Читать книгу "Опята"

Глава пятая. В письмо к другу Тряпичкину

35. Против Кардинала

Разгром, учиненный Билланжи в квартире Амбигуусов, привел Извлекунова и Гастрыча в полнейшее умоисступление – большее, чем хозяев.

– Размножить! – хрипел Гастрыч. – И резать, резать, резать….

– Принцип, или «бритва», старого доброго Оккама, – возразил окулист, вообразив перед собой штук двадцать Билланжи. – Не умножать сущности без необходимости.

– Правильно говоришь! – оставался невменяемым Гастрыч. – Старой бритвой по горлу! Тупым Спутником!.. Пусть летят позывные!..

Анюта горько плакала и по сыну, и по дому.

Вышел Артур-дубликат, во время погрома прятавшийся в шкафу с бутылью декокта, но и это ее не утешило.

Старший Амбигуус расхаживал взад-вперед, наркологически уперши кулаки в бока.

– Они сказали, что позвонят нам, – сказал он с надеждой.

– Но они выбьют из него все! Они будут его пытать, резать уши с пальцами! – возопил Извлекунов. – Мой Бог, только бы они начали с глаз. Тогда я смогу пригодиться…

– Они не успеют, – злобно усмехнулся Гастрыч. – До полуночи осталось недолго. Мы предъявим им солидные контраргументы. Вернее, ему.

– Кому? – спросил Артур Амбигуус, ничего уже не соображавший.

…Гастрыч ухитрился различить тень Кардинала сквозь тонированное стекло.

Временами бывает же, что заурядный человек проявляет, как в шапито, чудеса ловкости: перемахивает через трехметровый забор, спасаясь от быков, а то еще выжимает трехпудовую гирю. А вот у Гастрыча вдруг резко обострилось зрение.

Он вспоминал лесоповал. Гастрыч умирал, когда ему протянули кружку: грев от Кардинала, сказали Гастрычу, и он запомнил это прозвище на всю жизнь.

И шконочки-коечки ихние были рядом, и временами Гастрыч тискал Кардиналу романы про кардинала и королеву, а иной раз приходилось тискать и самого Кардинала за неимением королевы, но это уже в строжайшем секрете, когда все спали с пятыми петухами. Давно что-то видел, но помалкивал, и Гастрыч не отрицал, что Кардинал пригрозил Давно, или платил ему выкуп – в общем, Давно не очень любили даже очень многие, не считая Куккабурраса.

Чтобы немного успокоиться от нахлынувших воспоминаний, Гастрыч пошел к себе посмотреть, что и как. Готовы ли орудия труда, надраена ли сталь. Он стоял, держа руки в карманах, и думал, чем будет сводить южный загар с четы Кушаньевых при встрече с нею. Ему рисовался воображаемый реактив, и он пожалел, что рядом нет изобретательного студента.

36. Золотое крыльцо с золотыми же яйцами

Итак, за столом сидели Артур Амбигуус-старший, Извлекунов, Гастрыч и Анюта. Прочих заперли. Они ожидали нарочного от Билланжи. Накрыто было скудно, неопрятно, ибо никто и никоим образом не предполагал, что очень скоро за этим золотым столом побывают и Царь, и Царевич, и Король, и Королевич, и многие другие криминальные титулованные особы, решившие оттеснить Билланжи и сыграть свою игру.

Первым же с Золотого Крыльца пожаловал Зазор – тощий, как жердь, с паучьими пальцами, с поступью крадущегося тигра и дыханием зловонного дракона. Ему отворил настороженный Извлекунов.

– Потолковать надо, – улыбнулся Зазор, перешибая дыханием оранжерею.

Врач всегда остается врачом.

– Вам надо к дантисту, – пробормотал Извлекунов.

– Это гастрит, – не согласился вор. – Я питаюсь кое-как, вы сами понимаете. От случая… то есть от дела к делу. Вот и пахнет. А у дантиста… Уже-с! Уже-с побывали! Ужас, как побывали! – Зазор нескладно присел к столу. Анюта сняла с чайника бабу в юбке, а гость в это время прикидывал, удобно ли использовать такую женщину с чайника для сеанса мастурбации в зоне. – Золотых коронок больше не будет, – Зазор нес какую-то околесицу. – И платиновых. И с дантистом нехорошо…

– Что вам угодно? – старший Амбигуус начал подниматься из-за стола.

