Читать книгу "Опята"

– У нас, что поразительно, действительно служит полковник Мувин, – развел руками Зазор, – и довольно похожий внешне, но он и не слыхивал ни о каком декокте. Возможно, их дорожки где-то пересеклись…

– Может быть, это он его брат? – осторожно и как можно деликатнее спросил Амбигуус-отец.

– Мне ли не знать, кто мне брат, – нахмурился Зазор. – Мой брат, копия моего брата, похоронена в сортире… где ей самое место. Житья не давал мне сызмальства. Закапывал в землю меня, мальца, кормил мотылем… И мне же, не узнавая меня, стучал на своих конкурентов… Он один из всех понимал, что никакой я не уголовник, а вовсе наоборот, и вот приходил настучать. Природа не дура! Мы – разнояйцевые близнецы…

– Ну и вот, – продолжил Амбигуус-сын, и все внимание снова переключилось на него. – Извлекунов только что расстался с Мувиным, и тот никак не мог находиться с Анютой. Конечно, всегда было можно подумать на копию. Но дело, похоже, было в том, что Мувин на глазах Извлекунова затеял превращаться в Куккабурраса, желая обладать Анютой, как неприкрытый и никого не боящийся хозяин и повелитель. Наполовину Куккабуррас, Мувин причавкивал, таращась на маму: «Ам! Бигос!..» Я слышал, как иногда Куккабуррас, засмотревшись на нее, говаривал так… Вот этого обратного превращения ему – Извлекунову – не простили. И неспроста на потолке написали именно «Куккабуррас», а не, допустим, «Гастрыч». Убийца признавался, он сообщал нам правду, которая оказывалась сказочнее, чем ложное показание. А на поляну, на стрелку, он тоже явился уже двойным дублем – помните, сосал из фляги? Потом: у него был отличный доступ к декокту. Плантации, пашни, заготконторы…

На случай работы не по профилю Гастрыч решил подстраховаться и встрял в разговор:

– У меня, товарищ начальник, неладно с правописанием. Я обычно дописываю мягкий знак.

Он отчаянно боялся бумажной возни.

– Блестящий, отважный, гениальный, без пяти минут силиконовый и оперативный мальчик, – Артур Амбигуус-старший встал и поцеловал сына в несвоевременно лысеющую макушку. Тот зарделся и потупил взор.

– Почему – силиконовый? – удивился подполковник Зазор.

– Силиконовая Долина – наш идеал, – ответил нарколог. – Но я понимаю, что вы предлагаете нам лучшую долю.

– Да уж получше, чем у Доли, – пошутил подполковник. И далее он мудрствовал и поучал, лишь поминая, но не раскрывая таинства Спецслужбы. – В любой ситуации приходится отыскивать себе зазор – сумеречный, ночной, напольный, предутренний, дверной – и влезать, и протискиваться, и делать свое ремесло: нехитрое, но важное дело для всей страны, – такие возвышенные узоры плел Зазор..

Послышался плеск, будто в пруд бултыхнулась лягушка. Это Гастрыч уронил слезу в свою посудину.

– Кофе-какава, – всхлипнул он не то по-папанински, не то по-папановски.

Ход мысли Гастрыча остался неизвестным.

– Ну, а недомогание Мувина, записанное к тому же на автоответчик, и вовсе развеяло мои сомнения, – завершил свое разъяснение младший Артур Амбигуус. – Особенно – отягощенное неожиданной бодростью и жаждой деятельности сразу после. Он хлопнул из фляжки, выздоровел и, полностью подчиненный Куккабуррасу – а может, и будучи в тот момент Куккабуррасом – засучил рукава.

– Сука, – сказал Гастрыч. – Именно что засучил.

