Текст книги "Пассажиры"

Дыхание бездны

Нервничал в маршрутке. Сзади сидел бритоголовый татуированный бугай в темных очках. Все было тихо. Потом прошелестело:

– Который час?

– Половина второго, – ответил я.

– Так, хорошо.

Молчание.

– А число?

– Первое.

– Первое, ясно.

Через минуту татуированная рука простерлась надо мной и задраила окно, несмотря на жару. Затем началась какая-то возня. Я бежал.

Особые приметы

В метро не сводил с пассажира глаз.

Черное кепи, в черной оправе очки, черные наушники, черная борода, черная боевого покроя рубашка, черные такие же брюки, черные башмаки, голубые носки.

Приятное лицо научного сотрудника не градообразующей национальности.

Весь татуирован. На кисти: «Слава России», звезда, солнцеворот-свастика.

Ну, проще будет опознать.

Обида

Человека очень легко задеть.

Я не коротышка, но и не сильно высокий. Зашел в троллейбус, вытянул руку, чтобы взяться за перекладину. А какой-то добросердечный верзила, стоявший рядом, снисходительно передвинул ко мне петельку.

Я процедил слова благодарности, но лучше бы он в этой петельке повис.

Культурный обмен

С утра пораньше – очередная толпа иностранных гостей на станции метро «Нарвская». Фотографируют, как я уже жаловался, советское наследие – серпы и молоты, звезды, скульптурные изображения рабочих с отбойными молотками, сталеваров, ученых, пионеров и прочей дряни. Позируют на их фоне с палками для селфи. Гогочут.

– What are you laughing at? – бросил я на ходу. – This is my fucking life!

Вышел на Владимирской. Там снова толпа таких же. Обступили схему линий, фотграфируют уже и ее, а экскурсовод им диктует по слогам главную достопримечательность: Нярв-ска-я…

Крым

Зашел в троллейбус.

– Мужчина, что у вас? Пенсия?

Сука, подумал я. Но дальше началось такое национал-предательство, что смягчился.

Какая-то тетка:

– Душно! Должны же быть кондиционеры!

Кондукторша:

– Должны! Да не у нас!

– Нам только Крым.

– А меня туда и не тянет. Там делать нечего.

– Абсолютно нечего.

Час нетопыря

«Я где-то читал о людях, что спят по ночам; ты можешь смеяться – клянусь, я читал это сам».

Это песня. Все правильно и законно. Никто не скажет, что норма – уныло прожить рабочий или выходной день, а потом лечь спать. Это нормально, это клево – не спать, гулять по крышам, плясать на улицах, дудеть в дуду, ходить колесом! Здорово же. Улыбнитесь, люди! Что с вами стало, куда сбежали чертики из глаз, где ваша молодость?

Все это так. Но я не могу не признать, что пассажиры полуночного метро сильно отличаются от дневных и вызывают некоторый ужас. Это другая публика. Мне не по себе. Я не знаю, чего от нее ожидать.

– Помажьте ему ногу! – орала девица, изнемогая от хохота и показывая на своего спутника, не менее трезвого.

Вагон ревел и хохотал в ответ. Я сжался в углу. Мне было не до Фолкнера, которого я опрометчиво прихватил с собой. Это все равно ночь. Все интимно. Они неуловимо как бы все вместе легли и проказничают.

Битва за урожай

Поднимался давеча утром на эскалаторе, а вниз текла публика, разжившаяся бесплатной газетой «Метро». И все читали передовицу.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Оно струилось и ползло, временами уже прочитанное, так что мне было видно.

Фермерша пообещала сжечь урожай.

Однако набат был не в коня и не в Красную армию. Ни мускул не дрогнул на лицах, ибо хуле. Я тоже скучал.

Эклектика

В ожидании поезда любовался, как обновили станцию. На стенке, мимо которой поезд ездит, сохранилась верхняя часть, намекающая на достижения, граничащие с подвигом. Снопы там, или аксельбанты, или хуй знает, что такое, никогда не понимал, перехваченные лентами. Может, элементы траурных венков. Лепные-литые, величественные такие.