– Сядьте, прошу вас! – воскликнул Зазор. Раздался звонок. – Кого еще принесло? – недовольно спросил гость.

Выяснилось, что прибыл Доля, сразу расстроившийся при виде Гастрыча, и остался ждать в прихожей.

– Так, прохиндей один, – объявил Гастрыч, возвращаясь в комнату. – О чем вы хотели потолковать? Это Билланжи прислал вас сюда?

– Ни в коем случае! Как же это – о чем? О ком! О студенте. Я знаю, где его прячут.

– Студент? – удивился Гастрыч, встал и вышел. – Да вот же он, – сосед втолкнул особенно удачного двойника с отличной памятью на события бытового и научного характера: конечно, с изъянами, с провалами, не позволявшими синтезировать отвар.

Гастрыч протянул двойнику стакан с декохтом; тот выпил и удвоился.

– Так оно и было – жизнь Вечная, – подытожил Гастрыч. – Не того сцапали. Вот вам – студент. Но я у тебя какое-то бабло вижу. Ты нам бабло принес?

Это было так неожиданно для всех остальных, что они растерялись и восседали молча. А Гастрыч был человеком начитанным и знал о случаях, когда просители идут косяком. Он уже все понял и чувствовал себя, как рыба в воде.

– Давай сюда, клади, не робей.

Зазор неожиданно разволновался; у него затряслись поджилки: боже, боже!

– Имею честь представиться: Зазор, – отрекомендовался он. – Законник без пяти минут. Пять ходок, дважды откидывался досрочно, за хорошее поведение. Но стойте… не вас ли я видел во Владимирском Централе?

– Не меня, – коротко сказал Гастрыч, давая понять, что все-таки его, и не в последнем ранге. – Излагай дело. Что это у тебя в руке?

– В руке? Ничего-с.

– Я фотку там вижу какую-то, выкладывай на стол.

Зазор отчаянно вздохнул и бросил на скатерть фотографию.

– Ну и что это за фраер? – развязно потянулся к ней окулист, входя во вкус.

– Это один авторитет. Он был у Билланжи на сходке. Правда, похож на пережравшего кота? У него длинное погоняло: Сто Процентов Жирности. Чтобы перегнать Америку… в общем, для удобства обращения, его величают: Сапожок, по первым буквам. Но это еще тот сапожок.

– И что нам с твоего сапога? – грубо спросил Гастрыч. – Навар ли, корысть?

– Ему тоже понадобился студент. И еще….

– И еще… – подхватили Извлекунов с Амбигуусом.

– Еще, конечно, между нами есть некоторые разногласия насчет расклада в одном павильоне…

– То есть вы предлагаете нам…

– Ах! Вот, простите, еще какие-то купюры завалялись, пускай полежат пока у вас…

Изнемогший Доля сунулся было в комнату, но Гастрыч показал ему кулак, и у того не осталось никаких сомнений в предумышленном унижении за мелкие масштабы бизнеса.

«С дефолиантом пройдусь, – мстительно размышлял Доля, – по этим полянам…» Так он расхаживал и мечтал, пока не додумался нанять сельскохозяйственный самолет с распылителем. «Так не доставайся же ты никому», – заключил он раздумья жестоким романсом.

– Итак, ассигнации, – заключил Гастрыч, вынимая купюры из руки просителя.

– Ну да. Возможно, вы поиздержались. Студент ваш – копия, это чувствуется моментально. Похож на вас, – он повернулся с поклоном к родителям, – как две капли разбодяженного героина, а присмотреться по глазам…

Анюта зарыдала, представив, как настоящего сынка раскололи и теперь разрубают гордиев узел при помощи ацетиленовых горелок и горилок, и при участии горрилок.

– Не плачьте, – мягко молвил Зазор, – им трудно сравнить.

