Читать книгу "Опята"

Глава шестая. Полковник Мувин

39. Оперативное мероприятие

Совсем без крови – невкусно.

Короткоствольные автоматы последней модели – надежное средство даже против дублеров, сооруженных на совесть. Причем неспокойную.

«Дуболомы, – подумал Гастрыч, стоя лицом к стене, враскоряку, и почему-то припоминая далекое детство, когда он прочитал единственную за всю жизнь детскую книжку про Урфина Джюса и его деревянных солдат – вот почему, вероятно, он столь охотно вцепился и впился клещом в копирование. – Так их надо назвать. Не будет ли это плагиатом?»

Честную компанию грубо, не делая скидок на статус, уложили на пол.

Над нею прохаживался невысокий, судя по размаху шагов, человек, с вежливыми манерами. Он постоянно извинялся, наступая на что-нибудь от Куккабурраса или, того гляди, самого Кардинала.

– Здравствуйте, ваше высокопреосвященство, – полковник Мувин присел на корточки.

Кардинал отвернулся.

Выпадали минуты, когда взгляд полковника не удавалось выдержать никому. Они полнились жидким азотом, который перетекал в живые-таки глаза собеседника, хотя бы и отпетого бандита.

– Я же просил действовать аккуратно, – напомнил полковник укоризненно при виде уха Анюты-восемь, разодранного подствольником.

– Да это любовь-морковь, – разрядил обстановку встревоженный Извлекунов.

– Молчите, – велел Мувин. – Не надо на меня смотреть, еще насмотритесь. Лягте лицом на пол. Кто здесь главный? Только вам, Кардинал, я настоятельно советую помолчать.

– Как хозяин квартиры – видимо, я, – отрекомендовался Артур Амбигуус.

– Вы остаетесь, а всех остальных грузите по машинам, – приказал полковник. – И не квартиры, а притона. Малины. С марухами на одно лицо.

Тут спокойствие изменило Мувину, когда он увидел, как марухи начинают разлагаться.

– В оранжерею! В оранжерею! – закричали догадливые Гастрыч с Извлекуновым. Они, рискуя жизнями, рванулись к позеленевшему полковнику и поволокли его под руку в сортир, где тот обильнейшим образом удобрил урожай. Спецназ замешкался: впервые на его памяти полковник позволил себе слабость, подкупающую своей простотой.

Отдышавшись, Мувин отдал новый приказ:

– Смирно. Эти двое останутся тоже, они осведомлены. Остальных вниз. Если кто-то начнет распадаться, распихивайте по мешкам для трупов. Вольно. Исполнять!

– Я настоящая! – закричала Анюта, но Мувин даже не повернул в ее сторону головы.

– Где тут у вас поприличнее? – осведомился он. – В смысле – пахнет, да и вообще. Здесь я беседовать не могу. Рота солдат, наевшихся рыбы с пшенной кашей, не натворила бы такого.

– Извольте пожаловать в спальню, – пригласил Гастрыч, ибо та наводила его на приятные воспоминания об уничтожении слипшихся мух с человеческими фамилиями.

Полковник вздохнул.

– В спальню, так в спальню, веди… проводите, – поправился он. – В опочивальню, – это он добавил уже с дополнительной язвительностью, ибо от замученного Севастьяныча знал, какие дела творились в этой спальне.

Полковник Мувин был жилист, подтянут, безукоризненно одет во все гражданское: то есть галстук, – отметил Гастрыч.

У полковника было располагающее к себе лицо со смешинкой то там, то здесь. И волчьи надбровья, где та и схоронилась до веселых времен.

– Севастьяныч пусть тоже уматывает, – неучтиво крикнул Мувин, имея в виду какой-то из дубликатов-доносчиков.

– Значит, собака, всем стучал, – Гастрыч ударил себя кулаком в ладонь. – Ох, нижайше прошу извинить.

– Это, видимо, копия пристрастилась, – со знанием дела ответствовал полковник, напуская на себя одомашненный вид. Мувин доброжелательно рассматривал семейство, отягощенное Гастрычем с Извлекуновым. – Возможно, вам будет интересно узнать, что граждане Кушаньевы задержаны в Сочи на трое суток до выяснения обстоятельств дела.