А ниже сделали белый кафель, как в сортире. Сущность эпохи проступает в неожиданных диссонансах.

Коса на камень

В электричке преподнесли полный репертуар – продажу нужных вещей и гармошку. Плюс пожилую соседку справа. Она была егоза. Обращалась с какой-то ересью ко всем вокруг, но не ко мне. Меня она понюхала. Мы потом решили, что была голодная и примеривалась.

А потом пришла контролерша. Проездные документы хранились у егозы в здоровенной сумке, которая покоилась наверху, на багажной полке.

– Куда едете?

– В Зеленогорск! В санаторий!

– Тогда ищите!

– Я поищу. Только вы не уходите.

– Я никуда не уйду. Я здесь!

Контролерша занялась другими делами, а егоза разулась и встала на лавочку. Я хотел снять ей сумку, но та оказалась тяжеленной, и все решили, что не надо, пусть роется так. Опасно балансируя надо мною жопой, егоза нашарила какие-то справки. И так замерла, и поехала дальше вертикально, дожидаясь контролершу, которая ушла уже далеко. И скрылась в тамбуре. Навсегда? Ну вот как я поступил бы? О, нет. Я плохо знаю контролерш. Она вернулась.

– Ну?

– Вот!

– Это не билет! Где билет?

Тут я не выдержал и все-таки снял сумку. Соседка нашла билет.

– Зачем так далеко засунули? – строго спросила кондукторша.

– Так неспроста в санаторий еду!

– Давайте затолкаем сумку под лавочку, – сказал я. – Так удобнее будет.

– А мне это в голову не пришло! Если ногам не помешает…

– Ну, какие у меня ноги…

– А что? Очень хорошие ноги!

После этого наступило молчание. И только в Белоострове соседка громко прошептала:

– Спасибо товарищу Сталину!

Без него она не попала бы в Зеленогорск. Через Белоостров проходила старая государственная граница.

Несчастная любовь

Ехал в одну сторону – сидела молодая пара, он и она. Юноша упоенно читал своей подруге со смартфона Википедию – про панкреатит, про псориаз. Не думаю, что медик, потому что закончил словами: «Короче, типа, все болезни от нервов».

Ехал в обратную – рядом остро запахло спиртным. Солидный дядечка угостился до кирпичного цвета лица. И он был робок. Он изумленно улыбался двум дамам напротив, постарше и помоложе – как бы до немоты потрясенный их ослепительной красотой, словно наткнулся на подосиновик посреди шоссе. И не решался заговорить. Наконец дерзнул:

– Скажите, почему мы так долго едем?

– Наверное, потому что вы живете далеко!

– На Зины Портновой.

– Это следующая!

Дядечка замолчал. Времени у него осталось в обрез. Но он стеснялся. И решил выстрелить из главного калибра напоследок. Что он теряет? Троллейбус начал тормозить, и дядечка с преувеличенным весельем, отчаянно спросил у дам телефончик. И пригласил в гости. И сказал, что они очень красивые. И, уже поднимаясь и получив отказ, заметил, что зря. А выйдя, начал прощально махать рукой.

– Чего он хотел? – спросил одна, когда троллейбус тронулся. Она не расслышала.

– Телефончик хотел.

– Один другого краше!

И дальше эти ведьмы еще долго злословили несчастного, и смеялись, и даже шептали друг дружке на ухо какие-то гадости, чтобы не дай бог не услышал я, потому что я-то трезвый, а у меня солидарно разрывалось внутреннее устройство от сострадания к собрату и безнадежной экзистенциальности.

Большаки и проселки

Дочура вернулась из деревни. Из Новгородской области.

– Ну, как деревня?

– Ну, она деревня! Прополз какой-то тип на четвереньках, пытаясь что-то до всех донести. Я спрашиваю у шофера: «Надеюсь, он с нами не поедет?»