– Я все время следовал за вами, – открылся Зазор. – Меня заносило ветром в разломы и разъемы; я крался призраком, но был в курсе всех ваших приготовлений – и втайне помогал, как мог. Разжиться подобным броневиком – нелегкое дело даже для авторитета уровня Куккабурраса. Даже для меня. Были, конечно и промахи – например, мы не уследили за Долиной братвой, слившей фургону бензин. Потом – досадная диверсия с вертолетом. Мы еще разберемся, кто подстроил это гнусное дело. Продублировать пилота и заменить настоящего на получасового! Еще труднее было убедить ребят из спецназа не браться за него на месте и не крутить. Ведь я никак не мог заикнуться, что это копия. Они полагали, будто везут близнецов, и долго решали, который из двух отвратительнее. По мне, так пустое занятие. Оба – фигуры отталкивающего свойства. Я ведь сидел там, среди них, тощим гоблином переодетый, в маске. Га-га! Забавно, не правда ли. Куда вы там смотрите, курсант? Что вы во мне нашли? Вы мне дырку в лице просверлите. Лучше бы – в погоне.

– Извините, товарищ подполковник, – Артур Амбигуус-младший не находил слов, чтобы оправдаться. – Но… вы должны меня понять… я посматриваю, в порядке ли ваш глаз… не потечет ли он.

– Который? – усмехнулся Зазор. – Думаете, что и я Куккабуррас?

– Вон тот, – Артур невежливо указал пальцем.

– Он искусственный, – Зазор выронил глаз в ладонь и положил на тарелку. – Отлегло?

– Почти, – курсант чуть принужденно улыбнулся.

– Ладно, это пройдет, – простил подполковник. – Сработаемся, друзья. Я был ладный, как Мувин – мы все, в специальных-то службах – немного похожи, вы у нас мувина от мувина не отличите, но меня сплющило на оперативной работе. И я, внедренный в их черную кошку с ее черного хода, поджался, как оборзевшая гончая. А его глодала зависть, от которой он скрючивался и сгибался. Вы же знаете, как у нас принято, – улыбнулся Зазор. – Я вот длинный, тощий. Зайдешь к нам, побеседуешь – вроде, все были разные. Но если, случится, выйдешь, то и лиц не припомнишь. Благо все на одно лицо. Выучка! боевая… А ведь вы молодчаги: организовали замечательный концерн, настоящую мышеловку. Куда, к сожалению, первой же угодила алчная крыса и вырвалась, поскольку силы и возможности у крысы больше…. Вам здорово повезло. Ведь он мог убить вас, Артур-который-старший. И заняться вашим сыном, на манер Билланжи. Вероятно, он решил повременить; грамотно изолировать, увезти в тмутаракань и ставить опыты для вечного секса, еды, питья, курения, отработки многофункциональной трости и т. д. В конце концов, бессмертных таблеток покуда не существует. Максимум пять – десять – пятнадцать лет. Но не более. Правда, курсант?

Повисло тяжелое молчание.

– Это так, – сказали Амбигуусы. – Напоминает тюремные сроки.

– Лоб ему зеленкой, – посоветовал Гастрыч. – Куккабуррасу.

Зазор погрозил ему:

– Нельзя! Конечно, у вас есть связи с заключенными… я не стану вдаваться в подробности. Имейте в виду, что я распоряжусь не перехватывать ваши малявы. Это – награда и поблажка за активную помощь, как и сегодняшняя ваша стрельба, которую я, действуя по закону, должен был запретить. Куккабуррас – поистине чудовищная личность, и ваши копии – люди в большем смысле, чем такие, как он, в натуре. Мне становится неловко, когда я думаю, что этот оборотень, этот Пигмалион, командовал всеми операциями по разгрому городской и государственной мафии. Освобождал себе грибное пространство. И на Леснике он прокололся: припомнил фильм про госбезопасность, который часто крутили по тюремному телевидению. Вот и запало. Посулил Доле прозвище…

– Это я посулил, – сказал меньшой Артур.

– Да?

Возникла неловкая ситуация, которую смог разрядить один лишь Гастрыч: крякнув, как селезень, он сполз со стула, сел на корточки и пустился вприсядку без слов и музыки, но с восторгом на лице. А тут и Артур припомнил, что Лесником его надоумил не кто иной, как Мувин.

Все аплодировали. Это напоминало древний воинственный танец во имя победы неизвестно, над чем. Во всяком случае, над темной и недружественной силой.

– Ведь его выпустят, – сказал Амбигуус-младший.