Амбигуус не удержался:

– Этих-то за что? Люди поехали на море отдохнуть… знаете, как достается врачам?

– Разумеется, знаю. Им сильно достается, и от меня в том числе. Они вели подробный, интимный дневник… мчась по путям, поросшим придорожной зеленью. Это, знаете ли, свойственно многим женским особям. И этот дневник у них украли вагонные урки вместе с чемоданом, благодаря чему вся ваша деятельность, подробнейшим образом описанная, оказалась в руках преступного элемента. Кстати сказать, Кушаньева собиралась на вас донести.

– Сука, – вырвалось у Гастрыча. Орган, легший в основу его то ли отчества, то ли фамилии, дернулся по направлению к глотке.

– Вы ошиблись, – радостно, по-детски улыбнулся Мувин. – Вы думали, что в дверь звонит новый клиент. Я не клиент и не уполномочен участвовать в сходке бандитов и террористов. Я уполномочен закрывать их на десятки лет. К вам прибыл настоящий ревизор, не нуждающийся в подношениях. Однако я беру вас под свою крышу.

– Нас?? Да мы сами крышуем любого…

– Да, вас. Вы слышали, как решила Братва? Вы вообще в курсе, что творится, как пользуются вашим зельем? Пока еще, хвала Господу, – и Мувин, совершенно несвойственным для него жестом, перекрестился на дешевую репродукцию «Девятого вала», – пока еще не в полную меру, так как ограничены в доступе…

Аверьян Севастьяныч бесполезно топтался в дверях. Он не расслышал команды убраться и напоминал Фирса, заблудившегося в вишневом саду.

Полковник Мувин разрешил себе вольность: расстегнул пиджак. Казалось, что он воспринимал информацию всеми органами тела сразу, и было неважно, оказывался ли орган органом чувств. К Севастьянычу он располагался спиной, но, ощущая надобность позаботиться и приободрить даже копию, повернулся к нему лицом:

– Мы благодарим вас от имени всего отдела, раз уж вы не ушли, – сказал высокий гость. – Я думаю исхлопотать вам какую-нибудь льготу или грамоту… Конечно, тоже макет – ведь вы макет.

– Да я прошелся по участку, послушал, о чем мои пострелята судачат, и решил дать сигнал, – скромно ответил последний Севастьяныч и начал расползаться в форменную, благо был в форме, лужу.

– Стакан ему! – закричал Амбигуус. – Скорее, а то он больше не восстановится!

– Очень прискорбно, – опечалился Мувин. – Впрочем, чем меньше людей знает об этом деле, тем лучше. Тем более, таких общительных, каким был покойный Аверьян Севастьяныч.

Все замолчали, следя, как участковый необратимо трансформируется в уже бесформенную груду. Полковника Мувин уже получил представление о процессе, и на его лице не дрогнул ни один мускул. И вскоре все подумали, что Аверьяна Севастьяныча не стало на свете вообще, ни в каком – даже суррогатном – виде. Впрочем, никто не мог исключить, что отдельные Севастьянычи все еще бродят в удобоваримом состоянии; считать их давно перестали – тем более, за людей.

40. Универсальная спецслужба против Универсального агентства

Полковник Мувин приступил к внушениям и лекциям самого общего, декларативно-директивного характера.

– Вы хотя бы отдаленно понимаете, во что может вылиться ваше производство? Конечно, его можно пустить на благие цели: например, лично удвоить ВВП. Но это и так давно сделано.

– Давно тоже этим занимался? – спросил потрясенный Гастрыч.

– Давно – наречие, – в очередной раз поморщился Мувин.

– Хуже, – с готовностью сказал тот же Гастрыч, предавая память о покровителе в угоду властям. – Рифма к себе.

– Давайте оставим ненорматив и возьмемся за дело с толком, – сказал полковник и подчеркнул: – За ваше Дело. – В кармане его пиджака запищал телефон. Мувин извинился, послушал, потом улыбнулся: – Знаете, что? Все ваши гости разложились, пока их везли в изолятор временного содержания. Все они, – тут Мувин сжал кулаки, – одного поля ягоды, все трясутся за свои шкуры. У вас сидели дубликаты. Подлинники получали новости по специальному контуру связи.

