «Нарвская».

В ожидании поезда я обратил внимание на некоторое беспокойство в конце платформы, между колоннами и скульптурами. Там вспыхнули пререкания на незнакомом мне языке, который, однако, постепенно становился русским.

Сначала я решил, что это ругается иностранец. Папарацци, весьма западной наружности, в бандане и вообще излишне разболтанный демократией, деловито наводил фотоаппарат на компанию безногих подземных скитальцев. У тех был привал. Оказалось, что невнятное рычание исходило не от него, а от них. Иностранец, вылитый Антониони на съемках «Профессии-Репортера», расхаживал и делал снимки, отвечая безногим десантникам на чистом русском языке.

– Пошел в задницу! – орали на него катальщицы.

– Сами идите в задницу, – отзывался Антониони.

И продолжал фотографировать. Так дразнят в зоопарке хищных зверей, палкой сквозь прутья. Вдруг Антониони спрятал аппарат и побежал.

За ним гналось что-то невысокое, по колено, на колесиках, хрипя и толкаясь утюжками.

Тут пришел поезд, и я уехал.

Прическа

Вот что я хочу сказать о разнообразном транспорте, так это то, что непонятно мне, когда стоишь и держишься за специально отведенную ручку, то почему женская дама, сидящая там ниже меня, начинает недовольно ерзать, ибо я, дескать, имел неосторожность притиснуть ее волосы, распушенные и небрежно разбросанные.

А бывает, что это не только волосы, а еще меховой воротник, и неясно, где заканчивается одно и начинается другое, с образованием сложного меховика, который, в конце концов, по замыслу для того и распушен-распущен, чтобы привлекать мое внимание – в частности; ты и так изловчишься, и сяк, и там перехватишь, и тут, но все равно, обязательно что-то прижмешь и дернешь, и вот уже я для нее ровный слон с хоботом и дебил. Как будто я Чингачгук, и нет у меня мыслей, кроме как собирать с нее скальп; как будто с меня, с моего из-под ногтя, ползет к ней в прическу венерическая протозоя, тогда как на деле, быть может, это вовсе с нее сползает всякий стригущий лишай.

Хочется съесть у ней над теменем бутерброд, а еще хочется носить с собой маленькие ножницы и тайно стричь, а будучи пойманным – объяснять, что это на память, к сердцу и в медальон.

Кредит доверия

Фантазировал под землей.

Вот вхожу я в вагон метро – какой у меня кредит общественного доверия? Нулевой, если не отрицательный: кто его знает, зачем я и почему я.

Предположим, я совершаю какой-нибудь благородный поступок. Ну, не знаю. При многих свидетелях освобождаю место для инвалида и кавалера труда, подаю пятьдесят рублей странствующей бабушке. Что происходит с кредитом доверия? Он увеличивается.

Теперь внимание: какой нехороший поступок я должен совершить, чтобы полностью исчерпать этот лимит, но не выйти за рамки, в отрицательный ряд? Если я наступлю кому-нибудь из свидетелей на ногу, израсходуется ли мой кредит? Еще немножко останется? Хорошо. А если капну напитком? А если пирожком? А если, нечаянно якобы взмахнув рукой, съезжу по уху?

Много, конечно, зависит от объекта. Одно дело, если съезжу свидетелю; другое – если тому самому кавалеру труда.

Такие вот яндекс-деньги. На самом деле очень интересно; я не играю на бирже, но подозреваю, что чем-то похоже.

Бездействие

С утра побывал в судебном присутствии – нет, ничего такого, чтобы писать, но мне очень понравилось одно дело, значившееся в расписании на завтра: «Оспаривание бездействия администрации Гатчинского района Ленинградской области».

Что спорить попусту! Областная администрация и вправду бездействует! Например, она скаредная в смысле пригородных электричек.

…Поезд подъезжал к Девяткино, когда в вагон вошла бабушка с баяном. Она заблажила нечто непоправимо народное, так что мгновенно нарисовался образ лопнувшего самовара. Она не рассчитала. Песня достигла кульминации, когда поезд остановился, двери разъехались, и в тамбур повалил народ. Это была последняя электричка перед нескончаемым обеденным перерывом.

Я хорошо знаю, что такое садиться летом в Девяткино, когда немножечко жарко, и всем охота уехать куда угодно. Было дело, что людей передавали в окна. Нынче наблюдалось нечто подобное; бабушку смяли, и вот ее уже перестало быть видно, но ее народный вой, напоминавший о стране, судьбе и хлебах, продолжал звучать, и баян тоже не унывал; они оба не сдавались и ни разу не сбились, скрашивая народную внутривагонную судьбу.