– Рано или поздно могут выпустить, – серьезно кивнул Зазор. – Вы видите, курсант: танцор шаманит, обещая принять неформальные меры, но я в них не слишком верю. Остается надеяться на многочисленных недругов, среди которых в принудительном порядке он уже ведет свой рассказ.

Всеобщее внимание отвлекал Гастрыч, и Зазора с курсантом никто не слышал.

– Почему не арестовали Гастрыча, пригрели его? – негромко спросил курсант. – С нами понятно… Но Гастрыч все же…

На что подполковник Зазор ответил загадочно:

– Революция не делается в белых перчатках… Ему даже позволили воспользоваться огнестрельным оружием.

– Революция???

– Тсссс….

Эпилог

Суд состоялся, но при закрытых дверях, и выглядел довольно странно. Были пострадавшие, но у каждого подозреваемого имелось железное алиби.

От показаний Куккабурраса, временно помещенного в одиночную камеру, с хохотом открестились. Смеялся даже судья, не поверивший ни слову ни о грибах, ни о грибном отваре.

Защитники с прокурорами хихикали в кулаки.

Однако трупы были налицо, и приходилось учитывать, что семейству Амбигуусов, а также их соседу Гастрычу, угрожает неясная, но реальная опасность. По неслыханному и ни разу не применявшемуся в полном объеме распоряжению Спецслужбы всю их компанию взяли под программу защиты усиленного режима.

Им дали новые имена. Извлекунова хотели сделать Запихаловым, да вспомнили, что нет уж его.

Что касается младшего Амбигуууса, то ему выписали документ на имя «Сартур Гуммигаммус», а старшего нарекли, чтобы не путать, Сатурном.

– Не бойся, не сожру, – мифологически заулыбался отец.

Гастрыч стал Кастрычем. Им поменяли паспорта; их отправили в южный и достаточно беспокойный город, куда вместе с подзащитными, поначалу обвинявшимися невесть в чем, откомандировали подполковника Зазора, и если точнее – на Ставрополье. Они, набравшись опыта в операциях с декохтом, даже слегка изменили себе внешность, а младшему Амбигуусу выделили целую лабораторию. Нет нужды говорить, что туда же перебралось и агентство АУУ, куда однажды, направленный неизвестным доброжелателем, явился человек невзрачного вида. Это была вылитая копия Мувина – для придания достоверности сведениям, подобная живому паролю.

Он задержался ненадолго, они попили чаю и поболтали о том и о сем. Гуммигаммусы и Кастрыч услышали много приятного: то, например, что Хорошей Милиции становится все больше и больше, а кривая преступности вытягивается в струну, укладываясь в гроб. Севастьянычи множатся и размножаются, не сетуя на короткую жизнью. Не удержавшись, ликующе грянули:

 
– Единица – вздор, единица – ноль!
Голос единицы – тоньше писка!
Кто ее услышит? Только жена!
Да и то, если не на базаре, а близко!..
 

Бывали и курьезы. При обыске, к примеру, в логове покойного Доли, нашли много видеопленок, за которые большому числу людей, гулявшим в лесополосе, пришлось либо сесть, либо отправиться на лечение; за особенные заслуги исключение в виде частного определения сделали только для Гастрыча. Но вышел маленький казус: впопыхах захватили и разрешенные кинопрокатом художественные фильмы известного режиссера-некрореалиста, после чего долго разбирались, где же происходили заснятые страшные дела. И выясняли степень их достоверности, потому что съемка велась как бы в документальном режиме, да впридачу любительской, старенькой кинокамерой.

– Но есть и другие, плохие новости, – сказал, наконец, посланец – чей? Зазора? неизвестного влиятельного лица. – Я бы назвал их тревожными. Возможно, вам придется на какое-то время вернуться. Эти известия передал мне один барыга, очень жадный и скупой человек по прозвищу Угостиньо Нету…

Книга вторая
Гроздья рябины в неопалимой зеленке

…Гроздья рябины под окном

Мне не дают никак уснуть.

А. Розенбаум

Милицанер гуляет строгий

По рации своей при том

Переговаривается он

Не знаю с кем – наверно

С Богом

И голос вправду неземной

Звучит из рации небесной:

– О ты, Милицанер прекрасный!

Будь прям и вечно молодой

Как кипарис цветущий!