– А Куккабуррас времени зря не терял, – заметил окулист. – Торговал широко, себе на погибель.

– Да, козлом отпущения сделают, конечно, Куккабурраса, – согласился с Гастрычем полковник Мувин, аккуратно укладывая телефон в карман.

– Опущения, – не унимался Гастрыч.

На сей раз Мувин оставил его слова без внимания.

– Кстати сказать, – отметил он, – отпетые получаются опята. Не отличишь от настоящих. Они активно размножаются, и если так будет дальше, если этого не прекратить, то скоро планета лопнет от перенаселенности криминальным элементом. Они ничем не отличаются от микробов. К счастью, у них мало вашего пойла, Куккабуррас жаден и дерет втридорога. И вам не устоять, потому что мафии в своем наезде на вас, в поисках рецепта объединяются: грибная, киллеры, помойники, макулатурники, металлисты – все эти прочие еще и потому, что их элементарно отстреливают скопированные киллеры. Вам просто не обойтись без Нашей Универсальной Конторы. И я жду. Я протягиваю вам руку помощи и жду, закрывая глаза на неизбежную утилизацию недолговечных граждан в морге, которым, Гастрыч, давным-давно сделалась ваша берлога. Ваше логово насильника и расчленителя. К нам поступили пленки. Вы знаете, кто на них изображен во всех видах, позах и поступках?

«Это Доля, – догадался растерянный Гастрыч. – Караулил, собака, в лесополосе.»

– Мне уже не откланяться, – думая о своем и стиснув разболевшиеся зубы, – процедил Извлекунов.

– Куда вам! – полковник махнул рукой. – Это не все, – продолжил он.

– Может, чайку? – спохватился Амбигуус.

– Да, не помешает, благодарю.

Они дожидались чайку, болтая о пустяках, и каждый думал, как выпутаться из отвратного, сортирного положения. Когда чаек прибыл, Мувин подлил в огонь масла:

– Известно ли вам, что объявились зарубежные желающие? Оптовики? Ваш отвар хотят продавать цистернами, гнать пломбированными вагонами. Последствия, надеюсь, понятны? Я даже не говорю о нормальных заказчиках – юбилейных дарителях, институте замов, многоженцах, животноводах. Я имею в виду совсем других. Планета лопнет не только от преступников; она погибнет от перенаселения, когда все богатые выпьют, и их дети, и звери, и траву польют на газоне. Товар переделают в нормальные с виду грибы – подосиновики, скажем, или грузди? Для маскировки! Мало ли, что! А вы тут. Юннаты! Тимуровцы! в бога душу вашу мать… – терпение Мувина все-таки лопнуло, подобно несчастной планете, но он быстро вернул себе самообладание. – Нет на вас Лысенко, нет Мичурина, Тимирязева. Короче: уже не я лично, а вся целиком Универсальная Спецслужба протягивает вам руку помощи. К счастью, у этой руки железная хватка. – Считая рукопожатие принципиально решенным делом, Мувин стал далее думать и планировать вслух: – Может быть, сделать этот процесс болезненным?

– Нет, такой ход не поможет, – взволнованно сказал Гастрыч. – Отменили же смертную казнь – и ничего. Восстановили – то же самое.

– Да, это так, – кивнул полковник.

Амбигуус допил чаёк.

– Нельзя ли вернуть мне жену? – поинтересовался он. – Ее загребли вместе с остальными, которых раскладывают по трупным мешкам. Она одна останется.

– Не загребли, а задержали, – поправил его Мувин. – Ее отпустят и привезут. Вернемся к нашей неотвратимой договоренности: вам протягивают руку. И в эту руку вы должны кое-что положить.

– И что же туда положить? – вдруг с любопытством заерзал окулист.

Мувин окатил его азотным взглядом.

– Рецепт. Рецепт вашего декокта-отвара.

В дверь позвонили.

Полковник выхватил пистолет:

– Всем сидеть тихо, мышами… если что, я буду стрелять на поражение. Пойдемте, гражданин Амбигуус, вы будете отпирать замок.

Мувин стал боком к стенке, задравши ствол (бежать за комсомолом), а хозяин заглянул в глазок. Там торчал Аверьян Севастьяныч.