– Да – так что же с ассигнациями? – Гастрыч вернул его к основному вопросу.

– С ними? А пусть они полежат у вас. Да. Они ведь не помешают?

– Нам не помешают ассигнации, – серьезно кивнул окулист. – Мы, знаете, потратились.

– На декокт, – подключился нарколог.

– А я вам скажу, где Билланжи допрашивает студента…

– Это уж непременно, – обронил Гастрыч.

– И еще… – Зазор как бы пуще сузился. – Мне бы хотелось вашего питья. О нем уже многие наслышаны. Я не претендую на ноу-хау («Пока» – пронеслось в голове у Гастрыча). Дело в том, что этот Сапожок… вообразите себе…

И он понизил речь до шепота, говоря об ужасных вещах, уместившихся в Сапожок.

Доля приник ухом к скважине и так увлекся, что не услышал тихого скрежета. Когда он ощутил прикосновение, было поздно: неизвестный толстяк – впрочем, почему неизвестный? – Сапожок аккуратно взломал входную дверь и притиснулся к Доле, а если точнее – то досрочно приложился.

– Что там? – спросил Сапожок, огромный и пухлый не по-кошачьи, вопреки фотографии.

– Тебя заказывают, Сапожок, – отомстил-таки тот, чья Доля была по-достоевски униженной и оскорбленной.

– Не ты ли, часом? – осведомился Сапожок с улыбкой, внушавшей хоррор, триллер и наиломовейший страх.

– Ты же видишь, меня в очередь поставили последним, – отвертелся Доля, хотя и в самом деле подумывал о Сапожке. – Хуже, чем к параше.

– Ну, мы возле параши не отираемся, – пробасил Сапожок («Кто там басит?» – спросили в комнате, и мелкий Доля окрасился в абстрактные цвета), – но коли сами рулящие держат речь о параше, то и нам не впадлу поговорить.

Он отпихнул Долю и распахнул ногой дверь.

– Так, – сказал он, созерцая Зазора. Тот, позабыв об ассигнациях, нырнул в какую-то трещину, которых был полон неприглядный дом Амбигуусов. – Поговорим, господа.

Руки вошедший держал за спиной. По всей вероятности, в них потели ассигнации – не все, образцы; основное покоилось в шевроле, припаркованном во дворе. Они не влезли в Сапожок и хранились в кейсе.

– Я знаю, где ваш студент, – заявил Сапожок, не откладывая дела в долгий ящик.

– У Билланжи, – прохрипел Гастрыч, сверля глазами дырочку в Сапожке.

– Верно, у Билланжи, – Сапожок отсверлился в ответ выпирающим гвоздиком, так что Гастрыч немного поморщился. – Вы не знаете, где у Билланжи. Уберите отсюда куклу, выведите ее отсюда.

– Артур, удались, – приказал двойнику Амбигуус.

– Хорошая копия, – похвалил Сапожок. – Но я про маруху вашу. Тоже дубликат?

– Анюта, ты тоже выйди, – попросил нарколог уже мягче. – Тут, извини, специфический разговор.

– Когда речь идет о моей кровиночке! – причитая и бормоча самодельные молитвы, Анюта пошла на кухню.

– У нас конкретный мужской разговор, – объяснил Сапожок, усаживаясь на два стула, и Гастрыч сразу вспомнил Краснобрызжую – ныне грибницу. «Этого потащим вчетвером, если надо, – подумал он. Удобрять будем половинными дозами. Или лучше на местность, хотя – хотя «ступеньки, милорд, ступеньки, ступеньки.» Проклятый лифт постоянно ломается.

37. Скотобойня алхимика

Прежде всего прочего, Сапожок наклонился над щелью, куда юркнул Зазор.

– Зазор! – крикнул он. – Ты пошто меня заказал? Чтобы духу твоего в моих павильонах завтра не было… и ритуальных услуг не смей оказывать…

– А вы промышляете? – уважительно осведомился Гастрыч, прихлебывая чай.

– Знамо дело, – хмыкнул Сапожок, – когда такие партнеры и конкуренты.

