Текст книги "Пассажиры"

Форматирование

На днях прокатился в метро, так пацаны, сидевшие рядом в вагоне, почему-то никак не выметаются изголовы.

Да ничего особенного.

Пять штук, трое рядом со мной, двое напротив. Лет 14—15. Не агрессивные какие-нибудь, ничего такого. Капюшончики, легкое возбудение, абсолютная незанятость ничем.

Вдруг они признали торговца, который бродил в проходе и торговал какой-то дрянью. Этот как раз был занят делом! Их сверстничек, такой же мыслитель.

– Да хуле!.. да я при бабле… да, я на работу устроился!.. все, пацаны!.. конечно, есть! (выдает сигарету) да я знаю! да моя шарага напротив вашей путяги… все, бля, теперь на работу вышел!

Друзья одобрительно, недоверчиво взгыкивали, в глазах светился неподдельный интерес. Готовый в любую секунду переключиться на какой угодно новый стимул. Стимуляции не хватало. Ее был дефицит. Не сомневаюсь, что они ехали его пополнить. Что-нибудь безобидное, какие-нибудь гаджеты или просто пивка. Час был вполне себе рабочий, около полудня.

У тех, что сидели напротив, лица были вполне безобидные, живые. Один так просто трогательный, мухи не тронет. Некоторая переразвитость подбородка, надбровных дуг, вообще черепа. Собачье искательное выражение. И ухо, давно переставшее быть ухом. Продырявленное в мочке огромной дырой. Прошитое в оконечности гантелей. Плюс еще двумя спицами. Плюс какая-то кнопка. Сложнейшая конструкция, переходник для подключения к силиконовым центрам.

Политес

Троллейбус. Народу набилось прилично.

Пожилая одна, пассажирка такая, сидит и выглядит так, что может быть кем угодно. Не исключено, пропивает пенсию. А возможно, преподает психиатрию. Впрочем, одно другому еще никогда не мешало.

Начала чихать, много, ритмично. Куку, куку, куку. Не то чтобы оглушительно, но не без достоинства, довольно въедливо и мерзко.

Мужички вокруг подобрались все сплошь народные, простые, без претензий. Хмыкают, качают головами, но не ропщут, как не стали бы ругать, скажем, сломавшуюся канализацию.

Один улыбается:

– Что ж вы так расчихались! Нехорошо!

– А это вы на меня подышали. Как подышали, я сразу и расчихалась. Потому что подышали вы на меня…

Болезнь Бехтерева

Видел в метро рекламу, шест на балюстраде.

Рекламировали какую-то остеопатию, и подошли креативно. Изобразили позвоночник в виде башни из кофейных чашек с блюдечками, и всю эту пирамиду как бы удерживают две заботливые руки, снизу и сверху.

То есть просветление у них такое: чашка-блюдечко, чашка-блюдечко, вот тебе и позвоночник.

Советую креативному люду быть осторожнее.

Я уже писал, как нехорошо вышло, когда по случаю нашего Зоолетия они уподобили небесную линию Питера кардиограмме, где Петропавловка – типа зубец R. И я отметил, что очень даже зря, потому что кардиограмма хреновая.

Так и здесь. Благодаря блюдечкам и чашечкам мы имеем «бамбукообразный позвоночник», то есть анкилозирующий спондилоартрит, болезнь Бехтерева, которая ни черта не лечится ничем и вообще на удивление паскудная.

Все включено

Прокатился в маршрутке, изучил рекламу ветеринарной помощи на дому.

«Кастрация кота – 1200 руб. Все включено.»

Вроде бы и не к чему придраться, но чем-то возвышает и немного щекочет нервы.

…В соседях сидели три дивы, которые тоже нуждались в ветеринарной помощи. Ну, несли обычную околесицу про Контакт, Виталика и какую-то разлучницу. Я всего этого не запомнил, зато засела фармацевтическая вставка:

– Она меня спрашивает: ты что, витаминки пьешь? а какие? Ну, я и сказала: те, те и те, а по названиям я не помню.

Тоддлер

 
Топ топ топает малыш
С мамой по дорожке милый стриж
 

Метро. Станция «Нарвская».

Мама в шубе уже миновала турникет и делает отчаянные жесты своему малышу. Довольно крупному.

Тот, кряхтя, приседает и пригибается, тенью крадется под рогатиной.

 
Топ топ топ топ очень нелегки
Топ топ топ топ пеpвые шаги
 

Голова мешает! Слишком, подозрительно рослый малыш! Но ничего. Дорогу осилит идущий.

 
Топ топ скоpо подрастешь
Hожками своими ты пойдёшь
 

Вот она, рогатина, и пройдена!