А он: «Да нет! Это водитель сто пятьдесят седьмого маршрута».

Опыты дорожной застенчивости

В метро чуть не сунулся к незнакомой даме. Не ради чего-нибудь, а из-за невинной юнговской синхронии. Она читала третью часть трилогии, которой я читал вторую. И это не та трилогия, что везде продается и всеми читается. То есть вдвойне необычно.

Да я и не сделал бы ничего, только толкнул бы локтем и показал обложку. Обложку же можно? Но не показал. Дама решила бы, что я не ограничусь обложкой. У нее был серьезный вид, умнее моего. Она уже знала, что будет дальше в этой книжке. А может, и не знала. Может, она ни пса не понимала в написанном. Короче говоря, культурная зажатость победила.

Олигофрен

– У светофора, – сказал я джигиту.

Джигит лихо затормозил в левом ряду, не подъезжая к обочине, и отворил дверь.

– Вот олигофрен, – пробормотал я. – Дегенерат, дебил, – продолжил я, бодро выскакивая и уворачиваясь от бензовоза.

Бабочка

Грибов не было. Зато была бабочка. В электричке. Ее продавали в составе поздравительной открытки.

Это была та самая бабочка, которая порхает в животе.

Рассчитана на сто полетов. Открываешь – и оп! Незабываемо.

Бабочка полетела по вагону.

– Ее можно послать куда угодно! В любой город! На свадьбу, на юбилей. Человек раскроет открытку, и она выпорхнет. Чем туже закрутить резиночку, тем дальше. Учтите, что любой букет даже за две, даже за пять тысяч рублей через год забудется, а эта бабочка – никогда!

Это точно. Если не обнимет кондратий.

Инсайт

Сегодня в метро приобрел инсайт. Вошел молодой человек южной наружности, с гармошкой и в трениках. Заиграл через пень-колоду «Бесаме мучо».

Я смотрел свысока. И вдруг подумал, что если вручить мне гармошку, то я и этого не сумею. Исполнился кротости. Нет, я ему ничего не дал.

Безнадежность

В метро, у схода с эскалатора был молодой человек. Он пытался зарядить телефон от какого-то опечатанного щита. Дежурная заколотила кулаком в стекло и погрозила пальцем.

Юноша послушно шагнул на самоходную ступеньку.

– Хуле ж делать, если нелюди в метро работают? Ебать! Ебать! – поехал он наверх.

Дежурная сняла трубку.

Под грузом лет

На соплях эти ваши смартфоны. В метро задел у одного, выбил, тот разлетелся на части. Я подобрал, конечно, а уж монтировал хозяин.

– Бывает! – осклабился.

Я неприязненно покосился на него. Что бывает-то, собака? Ты не знаешь, что бывает.

Монологи

В троллейбусе второй день подряд слушаю монологи. Вчера была дама. Правда, у нее стояла гарнитура, но все равно возникло гнетущее впечатление. Глядя прямо перед собой, она громко произносила:

– Макароны! Да, макароны! Ну вот они ему нравятся, вкусно ему. Да. Макароны.

Сегодня был пожилой человек уже без гарнитуры. Глядя в окно и сверкая глазами, он без устали повторял:

– Одна остановка, блядь! Одна остановка!

И помогал себе пальцем, показывая, что она одна.

Дорогу!

Эскалатор нес меня вниз. Ступенькой ниже вдруг втиснулся корпулентный дядя. Он прибыл сверху и поспешил посторониться.

Мимо нас пробежал человек с асимметричным лицом и в вязаной шапочке. Он бросил на ходу этому дяде:

– Не мозесь бегать – не суйся!

Он шепелявил немножко.

И поскакал дальше вниз. Через ступеньку. Вскоре он начал, удаляясь, размахивать руками. Он двигался все больше вприпрыжку. Затем, не в силах сдержать ликования, начал подскакивать высоко и бить над головою в ладоши, не переставая бежать.

Отеческие гробы

Путешествие из Гента в Санкт-Петербург. Разумеется, через Москву.

