Читать книгу "Опята"

– Болтается, потуже вяжите, – уже почти дружески посоветовал пленник.

– Я – Он, будущий, – Билланжи поискал какую-нибудь священную книгу, чтобы поклясться на ней, но обнаружил лишь устав караульной службы, так что им и воспользовался, – разрежу его в мелкий гуляш. Или хаш. – Вероятно, он имел в виду Куккабурраса.

В таблетке, которую Амбигуус-младший вручил Билланжи, содержалось сорок обычных стаканов, и Билланжи превратился в надгробный памятник самому себе. Уже потом, когда особняк, не до конца еще проветренный, был отдан детям-сиротам, начальника службы охраны нарочно, прививая молодежи любовь к этнографии, вкопали во дворе по колени, как своего рода древнее изваяние. Ребята исписали его хульными надписями; зимой, когда был не сезон, окрестные язычники кадили ему, как дохристианскому богу. Как бы ни был он прочен, ему отпиливали фрагменты, в него метали увесистые ножи, с ним чокалась местная пьянь. На нем писали икс плюс игрек, но чаще – икс, равно: любовь. Можно было сказать, что истинную любовь безжалостный Билланжи познал – или в глубине познавал – только теперь. А после всего, наглумившись, как ложного бога Перуна, его спустили вниз по какой-то резвой речке, и поставили взамен новехонькую, точно такую фигуру: Билланжи принял четыре таблетки; три другие статуи перед приходом инспекции были уже свалены в углу, и лишь одна победоносно восседала на пыточном троне. Четвертую таблетку ел третий Билланжи, не чувствуя одеревенелости в членах. Лекарство не всегда действует сразу, даже такое хорошее и современное.

43. Анюта, АУУ

В особняке Давно медленно и тоскливо продвигались разнообразные следственные мероприятия. Некоторые испытали нестерпимую скуку, и таким тоскующим сделали-таки поблажку: полковник Мувин отпустил, например, Извлекунова, рвавшегося куда подальше от идола-истукана. Но предварительно снял показания, записав их на диктофон, а далее, что называется, отпустил хлеб свой по водам – вернется к тебе вдвое больше (что в некотором смысле и случилось): лично выделил ему вертолет. Правда, в этом вертолете летел еще и ненужный теперь спецназ. Извлекунов не знал, о чем говорить с этим отважным отрядом. В конце концов, он осмелился спросить, у всех ли присутствующих хорошее зрение, и нет ли у кого мелких проблем с приземлением в намеченный эпицентр. А то и трахомы. Он тут же взялся и проверить это, чтобы скоротать время в пути; командир выдал ему полусекретную карту местности, взявши слово не заглядывать внутрь. С оборотной стороны карта была чистая, и окулист принялся рисовать сначала большие буквы Б, О, М, Ж, А, Р и А; потом – помельче, а дальше – совсем неразборчиво, да прибавил закорючки собственного сочинения. Прошел с этой картой в дальний конец салона и приступил к проверке зрения.

К нему, что говорится, прикалывались: называли срамные, непрописанные буквы и целые буквосочетания, о которых Извлекунов не помышлял, а в закорючках видели непристойные символы, да постоянно спрашивали, когда же доктор займется трахомой. В общем, полет прошел весело и непринужденно, хотя цветовой и рисуночный тест Роршаха прошел бы еще живее, сочась казарменным остроумием. Окулиста с удовольствием высадили невдалеке от дома, где жили Амбигуусы; он, увлеченный происходящим, уже почти позабыл про свой собственный дом с пропиской и богатыми удобствами в интерьере.

Извлекунов достал телефон:

– Але! Анюта?

– Я тута, – курлыкнул прибор.

– Я почти тута, – обрадовался Извлекунов. – Сейчас подойду и поднимусь. Захватить чего?

– А что же – захватить. Но…

– Ну, конец связи, – не дослушав, он и не подозревал, насколько приблизился к истине в этой фразе.

…Обыск и следствие в особняке шли своим чередом. Полковник Мувин хватался буквально за все; на глаза ему, под самый азот, попались заголовки в газетах, которые читали покойные гангстер и телохранитель. И там преобладало непотребное чтиво, нечто вроде: «Зоофил принародно растлевает маленького пони непосредственно в коробочку „подайте на овес“».