Д. Пригов

Пролог о бесноватом барыге

Угостиньо Нету получил свое прозвище за несказанную жадность. Он был судим за барыжничество, бродяжничество, сутяжничество и бодяжничество, причем в последнем случае друзья по камере дали ему совет не признаваться во всех составляющих разводителя, иначе ломился вышак с гуманной заменой на пожизненный лежак и стояк. Обитая чуть выше той плоскости, что зовется дном общества – паря и кружа над нею, – он и вправду, барыгой названный, скупал и перепродавал краденые вещи, а если где плохо лежало что-то, то и сам не задерживался приобрести в пищевую, вещевую и денежную собственность. Но закон тяготения, справедливый, как все законы, и обязательный к исполнению, упорно тянул его вниз, из придонных слоев на самую донную плоскость. И он там с удовольствием приземлялся, чавкая илом, отказываясь поделиться с нуждающимися куском, грошом и чаркой – нету! На самом же деле, конечно, было и первое, и второе, и третье: Угостиньо, ладный молодец с отменным здоровьем, нарочно переодевался в тряпье и слыл самым успешным, показательным городским юродивым. На его попрошайничество, как в цирк, возили даже интуристов: оценить специфику и самобытность добровольного церковнославянского нищенства. Угостиньо Нету старался не разочаровать зрителей. Он вываливал коричневый язык, кудахтал, приплясывал на корточках, указывая на мелочь в картузе, что лежал у него под ногами, и переступал, чуть задерживаясь на полпути, все так же на корточках, через этот картуз, будто намеревался и сам туда что-нибудь положить – например, яйцо снести или еще что, да только никак, нету. Кончилось фаберже. Седые лохматые патлы торчали слипшимися клочьями; Угостиньо выпрямлялся, похаживал вокруг картуза, из которого напевал ему тот благовест в виде звона монет, что милее истинного и праведного; он то бросался к кресту, если крест подносили, то чурался креста, отшатнувшись, если крест уносили; сдвигал накладные брови, бормотал что-то невнятное, пророческое, одновременно катастрофическое и обнадеживающее. В картуз, бывало, падала и валюта, но раз – и нету! Священнослужители, разгадав Угостиньо, неоднократно гнали его с паперти, вразумляя попутно, и нищая братия тоже его не жаловала, хотя и липла к нему в несбыточных надеждах. Нету обладал отменным слухом и всегда был в курсе последних событий; он преспокойно возвращался, иной раз даже неся свой костыль под мышкой и вовсе не пользуясь им, как пользуются все нормальные с костылями. Костыль выходил на сцену только в момент, когда Угостиньо обрушивался на тротуар, вытягивал кривые ноги и принимался стенать. Если кто-то пытался ему воспрепятствовать, он отвечал неразборчивым бульканьем – очень талантливым. И даже опытные психиатры могли принять такое неоспоримое бульканье за чистую монету смешанной афазии.

Однажды Угостиньо Нету прервал свое звукоизвержение при виде милиционера.

Он, битый-перебитый, знал, что эта братия бывает абсолютно невосприимчивой к живому искусству. Но в этот раз милиционер, мужчина солидных лет, не только не тронул его, но даже что-то подбросил в картуз. Звякнуло по-особенному, с шуршанием: Угостиньо скосил слезящиеся глаза и увидел, что из картуза торчит упаковка бенгальских огней. Затем милиционер – а был он без знаков различия, в штатском, но сразу видно: мусорный генерал – достал из кармана флягу, свинтил крышечку и протянул Угостиньо со словами: «Хлебни, божий человек».

Подобное бывает раз в сто лет, и Угостиньо это понял и оценил.

Что там такое этот высокий мент подложил в картуз, он пока не успел рассмотреть, но и не важно, главное, что положил какую-то штуку, да еще угощает. Такого на паперти еще не знали. Многие сослуживцы Угостиньо, глядя на чудо, обернулись к золоченым куполам и закрестились. Нету решил, что у мента либо радость какая прибавилась, либо горе стряслось. И он, будучи в растерзанных чувствах, ищет общения с первым попавшимся существом, готовым символически разделить с ним невыраженную эмоцию.

Может, у мента того сын родился. Или даже внук.