– Мы, понимаете, поиздержались на отвар, – влез Извлекунов, желая держаться предельно близко к классическому тексту о взятках. – Какой-то странный, фантастический случай. Не могли бы вы…

– Почему же? почту за величайшие счастье, – Сапожок, наконец, выставил ассигнации, скрученные в туалетный рулон. – Это так, на кино и мороженое, – он хохотнул. – Зеленый лимон наличными. Сию секунду. Первое: скажу, где студент. Второе: мне нужен двойник на две недели. Потом пускай развалится на полушария спинного мозга. Третье: (он перешел на сиплый шепот) ликвидируйте Зазора и Куккабурраса. Да и Билланжи. Четвертое: рецепт отвара… он нужен мне позарез.

– Позарез, – пробормотал Гастрыч и отхлебнул из стакана. Сапожок протер глаза и увидел, что Гастрыча – два, и второй уже пьет.

Десяти Гастрычей хватило, чтобы Сапожок сделался на размер меньше – метафорически выражаясь. Гастрычи, грохоча, маршировали вокруг Сапожка.

Раздался звонок.

– Минутку! – заорал окулист. – Доля, придержи их у двери.

– Выбита! – мстительно крикнул Доля. – Сапог и сломал.

– Позарез… позарез… позарез… – приговаривали Гастрычи, множась и теперь хороводом похаживая все так же вокруг Сапожка, сократившегося до размера детского тапка – в переносном, конечно, значении, потому что объем, предназначенный к обработке, уменьшился лишь за счет обильного потоотделения.

– Не здесь! – заорали в один голос Амбигуус и окулист.

– Естественно, – согласился основополагающий Гастрыч. – Возле параши, в ванной. Однако же, он раскатал за лимон губу…

Раздался звонок.

– Я не удивлюсь, если это Куккабуррас, который пронюхал о тайной вечере, – пробормотал Извлекунов.

– И отлично! – воскликнул Гастрыч. – Пускай полюбуется, как мы расправляемся с его недоброжелателями, – уверенно молвил Гастрыч, склоняясь над Сапожком, уже годившимся в утиль старьевщика.

Как ни странно, Извлекунов угадал: явился скрюченный от неправды Эл-Эм.

– Отдельная доплата за этого, – кивнул на тело Гастрыч. – Знаете, чего он хотел по вашему поводу?

– Догадываюсь, – процедил Куккабуррас.

– Ну, так и посчитайте согласно тарифу. Эй, – он присел над зазором в паркете. – Вылезай, твоя просьба исполнена. Можешь хозяйничать в павильоне, сколько твоей душонке угодно. Однако все, что касается отвара…

Узкий, башенный череп Зазора приподнял половицы-паркетины.

– Ну, вся кодла слетелась, – освирепел Куккабуррас, усаживаясь на свой лад и закуривая. – Базара не будет, я чую сердцем.

В этот день предполагалось сделать еще многие подношения. Во дворике собралась целая очередь, образованная самым разношерстным людом. Среди солидных и чопорных бизнесменов отиралась и лузгала семечки отъявленная шпана; попадались бывалые, закаленные и выморенные лица, похожие на сгущенный юбилейный коньяк – все повидавшие, во всем осведомленные. Однако очередь была охвачена одним возбуждением, и в каждом входящем – вернее, намеревавшемся войти – угадывался не мир, еще не гарантированный за волшебной дверью, но какой-то подарок; некоторые, не таясь, уныло сжимали пропотевшие конверты и рулоны: куда им было до чемоданов и кейсов. Нетерпение росло, прием затягивался. Шли пересуды:

– Ну, что же там?

– А какие они?

– Там их дублеры посажены, для страховки. Еще наводим страх…

– Да, наводим…. Сапога порешили.

– Да это не засада ли, мои сладкие? – так молвил один блатной, весь в золоте и малиновых устаревших одеждах, но на него только цыкнули.