Гент. Вокзал. Доченька моя хочет сэндвич.

– Пожалуйста, вот с ветчиной и сыром.

– Ох, я вегетарианка. Не ем ветчины.

– Ничего страшного! Сейчас сделаем с сыром.

Полет. Самолет. Аэрофлот. Обед. Мясо и курочка, смесь.

– Нет ли чего вегетарианского?

– Есть с индейкой.

– Но я не могу индейку.

– А вы ее выковыряйте.

Спрашивают: за что я не люблю мое Отечество? Да вот за это, епты.

Единый этнос

В Шереметьево потерялся человек по фамилии Безматерных. Трижды звали его по трансляции. И все три раза ожидающая посадки публика разражалась звериным хохотом с биением себя по коленям.

Воздушные расслоения

Вообще говоря, у наследницы самые нелестные впечатления о пассажирах рейса Брюссель-Москва. Сплошь полосатые ленты.

– …А где место 20с?

– Пройдите чуть дальше.

– А куда?..

Дама в леопардовом одеянии курила электронную сигарету с клубничным ароматом. В самолете. В сумку. Выдыхала в сумку. Пряталась, как школьница.

На Питер из Шереметьева полетела другая публика. Полосатых лент не было. Встречались жовто-блакитные значки. Все было тихо.

Пропавший без вести

Такси. Проезжаем новогоднюю Площадь Мужества. Я:

– Надо же, не поставили Деда Мороза. Он же всегда тут стоял, колоссальный, чудовищный, похожий на колокол.

Таксист лопается от радости:

– На Светлановской площади лежит! Мордой вниз. Ветром повалило.

На новый круг

Утро. 1 января. Ну что же, вышло немного сумбурно, но хорошо.

Однако новый год не принес перемен.

Маршрутка. Сильно выпивший мачо в блатной кепочке и с хромосомным дефектом. Обернувшись, глядя в упор на меня при отсутствии иных пассажиров:

– Девчата, с Новым годом!

Оппозиция

Метро, переход на Звенигородскую. Трое. Центровым озабоченно чешет дяденька лет пятидесяти пяти, с глупым лицом и траченный молью. С боков подстраиваются под него, поспешают два внимательных юноши. На дяденьке красный шарф с надписью. Всей не видно, только часть: «коммунистич». На плече этот дяденька несет, как дворницкую лопату, нечто на шесте, завернутое в тряпку. Очевидно, лозунг и призыв. Юноши подобострастно ловят каждое его слово.

– Да, бойкотировать Думу… – внушительно произносит дяденька, довольный их пониманием сложных вещей.

Скрижаль

Метро. У двери вагона стоит человек, глядит в летящую ночь. Смотрит пристально. Затем достает фломастер и пишет на стекле: «Не бухай».

Основы единства

В маршрутке возле водителя всегда лежит рулон билетов. Я ни разу! ни разу не видел, чтобы кто-нибудь оторвал. Разве что сам я однажды, со злости на что-то.

Почему? Были же раньше кассы. Бросишь пятачок, повернешь колесико, оторвешь билет. Ну да, шастали контролеры. Билет был нужен. Но не будь контролеров, можно было бы и пятачок не бросать. Все потому, что тут живой человек. Никто не хочет причинять ему бессмысленное зло, каковым являются закон и порядок. По умолчанию. Их можно использовать в карательных целях, но не иначе.

И в этом единство не 86%, а 100.

Секретные материалы

Еду в такси.

– Расскажите что-нибудь необычное. Я собираю, знаете ли.

– Необычное… необычное… Вот сел человек и говорит: хотите, я прочту ваши мысли? Я: ну давай! Он платит тысячу и выходит у первого светофора. Вот вам необычное!

Катализ

Автобус плелся, как на собственные похороны. Но вдруг сбил зеркало у мирно припаркованной маршрутки.