Его впустили с распростертыми объятиями.

– Живой! Живой! Существующий, вопреки капризам судьбы…

Участковый светился от радости.

Мувин ввел его в спальню и быстро сказал:

– Слава Богу, аминь, размножаются не только бандиты, но и добрые Севастьянычи. Век и тех, и других, недолог, но постоянное равновесие поддерживается всегда. Вот, граждане, Правда Жизни! Который ты? – спросил он участкового, приобнимая за мундир. – Где ты успел хлебнуть?

– Да было дело, – отозвался тот застенчиво.

– Береги себя! Может быть, ты последний!

– Слушаюсь!

Когда радость поутихла, Извлекунов позволил себе оттаять от азота мувинских глаз:

– Мы отвлеклись. Я понял так, что Универсальная Служба не располагает рецептом отвара?

Не без неприязни – правда, умело спрятанной – полковник Мувин признал:

– Да, это именно так.

– Но у нас его нет.

– Как такое возможно? – опешил полковник. – Не вздумайте юлить и мозги мне, понимаете… – здесь Мувин извлек из себя глагол, которого от него никак не ждали, хотя сами применяли на каждом шагу.

– Рецепт – в голове моего сына, Артура-Амбигууса-младшего, студента второго курса химического факультета, – отрапортовал Амбигуус-старший.

– Как это безрассудно! Где он? Немедленно доставить его сюда, вызвать, вырвать, выволочь…

– Он у Билланжи, подручного Давно, – просипел Гастрыч. – Здесь велся торг. Его свезли в машине неизвестно куда с теми же целями, что и у вас.

И этим он сразил Мувина наповал. Тот повалился на кровать, где Гастрыч бил мух, и Гастрыч вновь ощутил прилив энергии. И без того бледное лицо Мувина окончательно лишилось окраски.

«Прослушка», – прошептал Мувин полными губами. Он выхватил из кармана фляжку и отхлебнул. Потом резко вскочил, напоминая пионера, которого за превосходный барабанный бой погладили по голове, от чего он еще пуще напыжился. Полковник выхватил мобильный телефон и начал орать, постоянно сбиваясь на ужасную брань:

– Прослушка!.. Что? Наружка?… Какая, блядь, разъ….ай вас сверху донизу, помеха? Что у вас, гондонов, не записалось? Речь шла о выкупе! Да, да, блядь, киднэппинг! Под угрозой все – вы, я, мировое сообщество!..

Он обернулся к Амбигуусу:

– Повторите фамилию! Запишите, мудаки, поразборчивее!.. Все данные мне о нем!.. Найти, окружить, посадить снайперов, отравить собак!.. Докладывать через каждые пять… нет, три минуты!.. Дай пидорасам технику, только дай!..

В дверь позвонили.

Полковник, придерживая трубку ухом и не помогая плечом, занял прежнюю позицию. Амбигуус прильнул к глазку.

Но там, на лестнице, маялась родная Анюта, сильно озябшая и с фонарем под глазом. Ее привезли. Рядом стояли два человека в наголовниках с дырами для рта; для глаз таким спецам отверстия уже не требовались.

Универсальная Спецслужба умела держать раз данное слово.

Севастьяныч радостно распевал:

 
– Вспомните, как много
Есть людей хороших!
Их у нас гораздо больше —
Вспомните о них!
 

– Мы поем другие песни, – смуро пробормотал Гастрыч.

41. Идол

Действия, о которых распорядился полковник Мувин, были обречены на успех.

Но когда Универсальная Спецслужба, окружившая дом бывшего Давно, вломилась внутрь со всеми присущими ей грацией и непринужденностью, она увидела, что явилась чересчур поздно.

Артур Амбигуус-младший одиноко бродил по комнатам, довольно равнодушно рассматривая разные драгоценные безделушки, явно не имевшие отношения ни к химии, ни к алхимии.

Откуда-то сверху приземлился полковник Мувин собственной персоной, с ракетно-реактивным рюкзаком.

– Ни с места! – приказал он студенту, немедленно его узнав.

Артур, успевший привыкнуть к хамским и грубым командам, послушно замер возле аквариума с трилобитами, которые хоть и вымерли, но жили у Давно по специальному заказу. Давно отмывал себе кличку.

