Текст книги "Пассажиры"

«Я мзду не беру»

Ну, как мне не написать про очередного кондуктора?

Сегодняшний был антиподом вчерашнего. Лет сорока, с лицом убийцы. Он отказывался проверять карточки, даже когда совали. Не брал и денег, огрызался. На мои монетки он тоже покосился и не прикоснулся к ним. Сел на место для инвалидов и отвернулся от человека с кривой клюкой.

Либо местный Буковски, либо пятнадцать суток общественных работ.

Резюме

Вот резюме ко многим и многим пустопорожним разговорам. Давно это было.

Ловит утром моя бывшая жена машину, на работу опаздывает. В школу. Останавливается черная волга, за рулем – колоссальный кабан. Ну, и жена необдуманно продолжает наш утренний разговор: вот, дескать, как выборы – так сразу начинаются диверсии (а были выборы и диверсия).

– Даааааааа!… А вы как думали? Порядка нужно!…

И чем дальше, тем сильнее разогревается:

– В телевизоре!… Жжжжиррррные хари сидят!…

А сам за рулем не совсем помещается.

Тут Ирина решила менять тему. И въехала из огня, да в полымя. Сподобилась коснуться Франции и проблемы расизма, которую там с какого-то бодуна обсудили. Вот, например, негры…

– Это не люди, – (медленно набирая обороты). – Я был в Кении… – (шумное дыхание) – Я был на Берегу Слоновой Кости… (дыхание переходит в свист).

Ирина:

– Вы путешествовали, да?

– По долгу службы.

Тут становится ясно, что рулит гебист – отставной, по всем признакам.

– Там женщина на невольничьем рынке, белая, знаешь, сколько стоит? Кусок мыла!…

Ирина:

– Вот у меня муж тоже негров не любит.

– Да? какой чудесный человек!…

– Нет.

– Почему?

– Потому что в нем двадцать пять процентов еврейской крови.

– Тогда гавно!

Перешли на погоду.

– Погода, блядь!…

Подъезжают к школе. Супружница моя необдуманно решает пошутить.

– Вот! – игриво. – Сейчас пойду к директорше, скажу ей о расценках на белых женщин…

Это было зря.

– Что ты шутишь?! Чего ты шутишь? Бляди, суки!… Эти негры!… Французы, блядь, говенный народ, пидарасы… Русские и негры – одно гавно!… Такие же бляди, не лучше!… А все потому, что одни жиды!… Один Путин человек!… Шуточки, бля нахуй… Подвез, блядь!…

Безоговорочная капитуляция

В августе 1990 года мы сели в поезд «Ленинград-Берлин».

Это случилось впервые. Советская власть еще хорохорилась, и все представления о загранице, особенно о Фашистской Германии, были живы. Во всяком случае, в моей маме, которая нас провожала и для которой одна мысль о том, что единственное чадо едет в самый Берлин, в логово, была невыносима. Наверное, ей подсознательно мерещилось заключительное мгновение весны, когда добрый немец Отто падает на мостовую, сраженный пулей. А супругу мою волокут к Мюллеру, которого, между прочим, еще не нашли.

Но первый же немец, какого мы повстречали, опровергал эти мрачные мысли. Это был молодой, довольно грузный и рыхлый субъект, долговязый, в черных мешковатых штанах и черной жилетке, не достававшей до пупа. Он торчал в коридоре, и я попросил у него прикурить от сигары. Или саму сигару, забыл. Сразу, без предисловий, поезд еще не успел тронуться.

Оказалось, нам ехать вместе. Мой немецкий очень и очень плох, но в живой обстановке я быстро припомнил самое важное, и вот мы уже сидим в купе и весело разговариваем.

Немца звали Олаф. В нашей стране он чему-то учился, и правильно делал, потому что на родине этому все равно не научишься. Теперь он ехал на каникулы во Франкфурт-на-Одере и хвастался только что прочитанным романом. Он сдвигал брови, выкатывал глаза и строил губы так, что казалось, будто он вот-вот произнесет либо Штрумпф, либо Пферд. Нечто подобное он и произносил. Роман, пухлая вещь в мягкой обложке, был запланирован к прочтению давно, и Олаф читал его с немецкой педантичностью, добросовестно. В этом романе, как особо указал Олаф (да больше ему ничего и не запомнилось), автор подробно описывал свой первый оргазм.

Олаф попил нашей наливки. Он просто и без церемоний запускал руку в штаны и чесал себе задницу в присутствии дамы.