«Уи, уи, уи», – беспомощно визжит ему вслед турникет.

 
Спят мои Титовы и Гагарины,
Носики-курносики сопят.
 

В поле ягода навсегда

Бывают люди, которым весь мир задолжал. По дикому недоразумению они почему-то не правят волшебной страной, а существуют среди насекомых, которые даже не подозревают об их величии. По стечению обстоятельств, еще более дикому, они даже пользуются общественным транспортом. Они вынуждены. Они родились для колесниц, но подслеповатый Создатель промахнулся с эпохой.

Ехал в одной маршруточке, и вот туда за пару остановок до конечной вплыла Дама. Преуспевающего командно-административного вида, лет 50-ти, в сиреневых волосах и сильно раскрашенная. Завела диспут о десяти рублях.

– Здесь, когда садятся, положено брать уже не тридцать, а двадцать!

– А вы попробуйте такой номер в метро! – кричал через плечо водитель.

– Ладно, ладно…

Хозяйке мира не сиделось спокойно, она захотела выяснить пути подъезда, подъема и спуска.

Кто-то из пассажиров дал пояснения.

– Это я знаю без вас!

Прекрасная, дивная женщина! Хочется подарить корзину цветов на 8-е марта. И на 9-е. Попробуй не подари.

Дурнота

Маршрутка, нарядившаяся автобусом, виляла среди сугробов из ряда в ряд, повинуясь дурным суетливым воплям:

– Здесь! Нет!… Нет!… Это не здесь еще!… Вон там!…

Морозная тьма изобиловала наледями, все было непонятно.

Из глубин тортилловидного, гориллосодержащего толстошубия продолжал блажить голос:

– Вон тот поворот!

Я ощущал себя беспомощным заложником.

Террористка угоняла автобус в Антарктиду.

…Все мы отлично знаем, что такое дурной глаз, дурной язык, дурной вкус и дурной слух. Это явления вполне автономные.

Зато дурной голос и дурной нос почему-то всегда существуют в связке с дурной головой. Которая подключает далее руки и ноги.

Котлета

Молодой человек, клевавший носом на корме троллейбуса, держал в руках пачку купюр. Денег у него было прилично. Руки богача изобиловали синими перстнями и прочими знаками отличия. Богач находился под сложносочиненным кайфом.

Всем своим видом он прямо-таки взывал: возьмите! возьмите!..

Он то и дело засыпал.

Не надо было хватать, достаточно было просто протянуть руку, взять и спокойно выйти.

Я смотрел на него, не отводя глаз. Во мне зарождался темный соблазн, уходивший корнями в разные лиговки и хитровки.

Но я был прозорлив.

Я не мог исключить, что это подсадная фигура. Что это Глебъегорыч подкарауливает Кирпича.

Поэтому я не стал вмешиваться – напротив, изготовился к выходу.

Увидев, что комбинация под угрозой, толстосум применил последнее средство: рассыпал купюры. Они разлетелись по полу, я посторонился. У богача зазвонило мобилло, и он заговорил мутным, предсмертным голосом:

– Да… да я на очную ставку еду!.. бля, рассыпал все бабло…

Мало ли кто едет на очную ставку! Могут ехать обе противоборствующие стороны, и даже больше.

Поэтому я вышел, не теряя достоинства.

На улице обнаружил, что шепеляво приборматываю: коthелёк, коthелёк.

Эконом-класс

Нанотехнология дотянулась до маршрутки – да так, что случилась модернизация.

Я с огромным удовольствием и облегчением увидел объявление, прикнопленное над водителем:

На данном маршруте установлена касса-полуавтомат. Инструкция пользования кассой находится в салоне возле билетов…

Касса, к несчастью, хреново работала в нашем пещерном отечестве.

Она представляла собой узбека-водителя в конфигурации с билетным рулоном, болтавшимся туда-сюда на веревке. Инструкции я не увидел – очевидно, она была записана на внутренний винчестер узбека. Нужно было переводить ее в голосовой режим.

Так что кассой-полуавтоматом почему-то никто не пользовался.

Не иначе, эта тонкая вещь сломалась в руках дикарей.

В нашем транспорте бесполезно устанавливать автоматы. В троллейбусе, например, повесили бегущую строку с указанием остановок, времени суток и температуры воздуха. Наступило вечное лето, столбик термометра не опускается там ниже +18, а время – это уж какое получится. Главное, что московское.

Вихрь и Антитеррор

Рамка металлоискателя, установленная на Финляндском вокзале, приковала мое внимание.

Я прошел и ни разу не зазвенел.