– Где Билланжи? – спросил полковник, не теряя времени на второстепенную уголовщину. Рядом с Мувиным приземлились Амбигуус-старший и Гастрыч, испросившие и получившие на то особое дарственное распоряжение с отметкой в протоколе десантирования. Извлекунов пока находился в пути.

– В подвале, где ему быть, – пожал плечами студент. – Остальные разбежались. Здесь все сплошняком восточный народ, они приняли меня за какого-то пророка или чудодея… Да еще все под кайфом, им померещилось потустороннее.

Полковник Мувин, отстегивая ранец, слегка усмехнулся:

– Что же надо сделать такого, чтобы быть принятым за чародея?

– Сущие пустяки. Спуститесь и полюбуйтесь сами. Мы с тобой, Гастрыч, движемся в правильном направлении.

– Ага! – возликовал Гастрыч, разминая мышцы. При взлете, будучи фигурой массивной и увесистой в кости, он испытал некоторые трудности – равно как и при посадке.

Полковник Мувин сбросил комбинезон и вновь стал таким же, как раньше: неприметным и серым человеком в костюме, если только не зацепиться за тончайшую булавку, торчавшую из глаза – то правого, то левого, попеременно.

Разбежались не все; кое-кто задержался, оцепеневши в священном ужасе. Прогрохотала входная дверь, выбитая фауст-подошвой: спецназовцы швырнули на ковер несколько человек в национальных костюмах: иные были при чалме, вторые – в шароварах, третьи – испещрены татуировками, на которые Гастрыч взглянул довольно презрительно. Штурм, раз уж он начался, продолжался и приносил первые приятные результаты.

Пленники повалились ничком, прикрывая головы.

– Я же тебя по почке бью, дура, – сказал закамуфлированный великан. – А он голову прячет! Глядите, товарищ полковник! Как страус – яйцо! Великое дело – найти яйцо! Такое же простое, как потерять его или лицо!

Десантный ботинок нашел искомое с первой попытки, и орган обогатился фамилией «Фаберже» благодаря отеку и уникальной расцветке.

– Оставьте их, – велел Мувин, задерживаясь. – Проверьте, не в розыске ли. Выясните, где держат оружие и диверсионную литературу; найдите ихнего муллу или суфия, хрен их, дервишей, разберет… короче, наставника, главного… По нарядам похоже, что мы наткнулись на змеиное гнездо. Встреча по одежке начинается.

– Есть! – козырнул пятнистый гоблин.

Со двора донесся оглушительный визг.

– Что это? Кто? – спросил окулист, приземлившийся с опозданием, так как ему повезло немного полетать вокруг особняка.

– Свиней режут, шкуры сдирают… трупы зашить, чтобы аллах подавился.

Распростертые на полу граждане завыли, предчувствуя смертную муку.

– Русские мы! – крикнул один.

– Узкие!.. – срифмовал командир отряда. – Сейчас мы и это проверим. По камерам сообщим, в малявах…

– Вам не стоит смотреть на физические аспекты оперативной работы, – заботливо и мягко настоял полковник Мувин. – Пойдемте в подвал. Ведите нас, Артур.

Неслышно сходя по ковровым ступеням, он обратился к Артуру-отцу:

– Ваш мальчик подает большие надежды. Мы думаем переманить его к себе, в органы.

– В милицию, что ли? – недовольно спросил Гастрыч.

– Ну, знаете… сейчас все так перепуталось… если вы еще не поняли, повторю: спецслужбы – они и остаются спецслужбами. Вам, я понимаю, милиция будет ближе службы внешней разведки, хотя речь идет, скорее, о структуре контроля над милицией.

В подземельях Билланжи, словно по ходу мирных археологических раскопок, обнаружили множество интересных и ценных вещей – главным образом, оружия. Давно исключительно щедро оплачивал услуги маорийца, и тот понакупил себе на тайных аукционах, в легальных антикварных лавках и просто отнял массу дорогих диковин. Стены были увешаны копьями; колчанами, полными стрелами, до острия которых не посмел бы дотронуться ни один из вошедших; дротиками, царскими палашами, ятаганами, морскими офицерскими кортиками, бронзовыми птичьими головами с разверстыми хищными клювами, бумерангами и алебардами. Повсюду на шестах торчали мумифицированные головы с раззявленными ртами, ибо рубили их тупыми орудиями, со многих попыток; насаженные на вбитые в пол колья цельные существа казались уже более похожими на людей, многие – на людей Давно. Вся экспозиция дополнялась скальпелями, татуированными кожами, хищными шкурами, зубами и мелкими белоснежными косточками праведников, так и не подвергшимися тлению и превратившимися в мощи.