Когда открылся вагон-ресторан, Олаф сходил туда и вернулся с курочкой. Мы переглянулись, думая о млеке и яйках. Олаф уселся и съел ее так же старательно, как прочитал роман.

На следующий день он так освоился с нами, что уже позволял себе мелкую критику чужих порядков. В Вильнюсе, на стоянке, мы прослышали, что где-то есть пиво и долго бегали по вокзалу, разыскивая это пиво, но так и не нашли. Олаф, когда мы вернулись, осуждающе качал головой и взмахивал руками.

– «Wo ist Bier!» – фыркал он. – «Где Пиво?»

В переводе выходило, что это никакой не Порядок, если кто-то слышит про Пиво и сразу вскидывается: где Пиво?

– Ordnung? – высокомерно и сердито допытывался Олаф. – Это – порядок?

– Ordnung, – улыбался я.

– Das ist nicht Ordnung, – строго отрезал Олаф.

Мы утешили его, сказав что скоро у нас, может быть, все-таки будет Новый Орднунг, он же Порядок, и Bier будет продаваться беспрепятственно.

Потом выяснилось, что этот любитель Орднунга что-то намухлевал с визой и сильно боялся, что его прижмут, но ему повезло. Пограничные собаки плевать хотели на его визу, их интересовал багаж с мозговой косточкой.

В Польше мы купили арбуз и решили показать Олафу настоящий Орднунг. Достали Русскую Водку и пригласили пить. Олаф с удовольствием согласился. Начинал он вполне по-русски: пил до дна, не морщился, не закусывал, не запивал. Но вскоре не выдержал темпа и стал отказываться, да не тут-то было. К утру он представлял собой жалкое зрелище.

– Арбузику, Олаф! – предложил я, орудуя в арбузе ножом.

Обессиленный Олаф свесился с верхней полки:

– О, Мелоне, Мелоне, – зашептал он с вожделением.

Жена моя презрительно подтолкнула к нему арбуз:

– Мелоне, Мелоне… Опохмелоне!…

Саспенс

Бывшая моя жена стала свидетельницей леденящего триллера и саспенса.

Прокатилась она тут в Финляндию, на пару дней. И поехала обратно. Ночью, автобусом.

А рядом села тетка лет пятидесяти, весьма разговорчивая и, как выяснилось, просветленная.

– Вот вы о мужчинах что думаете? – спрашивает она Ирину.

– Куча говна, – отвечает та.

– А о женщинах?

– Тоже куча говна.

– Нет, так нельзя! – разволновалась соседка, слегка дыша алкоголем. – Давайте я вам расскажу. Со мной общается Бог, и я видела Троицу…

И целый час взахлеб рассказывала в самых возвышенных и трогательных выражениях о том, как видела Бога и Троицу, и о вещах, которые от них узнала. Автобус остановился.

– Ну, я пойду поссу, – сказала соседка, несколько резко меняя стилистику изложения.

Вернулась, порылась в сумке и полчаса молчала, ехала с каменным лицом. Ирина уж не знала, что и думать. А та вдруг ледяным голосом спрашивает: куда могли деться ее пять тысяч евро? Ну, Ирина решила, что сейчас ее будут разводить международные аферисты на предмет опустошения сумки, и доказать ничего не удастся. Тетка, однако, вдруг залилась слезами и стала рассказывать о своем мужике, который хотел ее обчистить, но она-то сбежала раньше и прихватила пять тысяч евро с собой. И вот эти евро пропали

– Я их, вообще, между ног спрятала, – доверительно сообщила она Ирине. – И вот их нет.

– Давайте восстановим события, – предложила Ирина. – Вы на стоянке в сортир ходили?

– Да.

– Ну вот и поссали там на пять тысяч.

Суетный мытарь

Автобус номер 66 водит жадный и суетливый мудак.

В этом автобусе нет кондуктора, и деньги собирает водитель. Не знаю, почему – наверное, сам водитель и придумал сэкономить на кондукторе. Потому что во всех других автобусах тот есть. Не может быть, чтобы не было соискателей, уж одного-то нетрудно найти.

Останавливает, значит, автобус и открывает переднюю дверь. Народ ругается, толпится, ползет мимо него, а он наблюдает, как зверь из клетки. И мелочь сгребает. А снаружи непривычная к такому обращению публика скачет, напрыгивает на двери.

Потом все двери распахиваются, выскакивают матерые зайцы, терпевшие до последнего. Народ загружается.

Эконономность, похоже, сидит у водителя в генетическом наборе.