Откуда прыть взялась! Встревоженной птицею сорвался автобус с места. Он помчался со скоростью самолета, боясь не поспеть к зеленому светофору. Долетел до остановки. Выход был в переднюю дверь, чтобы ни одна сука не сбежала, не заплатив. Какое там! Водитель яростно размахивал своим считывающим устройством, как гаишным жезлом – живо, живо, живо, не надо мне ничего!

Остановившись снаружи, я любовался им и мурлыкал «погоню» из «Неуловимых».

Ни о чем

Нервно было в троллейбусе. Нервно. Не за что зацепиться, нечего выделить, некого процитировать и описать. Но нервно.

Извоз

Очень, очень важно маршрутке обогнать троллейбус того же номера. Очень это нужно сделать. Снять пенку.

Рогатый тоже не лыком шит и виляет жопой, как может. Но куда ему! Провода – атрибут государственности, свободы маневра нет. Частная инициатива, ликуя, вырывается вперед.

Дикий визг тормозов.

Не знаю, как мы остались живы.

Благодарность

Автомобиль. На заднем стекле: СПАСИБО ЗА СЫНА!

Кому?… Очевидно, водитель точно не знает, кто отец, и на всякий случай обращается к миру. Я не при чем, но все равно приятно.

Слоник

В автобусе – прекрасная реклама банкротства физлиц. «Покажи кредиторам слоника!» Наглая рожа, довольная, что всех наебала, и рядом слон. Правда, оформление – от 60 т.р.

Так что кому будет зеленый слоник – неизвестно.

Не пизди

Таксист без умолку пиздел обо всем на свете: о линии Маннергейма, планах товарища Сталина, немецких строителях, походах на Алтай.

– Я не хожу в походы, – отреагировал я. – Работаю дома. Я фрилансер. Мне не до походов.

– Фрилансер? В вашем возрасте это подвиг!

– Да? А сколько же вы мне дадите?

Он присмотрелся.

– Ну, шестьдесят. Шестьдесят пять.

Чаевых ему не было. Я выгреб из него все железо.

Опыты анахронизма

В метро испытал небольшой когнитивный диссонанс.

Среди айфонов и прочих планшетов ехал вполне современного вида, крепкий гражданин лет тридцати пяти. Он стоял и читал «Поднятую целину». Старую такую бежевую книжку, затертую, издания годов 60-х. Одолел уже треть.

Крик души

«Во избежание получения травм держитесь за поручни».

Не могу больше.

Во избежание события получения травм держитесь за поручни.

Во избежание наступления события получения травм держитесь за поручни.

Во избежание наступления события возникновения получения травм держитесь за поручни.

Во избежание охуения от наступления события возникновения получения травм держитесь за поручни.

Ролевые игры

Загородный автобус набит битком. Рюкзаки, топоры, ножи. Топор у одного на поясе впоследствии, когда я выходил, чиркнул по мне, едва не лишив первоочередных отличительных особенностей.

Две дамы.

– Я что, вам мешаю?

– Да, мешаете!

– А вы мне – нет!

– А вы мне мешаете!

– А вы мне – нет!

Та, которой не мешали, стала проталкиваться к выходу и на прощанье ударила первую локтем.

– Блядь!

– Сама блядь! Но я не кобель, а сука!

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой

Приятное. Знакомая едет в поезде, читает моих «Пассажиров». И ржет. Долго едет. И ржет тоже долго.

Соседка напротив не выдерживает:

– Про что это у вас книжка?

– Про вас.

Саженец

В маршрутке нынче не закрывал рот молодой управленец, будущий хозяин жизни. Он общался с товарищем. Монолог его разносился на весь салон:

– Нет, ну ты понимаешь, здесь перспективы есть, перспективы, карьерный рост, все дела, а там меня не устроили деньги, за 50—60 тысяч я и здесь могу, но тут перспективы, карьерный рост, сейчас уже недалеко, чуток еще подъедем до Авангардной…

И так без умолку.