Может, повысили вещевое, продуктовое и денежное довольствие.

Может, представили к маршальскому званию.

Может, просто выпил.

Может, погиб на задании старинный товарищ. Скорее всего, это так. Недавно тут постояла и двинулась себе дальше, по делам, похоронная тишина, и многие припомнили примету: милиционер издох.

Какой бы ни была истина, выяснять ее Угостиньо не собирался. Он осторожно, двумя бурыми пальцами принял фляжку и глотнул. Вскинул глаза на мента: тот ободряюще улыбнулся губами, но не глазами – давай, мол, еще!

Черт знает что, спаси и сохрани его Господь, пил этот мент и носил при себе во фляжке. Это был не коньяк и вообще не горячительный напиток. По вкусу жидкость напоминала маловаренный суп из грибов неблагородного сорта.

Потом, когда все уже завершилось, Угостиньо валялся и бил кулаками землю, и царапал ее, и объяснял: «Я хлебнул. Я всегда хотел любить Господа, и я любил его, когда хлебал. Он спрашивал меня после сотни граммов – ну, а если бы я погубил твою жизнь и всех твоих близких? Я отвечал, что убивался бы, но теперь я, выпив, запомню этот миг, и буду славить Тебя за то, что мне когда-то было хорошо. Господь закрывал мне пути к Нему, так как я очень рьян и стремителен. «Потихоньку, Нету, – увещевал Он. – Иначе тебя сожжет возле Меня, как мотылька…»

Удивительно, но мент заставил юродивого опорожнить флягу до дна. После чего отступил и смешался с толпой, но Угостиньо еще успел заметить, как тот стоит и чего-то ждет. Рука Угостиньо потянулась к бенгальским огням, лежавшим в картузе. Он не почувствовал опьянения, но в глазах отчего-то вдруг стало троиться… Из толпы донеслась негромкая, но внятная команда: «Жги!» Дальнейшего он не помнил. И только к вечеру, затаившись в каком-то проулке, выслушивал отчеты очевидцев.

Свидетели утверждали, что в храме возникла паника.

Какие-то тени, как две капли воды похожие на Угостиньо, метались от образа к образу, вонзая в подсвечники вместо свечей бенгальские огни.

Создалось впечатление, что Нету вообще был представлен в трех экземплярах, а потому – неуловим; черным бесом летал он по церкви, не обращая внимания ни на кропила, ни на кадила – короче говоря, держался и вел себя, как большая бесовская крокодила, и лишь когда настоятель вышел и возгласил нечто крайне суровое супротив черта, выкатился из храма в единичном числе и быстренько, позабыв о костыле и картузе, бросился прятаться в проулок.

А церковь наполнилась бенгальскими игрищами, в чем многие прихожане усмотрели знамение; иные – доброе, но большая часть, по складу характера своего – дурное. Старушки, прибиравшие в храме, перебегали семенящим бегом от лика к лику и обжигали свои сморщенные пальчики, гася колючие, злые искры. Многие почувствовали, что Нету подарили огнем, который вдруг утроился, в чем вроде как усматривалось явление Троицы, но какое-то неподобающее, карикатурное и потому – дьявольское.

Почуяв страшное, народ, пропитанный соборными чувствами, гуртом повалил из храма, и некоторые были раздавлены насовсем, а некоторые только слегка покалечены.

– А милиционер? – допытывался Угостиньо, дрожа и сотрясаясь. – Генерал тот? Куда он делся?

Но здесь ему никто не мог дать ответа.

В суматохе и неразберихе все мгновенно забыли о милостивом милиционере, и ни одна живая душа не видела, куда он ушел и когда.