Он все-таки переживает за стоящих на улице. Ему хочется интенсифицировать и оптимизировать процесс. Если выпадает замереть у светофора, в десяти шагах от остановки, то он нарушает правила и открывает любимую переднюю дверь. Чтобы быстренько отстреляться, собрать мзду и подкатить к будущим пассажирам уже облегченным. То есть обремененным денежно. А не мариновать их на улице. Совесть, короче говоря, перед светофором просыпается, приоткрывает один глаз.

Сидит, слюнит сдачу с полтинника, алчно придерживает его свободной лапой. Билетов не выдает. Уже не видит других, что проходят мимо, тесня застрявшего клиента. Можно ссыпать ему горсточку мелочи достонством в рупь. Я, бывает, показываю календарик. Его устраивает.

Лепрекон

На эскалатор, который вверх, спешил Лепрекон.

Бесполое карликовое существо, не только горбатое, но и скособоченное. Но шаркало оно шустро. Оно кротко и потерянно катилось к ступеням, напоминая гибрид Агасфера и Сизифа.

Я не стал бы о нем писать, но Лепрекон был в яркой спецовке, которая распространяла вокруг себя Дао. На ней было начертано: «ОАО СПб ДП „ПУТЬ“».

Цыганочка с выходом

Над эскалатором разносилось громкое пение. Нечто наподобие угрожающего цыганского романса, где вместо слов – «на-на-на». Вверх ползла немолодая дама в черном, сильно накрашенная и коварная в стиле вамп. Она улыбалась и щурилась.

Хоть бы Туретт! – подумал я. Сложный и полный эстетики, без обсценных возгласов, редкий.

Но чудес не бывает. Думаю, она просто рехнулась.

Волк

Если ехать по Краснопутиловской улице из Московского района в Кировский, то можно видеть огромного надувного волка на крыше магазинчика «Славянский базар».

Волк этот сделан по образу и подобию своего сородича из мультфильма про пса. Волк очень добрый и только что затарился, из лукошка торчит здоровенная любительская колбаса. Он неподвижен, оцепенел, и только ветер колышет свободную правую лапу. Порывами. Лапа ритмично шевелится.

Пассажиры едут мимо, не обращая внимания. Или обращая, благосклонное. Малыши радуются и тычут пальцами. И только я, исключительно я реагирую, как урод. Я смотрю, как гуляет лапа, и выношу вердикт: джексоновские судороги, объемный процесс головного мозга.

Добро

Редкостная картина.

Троллейбус одышливо пополз по площади мимо такси. Таксист ковырялся в багажнике и что-то протирал. Оглянувшись на троллейбус, он шагнул и быстро протер ему не то окно, не то борт. И проводил оценивающим взглядом.

Невиданный прилив доброты.

Может быть, таксист напился сока «Добрый».

Или наоборот: вытер не троллейбус, а свою тряпку об него.

Мы ничего не знаем.

Крепкий хозяйственник

Сидел в метро рядом с гражданином лет сорока. Все у него спорилось. Все время, пока я ехал, он громко и уверенно разговаривал по телефону с мамой. На весь вагон.

– Прости, мама, не тормознул. Да. Сказала бы раньше. Надо вести электричество в туалет, бытовку принимать. А куда денешься? Все у нас будет свое!

Он ритмично жевал, был ровен в интонациях, ноги развел, яйца выставил напоказ. Крепкий хозяйственник.

Мне сильно хотелось его убить. Я все понимаю. Я уже немолодой, четыре года как в очках; ноги не расставляю – мне и так достаточно места. Вести электричество некуда. Мне завидно, вот я и злобствую.

Но почему, черт возьми, его телефон не вырубался и пробивал все туннели на четырех перегонах? Кто мне это объяснит? Где источники и составные части этого богатырства? Да поможет нам теория струн.

Льготы – деньгами, по делам ихним, льготным

За проезд платят все.

В метро бывает забавно.

Голосом ржавой леди:

– Вставляйте! Я вам что говорю? Вставляйте!…

– Чик! Чик-чик-чирик!…

По-птичьему – «никак».

Вообще, в метро меня не далее, как, в связи с необходимостью отныне платить за него, посещали недобрые мысли.

Самая недобрая возникла, когда безымянная бабуля (надо заказать Церетели памятник Безымянной Бабуле), возмущенно орала и пыталась просунуть в щель карточку прямо в футляре.

Нет, я технически тоже очень слабо подкован.

Но должен быть некий предел. Типа Степана Разина – Ординар.