– Сапога?!.. Сильно строгие, говорят…

– Ну, еще бы! «Раздавлю, – грозится ихний козырной, – как полумертвую гниду…»

Кто-то пустил слушок: якобы ждут большого начальства; многие властительные рыла, до сей поры не окончательно разуверенные в успехе, вдруг сделались понурыми, уже не надеясь на припасенные дары. Уже не помышляли приобрести секрет, уже сомневались в шансе разжиться бутылкой декохта. Благодарный, как все слухи, слушок раздобрел; теперь никто не сомневался в скором приезде Администрации, благо при всякой коррупции табачок – врозь.

– Отдай богу богово, а кесарю сделай кесарево.

Так выражались, конечно, веселые и бывалые просители-подносители.

– Только привязывай ишака.

Многие рыла калашного ряда, вломившись туда по-простому, не последовали совету и не понесли с базара ни Белинского, ни Гоголя. Они считали этих писателей плохими, так как не получали за них мгновенного отката и не видели в оных надежно раскрученного бренда. И напрасно, иначе бы знали, что откат не замедлит прикатить; что Ревизор уже прибыл и остановился неподалеку. Буквально в нескольких десятках метров.

…Звонок повторился.

– Не вся, – рассеянно молвил Гастрыч. – Трех-четырех? М-да. Ну-ка, ребята, – обратился он к дубликатам, пока те, наспех сформированные, не развалились на куски. – Всем миром навалимся, на лестницу и ко мне… к нам… Там я вам тоже объясню, как лечь…

– Лечь? – переспросил один.

– Да, лечь. Я все расскажу. Пока вы в теле, есть реальная польза. Раз-два – взяли!

Непринужденно и чинно беседуя между собой, Гастрычи поволокли спеленатый Сапожок в секционную квартиру.

Гастрыч-первый: – Может, стоило согласиться? Зеленый лимон задатку…

Гастрыч-девятый: – Может быть, там не лимон, а динамит…

Гастрыч главный: – Неправильно мыслите, братья. Нам нужно ВСЕ.

Гастрыч-девятый: – Не понял. Что значит – все?

Гастрыч главный: – Вообще все. Все дела. Поляны, стройки, заводы, скважины, международные отношения, международная космическая станция.

Гастрыч-пятый: – Ты, часом, умом не тронулся, когда почковался?

Гастрыч главный: – Тебе ли судить об уме. Это тебя провожают по уму. Это тебя встретили по одежке.

Гастрыч-второй: – Много еще носить?

Гастрыч главный: – Хрен его знает. Но уже не вам. «Другие придут, сменив уют на риск и непомерный труд», – замурлыкал он мягко.

Гастрыч-третий: – Я бы перво-наперво прихватил этого урода, что последним пришел.

Гастрыч-главный: – Я бы тоже. Но он пока нужен. Он организует точки, фермы, площади под посадку. А главное – финансирует. У него очень много отхожих мест.

Гастрыч-седьмой: – Площадь под посадку он тебе оформит, это верняк.

Гастрыч-главный: – Хоть ты и седьмой, а дурак.

Гастрыч-девятый: – А нас за что?

Гастрыч-главный: – Во-первых, на что вас столько? Во-вторых, будем бодяжить недоразложенными. В третьих, их башковитый сынуля сочинил из вас универсальную виагру. Продлевает жизнь, стойкость – ну, вы поняли. Однако не доработал: вы что, не помните?

Гастрычи-второй и третий: – Что-то смутное вспоминается.

Гастрыч-главный: – Значит, надо поскорее добраться до пацана. Тому, кто его украл, все равно не жить.

Гастрыч-десятый: – Красавцу?

Гастрыч-главный: – Ему.

Разъехался лифт, и вышел Богородец-лохотронщик.

– Вот видишь, как бывает, – наставительно сказал ему главный Гастрыч.

Богородец припал к стене и схватился за сердце.

– Ступай в хату, тебя ждут, – свирепо приказал ему Гастрыч, хотя впервые в жизни видел Богородца. – Прости, что не провожаю. Я провожу, если понадобится. Запомните это лицо. Я при делах.

Шатаясь, низколобый Богородец поплелся к дверям Амбигуусов.

– Вот как! – встретил его Куккабуррас и топнул тростью. – И ты здесь! Замочить старика задумали! И кто же еще придет, кого мы ждем?