Специальная секция была отведена под сексуальную залу, где с шипастыми поножами соседствовали прокрустовы ложа, кальяны, кандалы, колодки, собачьи плети, да ошейники. Повсюду были разбросаны драные женские и мужские трусы, лопнувшие под напором струй презервативы, ненастоящие фаллосы и даже иногда – настоящие, во многом уступавшие первым, ибо сильно усохли от времени. Любой престарелый мужчина подтвердит этот факт. Воздух стоял такой, что решено было не убирать отсюда ничего, а сразу готовить землю под пашню – то есть организовывать знакомый уже компрессор, подвод канализации, да энтузиазм неистребимых циолковских.

Так было, пока они не достигли подвала. Там обстановка разительно изменилась: затхлый зиндан, каземат, пещера, выгребная яма – назовите, как вам больше понравится – надо же, Шекспир, раздавая названия своим пьесам, все знал наперед; очень просторное, слабо освещенное помещение с орудиями пыток, которые одни были развешаны по стенам, а другие уже валялись на полу, но, при поверхностном осмотре, целенаправленно не использовались.

В центре помещения торчал железный стул, прикованный к железной панели. Маленькая железная панель в земле, как «маленькая железная дверь в стене».

На стуле безропотно восседал Билланжи.

42. Идол (продолжение)

То, что перед ними сидел именно Билланжи, не вызывало ни малейших сомнений. Его злая, приметная зверью и людям красота никуда не исчезла. Брюшко, насколько можно было судить, не спало ни капли. Однако поначалу вошедшим – кроме, конечно, Артура-химика – показалось, что они созерцают древнего идола, которому поклонялись неизвестные этнографам кровожадные племена и временами – сами этнографы, неизвестные кровожадным племенам.

В помещении было душно, и все же слабый, едва ощутимый сквозняк проникал в пропитавшийся миазмами зиндан – так вот: ветерком этим не шевелило ни волоска на голове у сидящего, ни свободных одежд, которые будто окаменели.

– Они окаменели, так и есть – упредил Амбигуус-младший невысказанный вопрос. – Подойдите и потрогайте.

Мувин, удержав остальных, приблизился первым и прикоснулся к рукаву. Тот был твердый, как сталь.

– Как закалялась сталь, – невольно пробормотал полковник, воспитанный еще на советской литературе.

– Да, так она и закаляется, – удовлетворенно и с гордостью отозвался Амбигуус-младший.

Явился Севастьяныч, увидел, расплакался:

– Со мною он такого-то не делал…

«Старик явно впадает в маразм, – подумал студент. – Естественный процесс? Дефект клонирования? Или – неизбежный дефект многократного клонирования?»

Севастьяныч продолжал причитать:

– Опяты отпетые… креста на вас нет… это вам не семечки на ходу блякать….

Услышав последний неологизм, Артур Амбигуус-младший, очень быстро, как грибным отваром, пропитавшийся симпатией к Мувину ввиду обещанной карьеры, шепнул тому что-то, и участкового увели.

Гастрыч подошел к Билланжи, согнул свой узловатый палец и тому нанес сильнейший щелчок, от которого должно было загулять эхо. Палец отправился Гастрычу в рот на курс сосания, а звук получился совершенно тупым, как будто ударили в камень.

– Ну да, конечно, – выругал себя Гастрыч. – На любое поганое идолище у нас найдется толковое пидорище… Черт, мы же виагру, как вошь, возьмем к желтому ногтю пролетария-грибника…

– Скоро, Гастрыч, – решил попугать соседа недавний заложник, – надобность в мужиках отпадет. Виагра, не виагра… Игрек-хромосома постепенно разлагается. А бабы уже друг от дружки рожают.

Гастрыч сел, тупо глядя на идола и пытаясь переварить только что услышанное известие.