Глава первая. Зазор

«УДВОЕНИЕ есть следствие грибоварного промысла, выражающееся в повторении физического лица с сопутствующими ему материальными ценностями и посторонними предметами (см. ОРУЖИЕ ХОЛОДНОЕ, ОРУЖИЕ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ) или без них; новообразованное физическое лицо, в зависимости от параметров грибоварения и ряда не до конца изученных процессов, предрасположено либо к моментальному бесследному, либо к постепенному, с истечением жидкостей, исчезновению…»

«УТРОЕНИЕ есть относительно новое следствие грибоварного промысла, выражающееся в двукратном повторении физического лица с сопутствующими ему материальными ценностями и посторонними предметами (см. ОРУЖИЕ ХОЛОДНОЕ, ОРУЖИЕ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ) или без них; специфика утроения восходит к специфике ТРЕТЬЕГО, отраженной в народном фольклоре (см. ТРИ ПОРОСЕНКА, ТРИ МУШКЕТЕРА, ТРИ МЕДВЕДЯ, ТРИ ТОПОЛЯ НА ПЛЮЩИХЕ (последнее недостоверно и требует дальнейшей юридической характеристики тополей), где ТРЕТИЙ неизменно выступает отличным от прототипа и ВТОРОГО, которые почти идентичны; повсеместно отмечается определенная антагонистичность ТРЕТЬЕГО двум другим…»

«При утроении агрессивность производных фигур повышается и распространяется на оригинальное лицо…»

(Из карманного служебного справочника практического работника юстиции и правоохраны с элементами вынесения, оглашения, опротестования и исполнения приговоров, а также с параллельными местами из синодального издания.)

1. Деревянные шрамы

Сартур Тригеминус, в недавнем прошлом – Артур Амбигуус-младший, ныне надежно защищенный звучным именем и тайным Органом-Орденом, Универсальной Спецслужбой, стоял с утречка, потягиваясь, на крыльце и пристально рассматривал свежую, только что сделанную зарубку на косяке. Еще вчера ее не было. Он провел ладонью и нащупал еще две, поменьше и помельче, такие же свежие – зарубки, они же зазоры. Три зазора. Трезор, узор.

Первоначальная фамилия «Гуммигаммус», назначенная Универсальной Спецслужбой, не прижилась. Нареченным он показался бессмысленным, несмотря на семантическую многослойность, в которую паспортные крысы тыкали своими канцелярскими лапками. Даже Зазор обижался и уговаривал: «Посмотрите, сколько ингредиентов – и тебе резина, и сифилитическая гумма, и театральный грим, да еще музыкальная гамма и намек на поедание – самобытнейший спектр, дающий в слиянии оттенков непереводимый итог. Почему вы капризничаете?»

«Мы не видим преемственности, – твердили строптивцы. – Возьмите Кастрыча – совсем другое дело, он и доволен, и помалкивает. А мы хотим зваться Тригеминусами».

Зазор причмокивал, пробуя слово на вкус.

«Были двойными, неоднозначными, а станете однозначно тройными. А почему?» – выпытывал он с назойливым любопытством.

Сатурн и Сартур отмалчивались и давали понять, что здесь таится секрет, не допускающий преждевременного разглашения.

Они преуспели в упрямстве, и опекуны отступили.

– Ради всего святого, Мон-Трезор, – пробормотал Сартур Тригеминус, послюнил палец и вторично провел им по узорам-зазорам.

– Молодец, ухо держишь востро, а вообще – пистолетом, все прочее, – похвалил Сартура внезапный Зазор, вынырнувший из-за угла и похожий на пирата в своей одноглазой повязке. Вместо кривого ножа он держал топор.

Юный Сартур Тригеминус взирал на происходящее бесстрастно, дожидаясь конца представления.

– С приездом, – сказал он вежливо.

Подоспевший Кастрыч положил свою мощную лапу на погон премного довольного Зазора. Тот качнул топором.

– Настоящий, – поручился Кастрыч за скромно улыбавшегося подполковника. – Я чую нутром… Прыткий – увел у меня инструмент. Большая жизненная школа, и не только школа милиции.

– Верно звонишь, – подполковник Зазор, не раз внедрявшийся в уголовные коллективы, порадовался своим блатным речам и потрепал Кастрыча по загривку.