– А всех, – Извлекунов, развлекаясь декоктом, то раздваивался, то сливался. – Всю компанию, что посетила похороны Давно.

– Анюта! – позвал Амбигуус. – Ты можешь выйти. Этого страшного больше нет.

Богородец перекрестился.

Зазор уже почти наполовину выбрался из щели. У него что-то зацепилось – какие-то побрякушки, стянутые им с ночного столика нижних соседей. Те не спали, сидели в кухне и боялись войти в спальню, откуда доносился устрашающий треск.

– Придурки они, – сказал окулисту Эл-Эм. – Такие похороны всегда фиксируются спеслужбами. Неужели все засветились?

Извлекунов побледнел.

– Ну, лучше некуда, – вздохнул Куккабуррас и закурил пятую сигарету.

Раздался звонок. Явился Гастрыч, неся на плече мешок.

Не обошлось без курьезов. Какой-то юный азербон, как назвал его шовинистически настроенный Гастрыч, с порога начал трясти да размахивать пачками денег: именно денег, а вовсе не ассигнаций, нарушая стилистику бессмертной пьесы.

– Я в институт хачу кончить!..

Как нарочно, Эл-Эм удалился в оранжерею по неотложному делу. Амбигуус распушил хвост:

– Это мы с удовольствием.

Восточный гость принялся выгребать из-за пазухи денежные кирпичи с российскими видами, способными тронуть даже самое черствое сердце:

– Мне дядя дал…

– А мешает кто?

– Так, – тот начал загибать пальцы, припоминая первым дядю, и следом – декана, ректора, проректора и прочих начальников, а также некоторых националистически настроенных однокурсников.

– За каждого… – начал было Амбигуус, но тут вернулся Эл-Эм и принялся орать на пришедшего:

– Зачем сейчас пришел? Кто позволил?

Оказалось, что этот выходец с Востока – какой-то родственник самого Эл-Эм’а, отдельный заказ, о котором тот собирался просить.

– Убери свой позор, не срамись!

Обиженный племянник стал суетливо распихивать деньги по карманам кожанки. Его немедленно выпустили, обменяв в дверях на Гогу и Магогу.

Их стало много на челне, и прибывали все свежие.

Горе-студента, не спросив позволения дяди, свели из прихожей на помол к Гастрычу, после чего узнавший об этом Куккабуррас понял, что дела его из рук вон плохи. Он многим насолил, стремительно теряет контроль над ситуацией и скоро заработает по ушам.

38. Переговоры

Повальная склока началась через четыре минуты. Поднялся бедлам, в котором даже копия попугая, уцелевшая после Билланжи, не могла разобраться и запомнить слова.

– Кончай базар! – гаркнул Гастрыч, растраиваясь в пару приемов и распивая на троих. – Предъявы у них накопились – еще бы! О главном забыли: мальчишку пора выручать. Высказывайтесь по очереди. Заодно: не даст ли нам кто взаймы? Мы поиздержались на реактивы.

Гога и Магога – Гог и Магог, вообще-то, но Гога и Магога в силу привычек, которыми страдали сгинувшие в оранжерее Крышин и Ключевой – вскочили одновременно:

– Но как же иначе?

Они полезли за бумажниками.

– А кейсы в лимузинах? – насмешливо спросил Извлекунов. К нему склонилась Анюта:

– Мне бы размножиться, – озабоченно предложила она. – Столько мужчин… Наверняка их придется удовлетворять, потому что стресс-то какой и ужас. Надо расслабиться.

– Успеешь, – отмахнулся окулист.

– В лимузинах, – кивнули те.

Нарколог кивнул и протянул Гоге стакан:

– Глотни, и пусть второй сходит.

Гога удвоился, и дубликат послушно отправился вниз.

Гастрыч оглядел остальных.

– Не взорвали бы нас тут! Ну, Бог не выдаст – свинья не съест. Следующий! У нас, как я говорил, образовались дорожно-транспортные расходы.

Богородец ловким движением расстегнул сумку, набитую дензнаками.

– Принимаем, – кивнул Извлекунов.