– Это черт знает, что такое! – возмутился Мувин. Амбигуусы и Гастрыч решили сперва, что полковник разгневался на растлителя, но тот разгневался на общую систему печати. – Вот это, например: «Волшебник-копрофил добился рукоположения и рукоприкладства в селе… тьфу!»

Название села было совсем непечатным. Мувин наподдал листы.

– Мы выведем эту нечисть.

Опять же непонятно было, о чем он – о самих газетах, о героях событий или о сюжетах, самозарождавшихся в навозных мозгах.

Кто-то щелкнул клавишей магнитофона – сдуру, от нечего делать, и тот заиграл «настоящего полковника».

– И эту! – заорал Мувин, не жалуя ни исполнительницы, ни жанра. – Немедленно прекратить!

Бывший нарколог снова осмелился робко коснуться проблемы с арестованными Кушаньевыми. Мувин проявил себя строго.

– Это гости, российские граждане, свидетели преображения сортира, – строго напомнил он. – Никто их не посадит, но припугнут сильно. Или продублируют пожизненно с конституционными поправками на память, то есть в памяти. Возможно такое, Артур? – он заглянул в глаза – Пожизненно? Иногда изметаешься на простынях… – он прокусил губу, и, казалось, не ощутил боли.

Искоса поглядывая на родителя, младший Амбигуус ответил с неподражаемым самодовольством:

– Почему бы и нет? Доработаем.

Он знал, каким будет следующий вопрос.

– Так что – пойдешь к нам работать?

– Пойду, конечно, – моментально согласился студент.

– Ну, считай, ты уже работаешь. Думай! Приступай. Это государственное, масштаба ГОЭЛРО, дело. Никто не должен знать, где будут построены грибные фермы, заповедники, склады, сточные ямы…

– А как же наше Агентство? – упавшим голосом спросил давно уже помалкивавший Гастрыч, предчувствуя, что ради него одного мораторий на смертную казнь вот-вот отменят, невзирая на оказанное содействие.

– Агентству вашему быть, – по-петровски (а то и по-павловски) отчеканил полковник. – Покуда суд не примет решение, – Мувин прошелся по окружающим своим стерильным дыханием, и оно накатило волной. – Наглухо закрытый, в составе трех человек. Буфет, программа защиты свидетелей… До тех пор – трудитесь, ловите слабых на передок… и передох, – тут Мувин подмигнул – невысокий, но милостивый: компенсаторно он проживал в небоскребе, что скрашивало некоторую карликовость полковника.

Между прочим, песня о «настоящем полковнике» ему почему-то очень не нравилась. Младший Амбигуус, без малого сам Спецслужба, стал было ее насвистывать дальше, но Мувин заорал и неадекватно затопал, завизжал:

– Прекратить!!..

Артур удивился, забыл, однако в памяти накрепко засела обида.

– Заказы на ликвидацию пересылайте мне, – уже спокойно развивал перспективу полковник.

Но старший Амбигуус, недавно уволенный за подложное на тот раз пьянство, а потому искренне оскорбленный, глубоко заинтересовался скудной информацией о суде:

– Вы назвали программу защиты свидетелей…. Насколько я знаю, у нас такой нет! Такой, как в США, – быстро поправился он, едва увернувшись от ледяного взгляда Мувина. – Чтобы все это происходило с полной сменой имени, жилья, работы, мозгов…

– Да, такого у нас покуда нет, – признал Мувин. – Но будет. Со временем. Заменим всех (тогда эта фраза осталась не до конца понятной). Произошла досадная неприятность: один из преступников сумел совершить побег.

– Давайте, я угадаю, – оживился Амбигуус-старший. – Зазор!

– И пролез бы, – утвердительно кивнул полковник. Сам же Мувин уже давно любовался порядком, воцарившимся в подвале. – Он, этот небезызвестный Зазор, уже почти протиснулся в чужую дверную щель и вылез из наручников, но зацепился себе на беду по вине внезапной эрекции при виде расчлененных женских дубликатов – там, на лестнице, когда их паковали в мешки. Боюсь, что теперь он сменит окраску. Вы ошиблись, – молвил Мувин, словно Галкин-миллионер. – Сбежал Куккабуррас.

– Как?? – вырвалось у всех, и выкрик перекрывался тяжелым басом Гастрыча.