Кастрыч был первым, кого он встретил; тот был занят какими-то строительными работами на собственной лесопилке, обустроенной неподалеку. «Я устал от железа и стали, – признался однажды притомившийся Кастрыч за чаем. – Мне хочется древесины…»

И Кастрыч, как он потом, за столом, сам рассказывал, шагал себе, кряжистый и широкий, меряя просеку семимильными шагами, а на плече у него покачивалось здоровенное бревно, не причинявшее никаких затруднений. Неся это бревно, Кастрыч вспоминал картину первого субботника и прикидывал, какой бы он мог себе выгадать пост в тогдашнем правительстве, живи он в те далекие и славные дни, подставь он плечо тогда, в судьбоносный момент на площади… да шевельни им, сбивая кепку, полную гнилостных мозгов… но в этом пункте озабоченных размышлений его отвлек рокот моторов и шелест лопастей; прикрыв корытообразной ладонью глаза, Кастрыч следил, как вертолет опускается на им, самолично Кастрычем, вытоптанную лужайку – он сделал это в минуту спонтанного богатырского пляса. Из вертолета, сложившись гармонью, прыгнул на землю подполковник Зазор. Придерживая фуражку и пригибаясь, он поспешил к несущему бревно, тогда как Кастрыч уже любовался его отражением в лезвии топора.

– Здравия желаем, – Кастрыч, не оборачиваясь, расплылся в улыбке, от души пожимая Зазору тощую кисть. Для этого пришлось опустить бревно и завести руку за спину, ибо Кастрыч был загипнотизирован топорным отражением, словно волшебным зеркальцем или обручальным кольцом на ниточке. Сталь, несмотря на заявленную усталость, влекла его пуще живого. – С чем прибыли в ваши края, наше благородие?

– Кое-кто убирает ваших людей, Кастрыч, – с напряженной улыбкой ответил Зазор, стараясь не отставать и уворачиваясь от бревна, которое древоносец не замедлил подхватить супротивным плечом. – Ведь вы же оставили несколько долгоиграющих копий, не правда ли? Признайтесь, Кастрыч.

– Небось, расползаются сами, – усомнился тот.

– Их убирают, – повторил Зазор, прищелкивая пальцами, – Их истязают, и мы находим стонущий кисель. От них чего-то хотят… из них вытягивают какие-то сведения, пытая испанскими сапогами… – И вдруг, отобрав у ничего такого не ожидавшего Кастрыча топор и словно позабыв о собеседнике, запрыгал сорокой-воровкой, того обгоняя, по просеке, унося, словно ветром, в гнездо блестящий предмет на забаву птенцам, и полы милицейского плаща развевались, обещая беду и тревоги. Вскоре он скрылся из виду, и Кастрыч настиг его лишь на пороге дома, стоящим над братской лужей-могилой. Все это время он тщился представить себе хищного богатыря, способного замучить его долгоиграющую копию. Таких он действительно оставил несколько штук, чтобы город не забывал своего теневого активиста.

Сартур, у которого не шли из головы зарубки на косяке, послал эту головоломку куда подальше. Он маячил в дверном проеме, расковыривал свежий прыщик и не давал пройти. Он сильно изменился и перестал быть безбашенным недорослем с токсическими замашками. Сатурн же, напротив, резко состарился, опустился, обрюзг, окончательно растерял родительский авторитет и смиренно терпел, когда сын, вошедший во вкус, на него покрикивал.

– Ваше появление не оставляет простора для домыслов, – спокойно и несколько напыщенно заметил Сартур Тригеминус. – Кто-то купился на утку про вечные леденцы. В оранжерее ничего не нашли, но это никого не обманывает. Кто-то хочет вытянуть из нас несуществующий секрет. Я прав?

– Да, – кивнул Зазор, удивленный и восхищенный его проницательностью, ибо юный Тригеминус еще ничего не знал об охоте на Кастрычей. – Ты прав, стажер… прости, младший оперуполномоченный. Можно войти в дом?

– Вы здесь всегда желанный гость, товарищ подполковник, – Сартур посторонился и пропустил Зазора в горницу. – Наподдайте там бате, он снова кемарит. И ты, Кастрыч, побудь гостем; у кого ты не был, у того и побудешь, а у кого побудешь, тебя уже не забудешь. Положи, наконец, бревно. Я соберу на стол, чем Бог послал, а ты полезай в подпол, за декохтом. Достань бутыль, что посвежее.

Кастрыч подмигнул Зазору:

– Словоохотливый хлопец! Так и плетет кружева. Весь в меня, – добавил он смутно.