Хотя у меня было чему звенеть – мелочь, ключи, телефон, да еще пара особенно мелодичных предметов. Но нет, обошлось. Я даже подпрыгнул, будучи сознательным гражданином, однако без толку.

Я решил уже, что это деревянная декорация, ан нет. Двое в черном прошли в нее, намереваясь не проникнуть в вокзал, а покинуть его, и рамка спохватилась: зазвенела и замигала огнями. Впрочем, это не возымело никаких последствий.

Я пришел к выводу, что угроза со стороны Финляндии представляется намного более серьезной, чем откуда-либо еще. Граница на замке. Кто с тротилом к нам придет, тот от тротила и погибнет! На том стояла и будет стоять, и еще летать.

Шуба

Шуршание бумаги бывает изобличающим. Оно же – «обнадеживающим», как описал его Гашек применительно к запершемуся в сортире кадету Биглеру.

Еще оно бывает демонстративным: например, эксгибиционист в электричке настойчиво шуршит газетой, которой прикрывается до поры, а когда на него, наконец, обращают внимание – раскрывается.

И еще оно бывает уведомительным.

Четкой демаркационной линии не существует, одна разновидность может перетекать в другую.

Уведомительное шуршание звучит в маршрутке.

…Шуба садится. Салон полупустой, но Шуба сначала усаживается, а после уже начинает думать, как бы так половчее не встать. Как бы так изловчиться, чтобы поднялся сосед – я, например.

Я тоже сижу достаточно далеко от извозчика, и это немного смущает Шубу.

Я уже знаю, что будет дальше, и сосредоточенно рассматриваю пол. Рядом начинается шуршание. Это шуршит Шуба, денежными купюрами. Немножечко звякает. Шуба шуршит деньгами умышленно долго. Она оставляет мне пространство и время продемонстрировать галантность: не унижаться, не передавать инициативу. Я должен додуматься сам. При первом – в крайнем случае, при повторном – шуршании я должен отреагировать на стимул. Я должен повернуться на шорох, изогнуть брови, воспользоваться последним шансом явить предупредительность. Во всем моем облике должно проступить нетерпеливое ожидание. Тогда она с полным правом доверит мне тридцать рублей. Если я удостоюсь доверия, мне даже могут дать пятьдесят, а то и сто.

Опять же спокойнее будет, если я посмотрю. Иначе как-то не с руки. Иначе придется изобразить, что приподняться и сделать два шага самостоятельно – движение, превосходящее возможности Шубы. Мне же будет хуже, я предамся терзанию и самоугрызению.

Я приблизительно знаю, сколько шорохов ждать. Пауза после второго – сигнал к действию.

Я встаю, не оглядываясь, неторопливо пересаживаюсь на другое место, рассеянно гляжу в окно. Позади меня мертвая тишина.

Гендерная арифметика

Меня снова назвали девочками и мальчиками.

– Ну что тут у вас, девочки-мальчики?..

Кондукторша заглянула мне в горсточку. Старая добрая бабушка, шаровидная, была одета в рейтузы до подмышек и вооружена датчиком. Я разлепил ладошку:

– А у меня тут… смотрите – бумажка! и две монетки…

Я ощутил себя Гансом и Гретелью в гостях у сказки. Сказочная печка заурчала и выпекла мне пирожок: билетик. Пошла дальше, уже напитываясь строгостью; датчик стал похож на лопату для поджаривания заблудившихся непослушных деток.

Космическая опера

Метро.

Немного безумия. У КПП села сильно огорченная чем-то женщина, с кефиром. Видом не из бездомных и не сказать, чтобы выпимши. Сидела, сорила снедью и громко орала на весь вестибюль:

– Хуи на блюде! Хуи на блюде! Хуи на блюде!…

Резко вскочила, стремительно вышла. Тут же вернулась со словами:

– Я же хотела поехать на метро.

Купила жетончик: хуи на блюде!

Помчалась к автоматам. Двигалась ровно, ни разу не пошатнувшись.

Милиция в компании с трудящимися станции окружила ее, но не мешала, держалась в стороне. Милиция покатывалась со смеху. Станционных смотрителей тоже разбирал смех. Они переталкивались локтями, кое-кто приседал и бил себя по коленям.

Ораторша притормозила, оглянулась на них:

– Хуи на блюде!…

Дело, кстати, происходило не на «Горьковской», которую выполнили в виде летающей тарелки, а жаль.

Успение

И вот уже загорается красный свет и трогаются машины; и вот отъезжает автобус.

Она семенит. Она улыбается все сильнее. Улыбка застенчивая, и она разгорается.