– Это хитрая бестия! – погрозил пальцем полковник Мувин. – Вы думаете, он инвалид? Будто бы нуждается в кресле? Держи карман шире! – в Мувине проступило что-то от гайдаровского Квакина, чуть переделанного Чуком и Геком. – Он здоровее нас с вами, а внешность меняет так, что начинает напоминать Бельведерского Аполлона. Гример из волшебников, мастер перевоплощений. Берегитесь его, он будет мстить.

– Мы понимаем, – печально сказали Амбигуусы.

Но они не понимали.

Когда, наконец, в сопровождении соседа и Мувина, отец и сын покинули жилище Давно, их поджидал сюрприз в собственном доме: адюльтер. В иной бы раз Амбигуусы не очень возмутились, они с пониманием относились к сексуальным потребностям окружающих братьев по разуму. Но теперь Анюта и окулист лежали поверх супружеского одеяла с отрубленными головами.

– Это не я, – прохрипел Гастрыч, пятясь к двери и зная за собой такие грешки.

Глава седьмая. Состав преступления

44. Осмотр на месте с дознанием и пристрастием

– Это не я, – пролепетал он жалобно и для себя нетипично.

– А кто? – грозно осведомился сопровождавший их Мувин. Он вынул телефон. Подумал, и сменил его на рацию. – Ваш дублер?

– Между вами была незаконная связь, – Амбигуус-старший шагнул поближе к Гастрычу.

Младший Артур, весь в слезах, скрылся в лаборатории – так и оставшейся в состоянии разгрома после визита тогда еще не до мозгового ствола, но уже отчасти медноголового Билланжи.

– Стойте и ни к чему не прикасайтесь, – приказал полковник. – Шестой! У нас два трупа, – он продиктовал адрес. – Да. Груз двести. Нумером два. Захватите респираторы, здесь нечем дышать. Да, все там же. Веселая семейка. Читали в детстве писателя Носова? Не читали? Прочтите. Там про цыплят. Как их в пионеры выводили… тьфу, пионеры за… излупляли… Нет, не приказ – просьба… – Он приступил к Гастрычу, приостанавливая старшего Артура Амбигууса, постепенно наливавшегося кровью, будто клоп, качая ее из обстоятельств небытия. – А вы возьмите себя в руки. Проверьте ваш отхожий огородишко – не завяло ли чего, не убавилось… Посмотрите, сколько осталось декокта для хозяйственных нужд. Ведь все же пьют, негодяи, даже хозяйственные жидкости.

– Они настоящие, – прошептал хозяин. – Дубликаты, если рубить им головы, растворяются.

– Да я и сам вижу, что настоящие, – согласился Мувин. – Я, гражданин хороший, повидал такое количество убиенных и недобитых тел, что в состоянии отличить одно от другого даже в случае вашего технологического прорыва. Они – настоящие. Кто-то, совсем незадолго до нашего прибытия, побывал здесь, застиг… прошу прощения, доктор: застиг вашу жену в постели с любовником, тоже доктором, что делает вам, докторам, честь и славу, и это почему-то заставило его взяться за топор. Теперь неизвестный занимается потусторонним, сверхъестественным сексом и, может быть, даже не заметил перемены (при этих словах Гастрыча сладко и предвкушающе передернуло; в желудочной душе потянуло сладким и вечным – неужели ему уготовано, по внутренней склонности, на том свете, да такое блаженство). Где он, кстати спросить, этот топор?

Нарколог привалился к стенке.

– Ищите сами, – сказал он глухо. – Я пойду к сыну. Работайте. Это же ваша работа, в конце концов.

– Я вас понимаю, – Мувин похлопал его по рукаву. – Но и ваша тоже, не забывайте. Ведь с некоторых пор вы считаетесь Универсальным Агентством…

– Оно создавалось с другими целями, – мертвым голосом молвил Амбигуус.

– Нет, не с другими. Я почти наверное убежден, что головы рубил двойник. А, вот и топор!

Топорище торчало из головы окулиста, которая, в свою очередь, валялась рядом с обагренным и оскверненным супружеским ложем. Лезвие прочно засело в затылочной части, где расположены зрительные центры.

Мувин прошелся, пытаясь восстановить картину случившегося.