– Как же это, – спросил он в недоумении. – Пробиркой?

– Именно.

– Торкают ею, что ли?

Что касается Извлекунова, то этот заглянул в широко раскрытые восточные глаза Билланжи, нажал на спелые яблоки, царапнул роговицы.

– Муляжи, – прошептал он восхищенно. – Натуральные макеты. Яблоки на снегу. Анатомички можно позакрывать.

– Подлинники, – обиделся младший Артур.

– Я и не спорю, – испугался окулист, думая, как ему завладеть лицензией на оптовые поставки таких вот глаз в институты и клиники. – «По праву первой брачной ночи, – решил он. – Интересно, а их вообще разрезать можно? Не скальпелем, так алмазом? Или придется бить молотком, как орехи, Щелкунчика вызывать? Выделять ему ставку, кабинет?»

Каменный хозяин взирал на покуда живых и незваных гостей свысока.

Полковнику Мувину, которого опять потянуло на мальчишескую, хулиганскую выходку, вдруг захотелось спихнуть его с кресла ногой. Но что, если тот развалится на манер античной статуи? Билланжи Безрукий, венерический вариант.

– И все же – как вам это удалось? – не выдержал он.

Младший Артур Амбигуус охотно рассказал обо всем, что с ним происходило, и временами его повествование напоминало выдержки из «Тысячи и одной ночи».

Сразу в машине Билланжи показал ему «кинжял»: огромный, зубастый, с кровостоком-желобком.

– Вжик! – объяснил Билланжи. – Рэжет!

– Прекрати нервировать ученого, – недовольно велел Кардинал, принимая окончательное решение расстаться с маорийцем и заняться семейством Амбигуусов самостоятельно. – Терпила и так уже, небось, в штаны наложил. Хотя нет, – принюхался он. – Держит молодое очко!

Молодое очко Амбигууса сжималось и действительно содержало внутри пакетик с раздвоителем, уже переведенным в таблетированный формат. Тут было важно не ошибиться. Сейчас его подвергнут обыску: он это предвидел этот личный досмотр и заранее знал, что найденное в карманах сочтут фуфлом, зато как только полезут в излюбленное место и что-то надыбают, так сразу решат, что угодили в Эльдорадо или Калорадо. Еще один пакетик он припрятал в шевелюре, закрепив заколкой. Приманка, живец. Его, естественно, обнаружат первым и скажут: ага!

– Как баба ходишь, – презрительно заметил на это Билланжи. – Ты никакой не воин.

– Я и не претендую, – отозвался Артур.

В маорийце Билланжи все сильнее и ярче проступало нечто не очень родное, но отлично знакомое своими говором, интонациями, суждениями, замашками. Нечто, привычно изображавшееся в кепке системы «аэродром». Нечто, шлющее свое возбужденное последнее «прости» с подножки поезда из фильма «Сердца четырех», когда уже бегут титры. Прощание не вполне состоялось, а прощение – тем более.

Это было тем более странно, что Южное Полушарие землистой задницы, откуда – с полушария – был родом начальник охраны, в своем Северном Аналоге приближалось, ну скажем, к Британским островам или вообще какой-нибудь Исландии: чисто географически. А потому столь неожиданное и охотно свершившееся перенимание кавказских и среднеазиатских переговорных методов не могло не вызывать удивления.

Впрочем, известно, что в южных широтах – особенно в некоторых регионах – расцветает даже то, чего и в помине не было, если очень понравится. Если благоприятствует атмосфера – даже грибы.

И на камнях растут деревья.

– И не забывай, – шеф охраны буравил Артура Амбигууса-младшего замутившимися глазами. – Есть время сжать, и есть время разжать, и это процесс ритмический.

Кардинал похлопал студента по плечу:

– Он наш гость! – с напускной суровостью сказал он Билланжи. – Нельзя о деле так сразу, надо немножко кушать, выпивать… – было видно, что в точности те же манеры почему-то передались вдруг самому Кардиналу: на счастье, временно. Гипотетические камни прямо на глазах обрастали буйной субтропической растительностью.

Гостя не повезли немножко кушать и вовсе не дали пить; его сразу же приволокли в подвал, где тот попросил не приковывать его к стулу.