Вскоре бабушка показалась: протискивалась с баяном, и еще волокла огромную рознично-торговую сумку – похоже, у нее имелись в запасе и другие сюрпризы.

Поэма о крыльях

Джабдед, руководившей маршруткой, страдал избирательной глухотой.

– Товарищ водитель, когда мы поедем?…

Сохраняя непроницаемое лицо, Джабдед пустился в пространственно-временные размышления. Салон был заполнен наполовину.

– Дэсять минут. Дэсять человек.

Десять минут прошли, а десять человек не пришли.

Пассажиры подобрались нервные.

– Товарищ водитель, поехали уже! Никто не придет!

Джабдед оглох и молчал. Он верил в планиду. Он напомнил мне меня самого, когда я с цветами явился на первое свидание и караулил под часами; любовь опаздывала; ко мне привязался пидор в кризисе среднего возраста, подбивавший отправиться с ним в сортир для разнообразных утех и тупо твердивший: «она не придет!»; я был стоек и полно веры, она пришла.

– Товарищ водитель!..

Больше других нервничала яркая дама. Она приглянулась добродушному мужичку, сидевшему напротив меня спиной к Джабдеду, с банкой тоника в руках. Мужичок пил тоник не первую неделю. Он запрокинулся к Джабдеду:

– Я дам тебе двушку – и поедем!.. Давай?

Джабдед молчал.

Тогда мужик дал ему двести рублей. В Джабдеде не только восстановился слух, но и улучшилось зрение. Лицо его наполнилось электрическим восторгом. Он рванул с места, все больше обретая крылья и расправляя их; маршрутка полетела по-над асфальтом; я не успел оглянуться, как окрыленный Джабдед промахнул мимо моей остановки и умчал меня вдаль; все случилось молниеносно, я просто не успел отследить движение этой Черной Молнии.

Педагогическая поэма

В автобусе спиной ко мне сидел рослый молодой человек с короткой стрижкой. В руках он держал распечатанный психологический вопросник под заглавием «Самоанализ». Молодой человек переписывал вопросы в блокнот и моментально на них отвечал.

Я присмотрелся.

Подзаголовок гласил:

Мы продолжаем самоанализ, и когда допускаем ошибки, сразу же их признаем.

Ниже шли сами вопросы.

У молодого человека были татуированные пальцы, в синих перстнях. Один был наполовину сведен, довольно беспощадно – пожалуй, срезан.

Я прочел первый вопрос:

Сохранил ли я сегодня эмоциональную трезвость?

Соприкосновение

Ехал в маршрутке. Соседняя дама беседовала по телефону. Кое-что я ловил.

– Моет руки в унитазе, да… кидается шахматами…

Пересел на всякий случай.

Хтонический бог

Мне посчастливилось узреть истинного Бога Транспортной Торговли.

По вагону метро быстро прохаживался молодой, крупногабаритный мужчина. Я заметил его не сразу. Мужчина являл собою воплощенное физическое здоровье. Чего не скажешь о душевном. Он спешно, как будто решившись на что-то, переходил с места на места и говорил, не умолкая; при этом весело смеялся, а когда не смеялся – улыбался. В том, что он тараторил и приговаривал, нельзя было понять ни слова. Вероятно, он разговаривал с собой на древнеарамейском.

В руках он держал пакет, который постоянно завязывал и развязывал. Безумие сквозило в каждом его жесте. Сначала я решил, что у него бомба, и то же самое подумал, наверное, милиционер, сидевший напротив меня и следивший за Богом. Но бомбы у Бога не было; у него, в начале и в конце, было много неразборчивых Слов и смеха, а еще – старые шлепанцы, упакованные в тот самый пакет. Он вынул их и сунул некоторым под нос, потом вложил один в другой, спрятал и завязал. И продолжил двигаться по вагону шахматным конем.

Остановился у дверей и стал им смеяться.

Потом громко, восторженно завыл:

– Сергей!… Сергееееей! Сергееееей!

И далее вновь заскакал.

То есть он говорил и предлагал, и показывал, ненадолго спустившись из предвечной и премудрой Софии, где обитают платоновские первоидеи. Он витал в воздухе, будучи Торговой Идеей, Спросом и Предложением.

Тут вошел материальный работник Транспортной Торговли, с набором отверток.

Между ними лежала пропасть, как между Богом и Апостолами.

Они не признали друг друга и не заметили.

Краеугольный камень и голый смысл были отвергнуты.