– Любовник был сверху, отрабатывая римско-католическую камасутру; его ударили первым, да так, что лезвие краешком вышло со стороны лица и перерубило переносицу вашей супруги. Ударом в лоб ее убили только потом. Ну, это запишут криминалисты. Потом отрубили головы… к чему? зачем эта излишняя демонстрация ужасов? нагнетание кошмара? По-видимому, в этом кроется некий намек… да, я догадываюсь. Убийца намекает на свои контакты с головорубами, встречающимися чаще в южных регионах страны. Он охотится за рецептом и дает нам понять, что пойдет на любые жертвы… и даже террористические акты.

…В этот момент отец и сын (полковник, рассуждая, не заметил даже, что слушает его только подозреваемый Гастрыч), обнявшись, сидели среди перебитых колб и поваленных штативов.

– Ничего им это не даст, – злобно, сквозь слезы, говорил младший, шмыгая носом. Он пока знать не знал, что погром – в отличие от убийства – учинил Билланжи. – Рецепт известен только мне.

– Ну, не плачь, – Амбигуус-старший погладил его по голове, перенасыщенной мыслями пополам с диковинными соображениями.

– Все-таки мама! – огрызнулся сын. – И доктора жалко. Хороший был, хотя и вредный.

– Вот доктора мне почему-то не жалко, – пробормотал отец в сторону. Ему самому было странно: они, развлекаясь с копиями, настолько привыкли к перекрестным изменам с инцестами, что реальные события, казалось им и козлилось, не должны были вывести их из состояния душевного равновесия.

Младший Артур нашарил грязный носовой платок, высморкался.

– Им нужен только я, – проговорил он. – Вот что я скажу. Они убьют вас всех, чтобы я признался. Тебя, Гастрыча, и даже Мувина.

– Ну, ты совсем расклеился, – молвил Амбигуус-старший, делая то же самое и скорбя по своей глуповатой, непутевой, но привычной и милой жене. – Этому не бывать. Меня еще ладно, хотя и в этом случае у них коротки руки. Знаешь, какими приемами я владею? Как-нибудь я покажу… А уж Гастрыча с Мувиным… при чем здесь Мувин?

– Что-то вертится у меня в голове, – признался сын. – Какая-то деталь, подробность, которую я упустил. Убийца – откуда он знал, что придет Извлекунов? Ведь знали только мы…

– Он мог и не знать…

От этих слов студент расплакался еще горше, ибо тогда выходило, что злодей направлялся к маме одной… или, действительно, дубль злодея… Теперь этих дублей могло быть уже очень много – пока нестойких, с небольшим запасом отвара во внутренностях, и все же…

В комнату постучался полковник Мувин. По его словам получалось, что он был недалек от истины. В городе Сочи, где ночи темные, совсем недавно нашли очередные трупы: супруга Кушаньева и супругу Кушаньеву. Их только что выпустили из местной каталажки, и они подумывали продолжить отдых в каком-нибудь другом престижном месте. Их соударили лбами, лишив последнего сознания, а после оттащили в кусты возле самой милиции и преспокойно задушили.

– Вот это точно дублер! – встрепенулся Гастрыч. – Начальник, побойся Бога, не моих это дело рук. На что мне такое? Да мне бы и не успеть обернуться.

– Хрен вас знает, – вяло ответил Мувин. – Посмотрите – топор не ваш?

– Топор мой, – угрюмо признался Гастрыч.

Полковник достал наручники, пристегнул Гастрыча к сортирному стояку.

– Заодно займетесь удобрением, гражданин. Не серчайте, я думаю, что дело тут в чем-то другом, хотя вашу квартиру, мы, конечно, обстоятельно изучим.

Гастрыч заскрежетал зубами. Квартиру его прежде изучали, но невнимательно, халтурно, наспех спустя рукава и прочее тоже.

Подоспел милицейский наряд.

Вошедшие присвистнули.

– Кто это их так? – спросил старший.

– Не видно разве?

Полковник Мувин указал на кровавую надпись, сделанную на потолке, которая пока что почему-то еще не сделалась предметом обсуждения, хотя с нее даже капало на иных проходивших мимо, как будто кровавая птица справляла нужду.

Через весь потолок было написано: «КУККАБУРРАС».

Старший понимающе кивнул:

– Петляют, отвлекают, следы заметают, наводят тень на плетень.

– Конан Дойля перечитайте, – посоветовал Мувин. – «Этюд в багровых тонах».

– Есть! – ковырнул старшина.