Бегом-бегом-бегом! Тороплюсь-тороплюсь-тороплюсь!

Бежит.

Что означает эта улыбка?

«Не сердитесь на меня! Смотрите, какая я славная – веселая, толстая, добрая! Вы не можете гневаться на меня всерьез. Бампер не доехал до меня полсантиметра – что с того? Автобус остановился – ничего страшного! Это же я. Вот я бегу. Не сердитесь. Еще секундочка – и жизнь возобновится».

Вот уже тротуар, улыбка счастливая, щеки румяные. Бампер подрагивает. Автобус ждет.

Вот и я!

Успела.

Конечно, найду без сдачи. Минуточку. Не так быстро. В кошелечке двадцать восемь отделений.

Но вот она садится. Дальше прикидываться глупо! И улыбаться незачем. Улыбка стремительно сползает с лица. Маленькие глазки внимательно осматривают салон.

По направлению ко Дну

Язык мой довел меня до Киева от Петербурга – пришлось поехать.

Я уже довольно давно не ездил в поезде, а если так, чтобы набегало дольше суток, то вообще двадцать лет назад. Ну и впечатления образовались довольно бледные.

«Працюе кондиционер» – ничего он здесь не працюе, а вагон-ресторан отсутствовал как класс, и это оказалось главной бедой.

Подозревая худшее насчет курения, я с интимнейшим видом поманил к себе проводника. Тот мигом стал неимоверно серьезный.

Что вам, мужчина?

Очевидно, он вообразил, будто я попрошу у него как минимум бабу, и он на этом так приподнимется, что больше уже никогда не будет проводником. Но я всего лишь спросил про где покурить, и он разочарованно махнул рукой: везде. Так что я беспрепятственно курил, изучая при этом сразу пять запрещающих надписей и рисунков на разных языках.

Толчок был забит задолго до меня; я нажал кнопку, и он плюнул так, что я едва успел выскочить и привалился к двери, припирая ее спиной, на всякий случай.

А дальше потянулись пейзажи, всегда заставлявшие меня содрогнуться. Я представлял, как под влиянием неясного порыва высаживаюсь в этой ночи, где ну ничего же нет вообще, и вот это будет пиздец.

Но я хотел написать не об этом, а о покойном писателе Диме Горчеве. Дело в том, что я, уезжая, взял с собой его «Жизнь без Карло». И впервые поехал, как выяснилось, тем же маршрутом, каким ездил Дима в деревню. И книжка как раз об этом оказалась. То есть я приезжаю на станцию Дно, а Дима рассказывает мне о раках, которыми там торгуют.

Но это ладно бы! Я еще в городе прочел начало, где Дима выезжает с Витебского вокзала. Еще не абсолютный синхрон. Но вот приходит украинский пограничник, вставляет мой паспорт себе в прибор – и в эту секунду я дохожу до места, где Дима пишет о том же самом.

Тут, наконец, я признал, что – да. Дима, я оценил! Привет, спасибо тебе. Увидимся.

Почвенное

Дорожные впечатления по дороге из Киева обогащались пейзажами с выделением коня и сохи.

Или плуга?

Соха или плуг? Я никогда не знаю точно.

Короче, именно это самое было у селянина, который вспахивал себе огород. Плугом. И конем. Или сохой. Украинская такая картина. Я впервые такое видел. Ну, никогда я не становился свидетелем землепашества. У дедушки моего имелся в распоряжении лошадь Орлик, но я не знаю, зачем – вроде, дедушка не пахал, а только ездил на нем к бабке моей в соседнее село. А этот селянин трудился под ярким солнцем, и жинка там какая-то рядом шла, и все расцветало, обещая сельское хозяйство.

В общем, я проникся. Я пролетаю мимо, телефон у меня ебошит смсочками, а за окном пашет конь, словно и нет на свете нанотехнологии. Когда поезд приехал в Белоруссию, сразу через границу, я почему-то мигом понял, что коня не будет. Он кончился. И пшеница кончилась. И подсолнухи. Потянулись чистенькие лопухи с лебедой, старательно выметенные и скромно покрашенные.

В России же, в псковской области, вообще угадывалось приближение узловой станции Дно. Нет, ну потом я приехал в Питер, где конь уместен только каменный. Станция Дно осталась там, где ей положено быть.

Проторенной тропой

Уехал в Москву.

И вышел я на Курском вокзале.

Хотите верьте, хотите нет, но первое, что я услышал, было: «Подается электропоезд под посадку до станции Петушки»..

…Почему я приехал на Курский вокзал?

Не потому.