До Авангардной был не чуток. Это кольцо. Я присмотрелся. Серая троечка, галстук, длинноносые штиблеты. Он тоже ответил взглядом странным, оценивающим и слегка горячечным. Глаза метались.

«Что же ты едешь в маршрутке у Ибрагима?» – подумал я.

И он, по-моему, прочел мои мысли.

Конец детства

Прислали историю мне в транспортную коллекцию.

Ленинградский вокзал в столице. Киоски. Мельтешение, детвора. В воздухе летает какая-то маленькая хуйня – не то вертолетик, не то человечек. И один старичок говорит своей бабке: «Смотри какой хорошенький, сам летает, сам на руку садится. Ах славный какой, славный, славный! Я тоже хочу, купи мне такого! У меня в детстве такого не было, хоть сейчас поиграю».

В общем, очень трогательно. Вот только бабка пошла ему покупать.

Сума и тюрьма

Спросил у кондукторши, сколько платят. 20—25, говорит. Было больше! Но теперь билеты не берут вообще. Всякое зло аукнется.

Новые петербуржцы

Мусульмане не повели себя жлобски! Везде проезд 40 рублей, 45, а у этих даже не 41. Все те же 40. Пока. Наверно, им хватает. Что там – шаверма, лаваш? Бабу однажды мне предложили такую, что я готов был заплатить, лишь бы сбежать.

Напрасно они бесплатно катают Чудотворцев в георгиевских шалях. Это не их покровители.

Поломка гештальта

Зашел в троллейбус, приложил карточку, а прибор показал мне зловещий красный крест. Кончилась! Я пожал плечами и притих. Но зря. Через соседнюю дверь за мною зорко следила очень сытого вида кондукторша. Не дождавшись, она со вздохом снялась с продавленного кресла и побрела ко мне.

– Что, не рады меня видеть? – спросила она.

– Да что вы! Напротив, я неописуемо счастлив, – возразил я, вручая ей 50 рублей.

– 10 рублей сдачи, – мрачно нагребла она мелочью.

Гештальт был у нее сломан начисто. Дома плюнет мужу в борщ. А скорее, будет в одиночестве смотреть ток-шоу про запрещенный Правый Сектор. Некоторых надо запрещать, а пассажиров даже карать.

Транспортный налог

Для проездных карточек с божьими коровками характерно стремление не к небу, а к инфернуму. Очередную нашел под диваном. Так что вчера пришлось давать в автобусе сотню.

Кондуктор был молчалив и учтив. Выкусив у меня 40 рублей, он рассыпал 60 мелочью по полу. Я метнулся собирать.

– Постойте, – молвил он снисходительно. И принялся сам. Дал среди прочего монету в 5 рублей вместо десятки. Через два шага он эти 10 рублей нашел и тайком положил в свою сумку.

Я думаю, он жертва недорасчета, конечно. Ведь обещал Дмитрий Анатольевич всем разово выдать 5000, но где-то ошибся, хотя честно признал, что было трудно решить у доски этот арифметический пример. И дал пенсионеру не 5000, а 4995.5 пойдут в Пенсионный фонд.

Солнечный луч

Я сел в маршрутку и спросил, как удобнее добраться до Кронштадтской улицы. Ответили хором и шофер, и сидевший румяный молодой человек.

Юноша уступил мне место. Я непонимающе поблагодарил.

– Скажите ему остановиться на Комсомольской площади! – посоветовал румяный молодой человек. – Он обязательно остановится! А дальше – направо!

– Спасибо. Вы тоже водитель? Здешний?

– Здешний, но нет, – улыбнулся он. – Я стажер.

– Жду не дождусь увидеть вас за рулем, – вежливо отозвался я.

– А вы мне помашите! А я вам помашу! Я буду всех высаживать, где попросят! А с пожилых этих… вообще не стану брать денег!

Мне было нечем ответить. Я вышел.

От площади до нужного и названного ему места пришлось пилить остановки две. Пока без тросточки. Богатырь мог бы посоветовать пересесть.

На всякий случай я проверил карманы.