И я бы распорядился для таких случаев установить отдельный, специальный пропускной аппарат, который заглатывает все, что в него засунешь – карточку, футляр, пенсионное удостоверение легиона, паспорт, жетон, пятирублевую монету, палец, тележку с колесиками. Чтобы он даже все это сам втягивал, активно, рвал из рук. Чтобы при первой попытке засунуть футляр пассажира мягко направляли к этому автомату, который был бы всего лишь машиной для резки бумаги или колбасы. И после, на зеленый семафор, такие пассажиры ступали бы на отдельный эскалатор, везущий их ниже других, обычных, уже под платформу, и дальше, и ниже; чтобы угрозы гремели из репродуктора: не бежать и не ставить локти… тут моя фантазия останавливается в приказном порядке. Укоризненно рефлектирую на предмет неизбежной мизантропии.

Песни ушедших времен

Когда в электричке запели в очередной раз, я подумал, как быстро мы забываем вещи, без которых прежде не мыслили своего существования. Еще два года тому назад я катался на работу в пригород и всякий раз, приближаясь к Лисьему Носу, изображал засыпание. Мне не удается заснуть в электричке, но я удовлетворялся законным правом на дремоту и усердно ее изображал. И тут в вагон входил кряжистый человек с баяном. В его репертуаре значилось только одно блюдо: песня «Малиновый звон», и сам он был с малиновым лицом; эта песня давно уже сделалась неотъемлемой частью придорожного пейзажа. Малиновый чудозвон пел очень громко, это многим нравилось, ему щедро подавали и говорили «бис», а я бормотал рифму к «бису».

А потом появлялся Валентин. Этот человек существовал исключительно в поездах, он бродил по ним и собирал бутылки, но с какой-то таинственной целью, не на продажу или не только на продажу, потому что брал всякие, даже пластиковые. И пел он тоже не ради денег, потому что никаких денег его пение не стоило, никто ему ничего не давал, он просто кривлялся в дверях, будучи в неизменно приподнятом настроении, и что-то рычал, а мотив угадывался не сразу.

Однажды, когда он был в особенном ударе, Валентин громко сказал, что учился в итальянской школе, и очень медленно, с гримасами и приседаниями, исполнил Мамбу-Италию. Но потом зарыдал и признался, что все наврал.

Как-то раз он явился с найденным на помойке черным зонтом. Этот зонт, весь в рваных дырах, совсем разрушился и свисал с ломаной ручки сплошным полотнищем, подобно развернутому флагу «Веселый Роджер». Оказалось, что это не просто счастливое приобретение, а реквизит, приспособление для драматической импровизации. Валентин, ломаясь и содрогаясь в корчах, затянул песню, из которой все стало ясно. «Главней всего, – пел Валентин, – погода в доме! А все… другое… суета! Лишь я! И ты! А все, что кроме! Легко уладить с помощью зонта!»

И подмигивал, потрясая зонтом.

Избирательное внимание

Захожу я в метро.

И рядом тетка говорит:

– Одни обезьяны кругом.

«Верно! – подхватываю про себя. – Молодец!»

А потом мне стало стыдно. Оказывается, она смотрела на газетный ларек с обезьянами к Новому Году. Год Обезьяны.

Мармеладная участь

Слушал маршрутные песни, занимался анализом. Песни не виноваты, им задан размер, а он урезает смысловые галлюцинации. «Жениха хотела, вот и залетела» – это понятно, почему плохая песня: в нее никак не засобачить, например, слово «выскабливание», более уместное в рок-музыке.

А вот про «Уммм, уммм, мне это надо, надо» я вовсе не понимаю и сильно нервничаю: вдруг это что-то мне нужное, поскольку без этого «кружится моя голова» и «мой Мармеладный, я не права»; не права, что не выпила Уммм с утра или не сделала его в структуре утренней гигиены. Правда, в способности Мармеладного быть советчиком я не уверен, потому что фигур с такими кликухами держат под нарами, и никто вокруг не интересуется их мнением, особенно насчет Уммм.. Протыкают ложку гвоздем – и привет, сразу вырисовывается правота Большинства.

Путешествуя по городу

Ничего особенного, разные мелочи.

– Скажите, это нормальный троллейбус? – обратилась ко мне взволнованная и несколько напряженная дама. И села рядом.

– Нормальный, – я покосился на нее, собираясь спросить: а вы?

– Какой странный троллейбус, – продолжала она, глядя прямо перед собой. – И музыка играет! И не едет никуда!

Странным людям – странные средства передвижения.

Еще я заметил, что люди почему-то не носят шапки. Такие естественные шапки, меховые или полумеховые, почти национальные. В чем дело? Изменился метаболизм, а я опоздал?