– А то и Эдгара По, – задумчиво продолжил полковник. – «Убийство на улице Морг!» Плюс «Украденное письмо» в структуре внештатного чтения!

– Служу Отечеству! Перечесть, увы, не могу. Не читал. И не имею в наличии.

Полковник Мувин, ожесточившись на последние слова, принял либеральное решение.

– Всех под домашний арест, – объявил он собравшимся.

– За что, товарищ полковник? – искренне обиделись милиционеры.

– За идиотство, – разъяснил Мувин. – Потому что к вам это не имело никакого отношения. Но теперь имеет. С вычетом из зарплаты и последующей проверкой на следы – я подчеркиваю: следы! – алкоголя. Под арест идут Амбигуусы, сын и отец, а также их сосед, гражданин Гастрыч, в квартиру которого мы сейчас перейдем. Это для вашей же безопасности, – обратился он к арестантам. – Перейдите в лабораторию, захватите с собой перекусить, удобрите оранжерею – предварительно. Наведите порядок, – приказал он, удостоверившись, что все фотографии сделаны. Не пытайтесь выходить наружу, я поставлю охрану. Ключи, – обратился он к Гастрычу.

Мувин почесал в коротко-стриженном, лакомом для окопных вшей и разрывных пуль затылке, после чего задумчиво предложил устроить здесь памятный бункер, штаб-квартиру. А в прочем смысле – съезжать поскорее.

– Мне надо перетереть с начальством, – он хитро, как зачастую умел, подмигнул и вернулся к обычной мимике. – Это не дело, когда пункт государственной важности оборачивается местом преступления, да и вообще расположен прямо в городе и в частной квартире. Надо бы вынести пункт за городскую черту.

Гастрыч нехотя, но послушно вручил Мувину ключ от квартиры, судорожно прикидывая, что бы такое там могло оставаться, что не удастся представить продуктом распада дублей. «Однако криминалистов он не вызвал, – удовлетворенно отметил Гастрыч. – Хотя и подумывал. Пригласил одного фотографа. Значит, с мелкими пятнами можно и проскочить…»

Кроме того, он бездумно боялся, что тронут его никому не нужную коллекцию дешевой посуды. У Гастрыча в собственности были, к примеру, чашка-дурашка, кружка-подружка, фляжка-миляшка и стакан-братан. Так уж устроен человек, и Гастрыч сильно нервничал из-за ерунды.

– Если обнаружится что-нибудь непонятное, мы пригласим вас отдельно, – предупредил полковник Мувин, поправляя галстук и принимая ключи от Амбигуусов. Внезапно с него слетел весь лоск. Он кинулся на Гастрыча с пронзительным визгом, метя в глаза двумя пальцами; перепонка между пальцами омертвела от напряжения:

– Колись! Колись, сука! Ты делал копию? Бабу приревновал? Мокрушничать приказал?

– Нет-нет-нет, – закрестился сосед.

– Хорошо, – не прошло и секунды, как Мувин стал прежним, учтивым человеком. – Ждите нас. Сержант, будьте бдительны. В сортир – по одному. Учтите: они могут размножаться.

– Я тоже могу, – расцвел румяный сержант.

Артур Амбигуус-младший грыз ногти. Гастрыча увели, в прихожей прохаживался сержант, умевший размножаться.

– Батя! Зачем Эл-Эм нас мочит? Повязали столько людей! Уже известно во всех зонах, централах, на каждом этапе…

– Вот он и торопится опередить своих будущих сокамерников, – старший Амбигуус стоял у окна и барабанил пальцами по стеклу.

– Пап! А это не ты?

– Что – «не я»?

– Ну, раздвоился и пошел разбираться с мамкой.

– Нет, не я. У меня для этого было много лет, – вздохнул нарколог. – Как в анекдоте: сейчас бы уже вышел. С чистой совестью, да на свободу.

– И не я, – подхватил младший Амбигуус. – Она ж мне мамка. Тогда кто?

Наступила пауза.

– Папа, я начинаю догадываться, кто, – сказал студент. – Но очень смутно, и не пойму, почему это все. Неужели он такой трус?

– Ты просто переутомился, – Амбигуус-старший осторожно толкнул сына в грудь, опрокидывая на разоренную кушетку. – Кто трус? Потом приберем. Выспись, и все само собой разляжется по полочкам. Догадываться – это три четверти дела. Последняя – взять живым и с поличным.