Проводив их внутрь, Сартур вернулся и еще раз погладил косяк, пересчитывая зарубки. Они оставлены Зазором, больше некому. Но только – зачем? Как сигнал? Предупреждение? Напоминание? Приветствие? Розыгрыш? Мелкое хулиганство?

Он остановился на приветствии, держа все прочее в цепкой юношеской памяти.

Потом передумал. Это не приветствие, это предупреждение о недобром Намерении. Хроническое употребление декохта приводило к количественным и качественным изменениям. Любители отвара все чаще растраивались. И это происходило как после декохта, так и без оного, непроизвольно, иногда – в самое неподходящее время. Зазор почувствовал близкое расщепление и поспешил предупредить хозяев, как умел и как успел. О чем же? Сартур прикинул варианты и неуверенно остановился на одном, самом неблаговидном.

2. Сплошное растройство и Трёхины

– Скорее, трихины, – Сатурн Тригеминус мрачно дунул на чайное блюдце, своим ударением на втором слоге уподобляя дорожно-патрульную службу опасным глистам, поселяющимся в наимяснейших частях человека и там размножающимся, причиняя тому нестерпимые страдания. У Сатурна уже появился небогатый, но впечатляющий опыт общения с этой публикой с тех пор, как он заработал на мечту своей жизни: маленький автомобиль.

– Да, папа купил автомобиль, – объяснил Сартур, и подполковник понимающе закивал. – На этом покупки закончились. Местные Трёхины совершенно парализовали работу АУУ.

– Я перебью и пробью для вас специальные номера и выпишу проблесковый маячок. После этого вас никакая собака не тронет…

– Разве что…

– Разве что какой-нибудь глупый Трёхин, – печально вздохнул подполковник. – А это лишает номера и маячки смысла. В наших целомудренных кругах эту публику принято называть просто Третьими. Неистребимая лакировка действительности, вассальное холопство.

В семье Тригеминусов, сперва опираясь на старую терминологию, сотрудников ДПС именовали Трёхиными за давнишнюю привычку срезать на ходу подметки еще в те далекие времена, когда денежным эквивалентом подметки служила трёха, трёшник, три рубля – теперь, конечно, во много раз больше. Отец и сын не помнили, когда и кто из их знакомых автовладельцев нарек милиционеров, родившихся из уродливого и смрадного чревища ГАИ-ГИБДД, этим прозвищем – тоже, по их мнению, чересчур снисходительным при последующей микроскопии.

Странная вещь: в эпоху милицейской лазури с ультрамарином, то бишь исстари знаемых как цвета счастья, во всем ухитрялся, каким бы малым он не был, главенствовать марсианский, красно-кровавый цвет войны. И скопления проблесковых маячков того же рода, что пообещал выдать Зазор, напоминали гроздья рябины; и вид их, и вой их сирен не давали никак уснуть.

– Эта зараза, – сокрушенно заметил Сартур Тригеминус, – слишком долго подавалась в виде лучших образчиков человечества. Например, Дядя Степа. Стоит ли удивляться, что грибы… – Он выразительно посмотрел на сына.

– Дело очень серьезное, – подполковник разломил бублик и стал обмакивать в чай. Зазор ел много, а усваивал плохо. – Милиции стало больше, много больше, а граждане жалуются. Полезешь разбираться – и начинается путаница. Опознают вымогателя, держиморду, насильника – глядь, а он, оказывается, был на торжественном концерте в честь Дня милиции. Полный зал публики, Аншлаг с аншлагом. К чему я веду…

– К тому, что к нам подбираются, – упредил его Сартур. – Декохт уже воровали. Мне сразу показался подозрительным наш новый участковый. Это вам не Севастьяныч – где-то теперь скитаются Севастьянычи? И есть ли они? Так ли они множатся, как говорят? Пришел он будто бы с проверкой, проявить заботу – дескать, надежно ли защищены его свидетели. И всюду совал свой нос, даже в подпол полез. Потом я недосчитался фляги…

– А почему, кстати спросить? – Зазор подался вперед и поставил локти на стол. – Почему вдруг – такой эффект? Откуда берутся тройни, господа теоретики? И почему один близнец всегда нормальный, а второй – скотина?