– Нет, это мы покорнейше просим принять, – лебезя, уточнил тот. – Это лишь предвариловка, сувенир.

Богородец принес не только кейс, но и привел самого, только что подъехавшего, Кардинала, из грозного Ришелье трансформировавшегося обратно в скаредного Мазарини.

В коридоре гудела охрана.

Тачки, оставленные во дворе, поминутно паниковали и устраивали кошачий концерт.

– А! – встретил его Амбигуус-старший. – Мне кажется, что мы приближаемся к сути. Попечитель богоугодных заведений, надворный советник… Не раскошелитесь ради общего дела? Мы поиздержа…

– Билланжи лютует, – вместо ответа предупредил Кардинал, толкая походя Куккабурраса так, чтобы артрозоартрит разыгрался поярче. – Выдаивает тайны из вашего отпрыска, – он блефовал, брал на пушку и приехал, в надежде обойти конкурентов.

Раздался рев полусотни Анют, толпившихся в коридоре, и охране было поручено утешить женщин быстро и эффективно. Про Анют, принимая их поначалу за маму с дочкой, говорили: – Ах, и эта аппетитна, и та!..

– Ах, – жеманились Анюты, – там за окном как будто что-то полетело, – над кукушкиным гнездом все чаще летали копии покойного попугая.

– У вас тут, как я погляжу, союз, – заметил Кардинал, изгибая бровь и наблюдая, как и боялся, за некими осетинами, славянами, чеченцами и даже вьетнамцами в компании с негром. – Куан дой нян зан! – Он швырнул в общую копилку крупный чек, от суммы, проставленной на котором, многие задохнулись.

– Да нет, обычная хлестаковщина, – уел его окулист. – Давайте подводить итоги.

– Давайте, – с надеждой прошептал всеми забытый Доля, из жалости допущенный к участию в деловом разговоре.

– Вам нужен рецепт отвара, – констатировал Артур Амбигуус, которому коллега любезнейшим жестом передал слово.

Согласие ответило ему молчанием, но возможно, что было и наоборот.

– Вы его не получите, – пообещал нарколог. – Это наша монополия. Рецепт у мальчика в голове. Плюс к этому нужно иметь в голове кое-что еще, помимо рецепта, чем вы не обладаете. Он гениален, как гениальны пианисты и шахматисты, и вот поэтому мы заберем ваши деньги, а вы вернете мне сына. За это я обязуюсь по заниженной стоимости выдавать любому из вас столько декокта, то бишь отвара, сколько понадобится. Если, освобождая мальчика, вы ненароком укокошите Билланжи, то я вам прощу.

– Вот именно, – рассмеялся тот.

Артур Амбигуус-старший увлеченно продолжил:

– Человек, который заварил эту петрушку, – он указал на съежившегося Куккабурраса, – по вашим понятиям уже никакой не авторитет. Почему бы вам не обменять его на моего сына?

Эл-Эм вскинул трость, ощерившуюся ножами и шилами, но его зафиксировали там, где сидел.

– Возможно, Билланжи не согласится, – сказал Кардинал. – Ему тоже нужен рецепт.

– Перебьется, – заверил Кардинала Извлекунов.

– Между прочим, – Амбигуус взглянул на часы. – Время позднее. Почему он не звонит с требованиями? Где его условия?

– Боюсь, что ему не до этого, – предположил двойник студента, прошмыгнувший в комнату. – Я… то есть он изготовил нечто вроде приправы, пищевой добавки немедленного реагирования… – он принялся расползаться на глазах. Отдельные авторитеты прикрыли лица ладонями, сгубившими не один десяток душ.

В дверь позвонили.

– Кто это еще? – удивился затравленный Куккабуррас. Он не выдержал и подал голос, гадая, кому еще хочется отомстить за его желание тотального контроля, хотя и загнали его под нары, к параше, где так приятно пахнет прелым лесом и свежими грибами.

Гастрыч и Амбигуус приблизились к двери.

– Кого там принесло в такую позднь?

– Милицию, – донесся ответ. – Полковник Мувин. И группа спецназа. Каким будем делать бифштекс – с кровью или без?