45. Прожорливый Стерегущий

Младший Амбигуус отлично выспался, невзирая на то, что Стерегущий, оставленный в коридоре, чтобы перекрыть вентиль – скорее, в отличие от героев-матросов, стояк в оранжерее при случае неучтенной катастрофы – совершенно безобразно себя вел.

Он топал, харкал, бубнил какие-то невразумительные угрозы, метался к двери, заглядывал в сонное помещение, и ходил любоваться пятнами крови.

В конечном счете, одурев от скуки, он выпил на кухне декокту, раздвоился, пришел в восторг и сел близнецом, раскидав ноги, жрать сырые грибы прямо в оранжерее – по животному наитию, а вовсе не зная, что дело в них, и что сырье нуждается в дополнительной обработке.

Гастрыч, прикованный к стояку, смотрел на него и ржал, как Толкай, которого Тянут.

– Земеля! – говорил он Стерегущему, двуликому Янусу. – Ты че делаешь, дурик? Ты же кони двинешь! Здесь мудрость, пойми!

– Помалкивай, ты, – отзывались сержанты с набитыми ртами. – Дай сыроежек поесть, задержанный. Жалованье задерживают. А таких, как ты…

– Еще бы! – глумился Гастрыч, стараясь притупить и согреть свой желудочный холод: азот, сочившийся, доползавший из его квартиры по полу, которую в данную минуту досматривали; азот, проникавший в желудок-дубленку. – Куда вам еще жалованье! Вы поперек себя шире! Весь огород разорите!

Настоящий Стерегущий быстро смекнул, что дублеру можно и приказать. Это дело он любил несказанно.

– Нарежь ему в бубен, – велел он двойнику.

Тот шагнул прямо в поганки, однако нога у Гастрыча, оставшаяся на свободе, осталась и достаточно мобильной, чтобы разнести череп надвое.

Сержант, жуя, вскочил и потянулся за кобурой, но тут обратил внимание на все, что стало происходить с его убитым – и убитым-то не назовешь – напарником. Раздавленным – вот правильное слово.

Все поганки хлынули из его желудка обратно, на грядки, поближе к Гастрычу.

– Вот это дело, – хвалил его тот. – Взял бы лучше вон ту длинную палку и размешал.

На шум из оскверненной злодеянием спальни вышел Артур Амбигуус-старший и чуть не поскользнулся на расползавшихся останках.

– Дайте спокойно полежать, – сказал он жалобно.

– Так я и стараюсь, – огорчился Гастрыч. – Ты простыни сменил?

– Кажется… кажется, да, – пробормотал недавний нарколог.

– А ну, поворотись.

Старший Амбигуус повиновался. Слияние двух лун, кровавых; иня с янем, полумесяца и креста явственно отпечаталось на его несвежей рубашке.

– Все в порядке, – успокоил его Гастрыч. – Так и надо.

– Так и надо, – согласился Мувин, входя в квартиру. – Студент еще спит? Будите его. Что у вас тут происходит? – он скривился. – Да, – обратился полковник к Гастрычу, чья душа, хотя и была широкая, вполне помещалась в пятках – тоже, правда, размера медвежьего. – Не то, чтобы что-нибудь было найдено, но есть ряд замысловатых вопросов.

– Какие могут быть вопросы, командир? – Гастрыч пришел в нескрываемое и даже отчасти несмываемое изумление. Он решил упредить полковника и перейти в нападение. – Что – ванна моя не глянулась? Так вон я какой здоровый. Ты бы меня лучше отцепил, а то у меня в глазах уже двоится, в огороде-то на цепи… Я надышался, а твой-то сокол натрескался…

– Даже условное имечко выдал, Соколов, – брезгливо бросил Мувин. – Отстегни его.

Освобожденный Гастрыч, дыша блаженством, заполнил проем теплицы.

– Однако, Гастрыч, – продолжил полковник, – меня, пускай мы пока и не нашли в квартире ничего откровенно криминального, она весьма впечатлила.

– Что, ванна большая? – зациклился и осклабился Гастрыч.

– Да не маленькая, и не слишком уютная. Потом: все, даже потолок, у вас оклеено моющимися материалами.

– Так ваши же и приучали к чистоте… еще и флот… велят, бывало, надраить палубу, как фишку-плешь… затачивать якорь, натирать медному всаднику яйца….