Спустился в метро – пожалуйста: многие в шапках. Любопытно.

Потом, опять же в метро, любовался скульптурными группами. Измельчание идеалов с их вырождением – налицо. Например, на станции «Нарвская» я постоянно любуюсь людьми, славящими труд. Они стоят над эскалатором несколькими рядами, а сзади, если кому их мало, еще притаился Ленин, и на самой станции тоже всякое: Сталевар со сталью, Рыбак с рыбой, Мотальщица с мотней.

Зато на станции «Проспект Ветеранов» обосновались какие-то убогие изваяния из дешевого металла, мелкие, немногочисленные. Уже не рабочие, прославляющие труд, а спившаяся интеллигенция. Стоит долговязый ученый в халате, обалдело сверкает очками: прогнулся, выпятил живот и держится за край чего-то, чтобы сохранить равновесие, потому что минуту назад выпил спирт для зачистки электродов.

Еще там откуда-то взялся культовый и знаковый запах дихлофоса. Непонятно.

Потом я стал свидетелем одной Бани. Это страшное сооружение, стоящее в страшном месте. Мне не хватит изобразительных средств. Там испаряются даже самые прочные сталкерские гайки.

В осаде

Я хочу быть начальником троллейбуса.

А то повсюду тревожно, всякий норовит обидеть.

Сейчас прокатился, так сердце в пятки ушло. Разгорелась борьба за кондукторский престол. На престол, мягкий и чуть теплый, претендовала симпатичная девушка. Она на него села. «Ну! – закричала на нее местная повелительница билетов. – Стоит отойти, как тут же на мое место лезут!»

Девушка уже стояла. «Но я же вам его уступила», – ответила она нервным голосом. «Ну и что! Один сядет, другой сядет, грязный, и будет грязно!»

Вернув и застолбив себе трон властным касанием руки, взбешенная повелительница начала метаться по салону. То справа, то слева слышались сдавленные крики боли. Проездные документы не радовали, но только разъяряли повелительницу. Продажа билета воспринималась как победа над мировым злом, заквашенная на половом удовлетворении неразумного млекопитающего.

Я помню одну такую и даже вставил ее слова в какую-то вещь: «Берите билеты, и вам ничего не будет!»

И на остановке не спастись.

Меня загнал под стеклянный колпак трактор. Он был страшен, он распугал всех. Он летал со скоростью боинга, разбрасывая снег и кружа вокруг хрупкой будки, где я дрожал, следя за его маневрами. Из кабины летела неземная речепродукция с харкотиной пополам.

Будь я начальником троллейбуса, он бы сто раз подумал, не посмел бы пугать.

Инь и Ян

Инь и Ян встретились в вагоне метро.

Я только не понял, кто из них кто.

Для удобства будем считать, что Ян пошел справа. Это была женщина. Почему я решил обозначить ее как Ян, будет видно из описания Инь. Ян постоял, чинно выдерживая паузу, а после вздохнул и завыл: люди-добрие, поможите пожалуста, нас тут собралось на вокзале всего сорок четыре чижа, царь-царевич, да король-королевич, сапожник, портной и Черт Иваныч с рукой за пазухой.

Едва Ян закруглился с перечислением невезучих соплеменников, как слева нарисовался Инь. Это был герой Бэрроуза: высокий молодой человек с длинными волосами, в очень грязной футболке и гнусных штанах. Молодой человек был при дудочке. Дослушав про незадачливых чижей, обосновавшихся на вокзале, он объявил, что сейчас сыграет для общего удовольствия. Голос у Иня был как у сильно простуженной первоклассницы и, когда Иня посадят, этот голос обязательно поможет ему определиться в тюремный птичник. Либо ему что-то отрезали за неуемную любовь к музыке, да он не унялся, либо уже кто-то из слушателей вогнал ему одну дудочку в горло, но вогнать – не наступить, и он ею поет.

Инь, приплясывая, двинулся по проходу; он весело играл на дудочке. Навстречу ему проталкивался Ян, воплощенное горе. Никакого противоречия: в каждом Ине есть чуточку Яна, и наоборот.

Посреди вагона Ян, наконец, столкнулся с Инем нос к носу.

Это были Лед и Пламень, Пепел и Алмаз. К сожалению, они не слились в космической гармонии; они разошлись. Инь заплясал дальше, а Ян приумолк и мрачно свернул к дверям. Может быть, эта пассажирка не знала чижей и просто продавала ручки, я не разобрался, но тем хуже для нее.