А потому, что поезд шел в Новороссийск. Так вышло. Он шел от Питера до Москвы 10 часов, будучи скорым и никуда не спеша.

Друзья, никогда не пользуйтесь этим поездом! Там было много детей. Я ехал в обществе большой и дружной семьи. Со мной в купе поселились дедушка и бабушка, а за стенкой – их дети с внуками.

Внуков время от времени заносили в купе посмотреть, как спит бабушка. Как спит дедушка. Как спит дядя.

Дядя не спал.

Мне не хватает анилиновых красок, чтобы все это расписать. Ответьте мне: вот те люди, которые берут деткам в поезд пищащего резинового зайца – у них что происходит в голове?

Шалости смысловой парадигмы

Поезд на Питер был ночной, так что все стали быстренько стелить койки. Мой сосед, наблюдавший, как я сноровисто заталкиваю подушку в наволочку, похвалил:

– Армейская выучка сразу видна!

Я доброжелательно улыбнулся. Я в армии не служил. Впрочем, сосед был инвалид с палочкой, и каждый казался ему майором Вихрем.

…Утром я стоял в коридоре у окна. Возбужденная женщина спросила у меня чаю. Во мне не было ничего, что выдавало бы принадлежность к российской железной дороге – за исключением езды по ней.

Как мог вменяемый человек спросить у меня чаю? Хотя она, конечно, вменяемой не была.

Корнеплоды живут под землей

Метрополитен развивается, идет навстречу.

Продавец, который зашел в вагон, мне раньше не попадался. Я говорю в собирательном смысле.

Он продавал универсальный нож и начал прямо в проходе чистить картошку, морковку и капусту. Разбрасывая очистки, он говорил окружающим, что его, конечно же, можно остановить.

Надо признать, что он расшевелил коллективное корнеплодное бессознательное. Торговля пошла бойко.

Даже я попросил капусты, но поезд гремел, и продавец не услышал. Он метался между заказчиками, ни на секунду не теряя из виду своей овощебазы.

Считалочка

Электричка.

– Билеты, пожалуйста.

– У нас тут инвалид, пенсионер и ветеран!

– Разные билеты, да?

– Нет, это все я одна…

– А! Ну так надо было с этого начинать…

– Но нас едет трое.

– Десять рублей…

Короче, я отчаялся для себя разобраться.

Совет да любовь

В метро был приятно удивлен рекламным плакатом. К пассажирам обращается творожный крем:

Встречусь с вафелькой. Порядочность гарантирую.

Сержант Пидренко

Как вы, друзья, поступаете с незнакомыми предметами, обнаруженными на станциях метро? Не пытаетесь ли самостоятельно их обследовать? Очень вам не советую. Ваше разумение будет сметено ударной волной.

История, услышанная на днях от ненароком выжившего участника.

Итак, недоброй памяти 99-й год, когда президентская кампания стартовала парочкой взрывов. В Питере тоже, естественно, сделалось неспокойно, хотя и зря, однако – полный шухер и все навытяжку.

Станция метро «Балтийская». Вечер.

Молодые люди, он и она. Посреди платформы. Стоят себе, целуются. Или что-то другое. А рядом за ними следит незнакомый предмет, он же – неустановленный пакет. Молодые люди глянули аккуратно – что-то там странное, завернутое в оберточную бумагу, перетянутое бечевкой.

Да хер его знает, что там!

Все же на взводе.

Короче говоря, отправились молодые люди в милицию метро. Вот так вот, взявшись за руки, с васильками в кудрях, с пограничной тревогой в глазах. Такова уж судьба барабанщика, подниматься по эскалатору молодым, поющим бесогоном.

– Там пакет…

– К стене, блядь! Ноги врозь!…

Палками по хребтинам, карманы наружу. Тут вошел некий наряд, возглавленный офицером. Хриплым голосом офицер каркнул с порога:

– Объявляется благодарность сержанту Пидренко за своевременное обнаружение муляжа взрывного устройства. Уложились в пять минут.

– Как Пидренко? – донеслось от стены. – Это же мы нашли!

Ну, они были совсем молодые люди.

– А вы пошли нахуй отсюда! – рявкнул руководитель муляжа.

Инициатива

День Психического Здоровья вот-вот завершится, а я еще не высказался.

У меня по случаю только что родилась мелкая инициатива.

Еду в маршрутке.

А там повешен развлекательный экран, с которого поступают разные сообщения.

О подозрительных личностях сообщите сотрудникам полиции.

И нарисован вполне респектабельный силуэт с огромным знаком вопроса.

Мне не то чтобы сильно хотелось разгрузить МВД, но я предлагаю дописать еще один телефон.