– Еще нас поверг в изумление богатый набор колющих, режущих, рубящих, пилящих и размалывающих инструментов, – не останавливался полковник. – Такого стального Сияния я не встречал даже в книгах, да и на севере, в небесах. Правда, инструменты все разрешенные.

– К чему? – угрюмо поинтересовался Артур Амбигуус-старший.

– К хранению, – хладнокровно ответил Мувин. – К ношению.

– К обладанию, – сладострастно протянул Гастрыч. – Шли бы вы все в комнату, а я тут хлебну для дубликата минут на десять, чтобы извергнуть накопившиеся чувства… Излить их…

– У вас же мужской дубликат, – в очередной раз удивился полковник.

Хозяин махнул рукой.

– Пройдемте в горницу, господа… самообманчивый гомосексуализм с примесью нарциссизма. «Некоторые любят погорячее» – видели этот фильм? Там в джазе не только девушки.

Полковник Мувин ненадолго задумался.

– Да, знаете – это дело нас как-то сроднило. Надо выработать план действий. Первое: защитить интеллектуальную собственность молодого Амбигууса. Потому что эта собственность, захвати его кто вторично, неизбежно попадет в тюрьмы, а там приготовят такой чифирь… Да что там, уже готовят. Во всяком случае, малявы уже и так ходят. Гуляют по воле, перелетают в плевках. Во-вторых, нам надо обозначить круг подозреваемых.

Они уже расположились именно в горнице.

– Обозначишь их, как же, – прокряхтел из кухни Гастрыч, которому все было слышно. – Зуб даю, что это дублер. Может, по чьему наущению…

– Возможно, – полковник не стал возражать. – Но после распада копии нередко остаются хоть какие-то следы… вроде тонкой прозрачной пленочки… корочки… наподобие слюды. Мы не нашли таких корочек, хотя поиски, разумеется, будут продолжены. В третьих, за что их убили? Из ревности? К вашей жене? – обратился он к Амбигуусу. Тот сплюнул:

– О чем вы говорите, тут такое творилось…

– Или к окулисту…

– Крайне неправдоподобно, – усомнился нарколог. – Но как мне его жаль! – не постеснялся он соврать, совсем недавно мысля обратное. – Вылизывал соринки пациентам… высасывал абсцессы…

– Вылизывал? – переспросил потрясенный Мувин.

– Представьте себе. Мы, доктора… всякое пробуем на вкус, рискуя жизнью… а так ведь недолго и бленнорею поймать.

– Кого-кого ловить? – полковник вынул блокнот.

– Это глазная форма гонореи.

– В глаза? – не веря ушам, Мувин откинулся на спинку стула.

– Иди, покажу, я как раз делаю, – позвал из кухни Гастрыч. – Божья роса.

Полковник держался пуританином, как мог.

– Мы отвлеклись. Итак, преступник мог что-то увидеть. И, совершив злодеяние, написать на потолке имя подозреваемого…

– Глупая выходка. Глупее может быть разве, если он сам написал…

– Ну, почему же, – пробормотал Мувин, думая о чем-то своем. – Ладно, это второстепенный вопрос.

– Сдается мне, что нет, – возразил ему младший Артур.

– Почему же?

– Потому что это действительно странный жест – либо признательный, либо отвлекающий маневр. Но Куккабурраса мы так и так подозреваем. Зачем ему дразнить нас дальше?

– Активно ищем, а не подозреваем, – уточнил Мувин. – В-четвертых, нам нужно много отвара. Для пополнения личного состава, привлеченного к поискам. В пятых, мы нашли на лестнице следы крови. В-шестых – почему топор все-таки ваш, уважаемый Гастрыч?

Гастрыч, застегиваясь, вернулся из кухни. Позади что-то булькало и растворялось.

– Уфф! – выдохнул Гастрыч во все свои легкие. – Потому что именно я вложил в эту теплицу столько сил и средств… понятно, мне понадобился топорик. Полочки, плинтуса, мостки. Краснобрызжая их сразу сломала… – он осекся и не стал продолжать.

Артур Амбигуус-старший улегся в ладони лицом.

– Так мы никогда не дознаемся, не доберемся до нити…

А младший добавил:

– Но если виноват не дублер, то преступник исключительно расторопен и оперативен. Ведь окулист, насколько я знаю, улетел на вертолете к маме совсем незадолго до нас с вами.