– Ты что – исключение? – взвился Билланжи. – Шишка?

– Да нет, – удивленно ответил Артур. – Я и так все расскажу. Зачем мне ваш средневековый инструментарий?

И он обвел взглядом стены, от чего у Билланжи в глазах засверкала невольная гордость.

– Вот он, препарат, – Амбигуус отколол заколку-бабочку, к брюшку которой был приторочен пакетик с несколькими таблетками. – Любуйтесь. И я не баба, хоть и в очках, – здесь логика немного изменила ему: простим и будем снисходительны.

Амбигуус был прекрасным шахматистом и знал, что момент рано или поздно наступит. Он наступил.

– Нет, не смей! – Билланжи выбил у него из рук и пакетик, и бабочку. – Ты хочешь отравиться, я знаю, раз ты не баба, – и он поманил к себе пальцем молодого стражника Гурадая. – Распакуй и прими таблетку.

– Начальник – может, лучше на собаке? – взмолился Гурадай.

Начальник обнажил кривую саблю. Он уже успел переодеться в восточное, полюбившееся.

– Соси, – сказал Артур Амбигуус. – Ты и будешь собака, и был собака.

– Как ты сказал? – плечи Гурадая расправились.

– Леденчик соси, – уточнил тот. – А вообще – дело твое. Можешь мелко разжевать и проглотить.

…Когда перед Билланжи образовались два Гурадая, он даже подпрыгнул и немного пролетел на хореографический манер своего коллеги из балета «Бахчисарайский фонтан».

– Давно! Давно! – возопил он. – Мы отомстим за тебя. Раздевайся.

– Это вы мне? – Амбигуус указал на себя.

– Нет, мне! – передразнил его Билланжи.

– К чему это? Я же отдал вам препарат!

– Во-первых, ты отдал, но ничего не сказал… – начальник службы охраны загнул палец.

– Я все скажу, – немедленно согласился пленник.

– Конечно, – и Билланжи вновь любовно оглянулся на разного рода штуки, которыми обычно пользовались в своих подпольных клубах средневековые рыцари садо-мазохисты, а ныне – местная челядь, не ведавшая других забав и аттракционов. Он думал воспользоваться арсеналом при любом исходе событий. – Но ты не все отдал, я в этом уверен. Это, во-вторых. Ты хочешь удвоиться, утроиться, смыться и вызвать помощь. Поэтому сними с себя все и приготовься к полному досмотру на месте в местах. В-третьих, – продолжил Билланжи, – нам просто очень нравится заниматься такого рода досмотром. Особенно Гурадаю? Правда, Гурадай? – он обратился к подсыхающей луже.

– Это был нестойкий, чисто демонстрационный пробник, – поспешно молвил Амбигуус. – Есть самые что ни на есть ядреные, хватает на год… можно сделать и на дольше, совсем живучих.

Билланжи внимательно смотрел на него.

– Хорошо. Я поверю тебе. Гурадай, возьми тряпку и подотри за собой. А ты приступай к делу.

По выражению лица Гурадая было видно, насколько ему не терпится начать личный досмотр на месте, в месте, в местах и даже вместо своего начальника.

– Я разделся, как было велено, – продолжил свой рассказ Артур-младший, и при словах его старший Амбигуус от гнева сжал кулаки, а Мувин – губы. – Торжествуя, эти злодеи выудили из моего заднего прохода заранее припрятанный пакетик с таблетками-леденцами.

– Тебя побили? – тревожно спросил отец.

– Вовсе нет, они только плясали дикие танцы и ликовали.

– Эти – надежнее? – домогался Билланжи. – На сколько дней? недель?

– Гораздо надежнее, – заверил его Артур. – Однако, если принять такую таблетку, человека начинает сильно трясти; его необходимо как можно плотнее укутать с головы до пят.

Билланжи отдал приказ, и ему принесли пять бухарских халатов на выбор; первым он нацепил тот, засаленный, в котором обычно бухал, а новые – сверху. Вдобавок ко всему прочему, он – хотя Амбигуус даже не успел его об этом попросить – напялил на курчавую голову какой-то экзотический головной убор, да еще прицепил кинжял в паре с парой кривых сабель: не удержался.