– А до тебя, курсант, мы еще доберемся, – шутливо и подчеркнуто погрозил ему пальцем полковник Мувин, обдавая сверху донизу бесполезным, но зябким, уже приевшимся каким-то азотом. – Когда бы не твои растения – попивали бы мы мирно… чаёк, – уже совсем невпопад и некстати докончил он.

46. Посиделки как разновидность отдушины

Бдение затянулось далеко за полночь; Соколова положили в коридоре дышать парами оранжереи, так что он быстро уснул от несения караульной службы и дважды удобрил поля. Его звали кушать, но он промолчал, мечтая вдруг о любом другом месте – хоть на губе, в карцере или на нарах.

Да и считай, что всю ночь просидели, чаевничая и делясь воспоминаниями о недавних событиях.

– Меня, конечно, отменно выставили, – жаловался, но уже благодушно, Амбигуус-старший, на какое-то время позабыв об оказании печальных ритуальных услуг, но уже другим агентством. – Я, собака, поленился пойти на службу. Хлебнул стакан, и вышла вполне сообразительная копия. Полный набор медицинских познаний, но, увы – только в теории. Вроде си-ди, энциклопедии. Он, этот братан, оказался настолько умен, что дошел своим гиблым рассудком: не попробуешь – не поймешь. Ограбил меня подчистую, пропил все, с самого утречка – есть тут у нас такое местечко, на заре открывается.

– Есть, – понимающе и одобрительно вставил Гастрыч. Он подсматривал за кофе, как у себя дома. Дома Гастрыч отдыхал мозгами: смотрел сериалы, кофе, питаясь в рекламных паузах микродозами покойного писателя Касареса.

– Принять меры? – полковник Мувин полез за блокнотом.

– Ни боже мой! – вскричали остальные. Особенно вопил и топал Артур Амбигуус-младший – совсем, как в детстве, когда папа по каким-то причинам вдруг прекращал читать ему обещанную за кашей сказку. Так и сейчас: он ждал лишь продолжения рассказа.

– Я понимаю, – произнес Мувин, сочувственно глядя на измотанное общество.

– Мало того, что он опозорил меня в глазах обслуживающего персонала – увы, хорошо и давно мне знакомого, – продолжил старший Артур. – Плевать на него сто тысяч раз. – Нахамил, попытался обжулить, жаловался на недолив, смял и бросил стаканчик в чужую, пусть и ничейную – не полезла, но не вылезла же – закуску… Он осрамил мое имя в автобусе, где меня вообще знает каждая собака – я столько лет езжу в нем на работу. Водителя занесло от спиртных паров, и он поставил музыку, какой-то «лесоповал». И я вообще раскраснелся… В диспансер я прибыл на корточках, гусиным шагом: мне почему-то казалось, что это хоть и неудобное, но более устойчивое положение. Вошел в вестибюль, и меня, – Амбигуус начинал путать себя с двойником, и кое-кто подумал, уж не возводится ли на копию напраслина, – и там меня, – подчеркнул он, – пихнули прямо мокрой половой тряпкой в рыло, потому что подмывали лестницу и все остальное. И сразу же перед глазами этот кошмар, эти плакаты… Зеленый орел, выклевывающий печень посиневшему от суррогатов Прометею с атрофированными мышцами. Клюет давно, потому что у Прометея – цирроз, и печень как каменная… тверже скалы, к которой Прометей прикован. Орел уже клюв расплющил и гадает, кого же в итоге наказали жестокие олимпийцы. «Водка – страшный яд!» – такой транспарант предстает его круглым очам. Он пытается встать и обрушивается прямехонько в объятия к моему пациенту, которого я лечил полтора года и уже вылечил, он явился на заключительную, профилактическую беседу и ждал меня с нетерпением. Но, ощутив меня в объятиях, он моментально заболел старой болезнью. Из чувства нетрезвой мужской солидарности он уложил меня на банкеточку, калачом, а сам написал три неприличных слова в жалобной книге, обещал повеситься и убежал лечиться… А я ему, вдогонку, про путевку в жизнь… Его доставали из карьера экскаваторным ковшом… было грязно, глинистые почвы, он полз, паскуда… ползти – силы были, а вынули – кончились. В реанимацию его привезли, чего-то выпил в ларьке бытовой химии. Быт ведь у нас химический, – Амбигуус-старший еле сдержал слезу.