Текст книги "«MCM»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mcm-110057.jpg)
Автор книги: Алессандро Надзари
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Так что же, он…
– Нет, но кто-то из его ближайшего окружения. Кто-то весьма осведомлённый. Кто-то стоящий за ширмой. Если верить ис-диспозитифу, – и тут она сдвинула прикрывавшую его ткань рукава, – Минимально допустимый азимут пришёлся как раз на конец речи. Ты помнишь свои ощущения в те моменты. Бэзи – или как он там назвался? – нырнул в комнату за сценой и был таков. Я туда прошмыгнула, а передо мной ещё одна дверь и больше ничего. Я и её открыла. И что же нашла? Подвал. Нет-нет, не вход в него, не лестницу к нему – сам подвал. Думала о подвале, туда и попала. Выбиралась просто по флю-мируа. Экстерьер и интерьер слабо связаны между собой.
– И чем внутреннéе – такая форма слова вообще есть? – тем пространство дома кажется больше.
– Да уж, стиль речи властителя умов заразителен и пагубен. А совокупно и в самом деле всё страньше и страньше…
– Всё чудесатее и чудесатее. Особняк играет с мыслями.
– Вряд ли играет. Больше похоже на то ли угодливо-охранное собачье, то ли лакейское поведение. «Господа изволят принять ванну этажом выше? Господа желают, чтобы их не беспокоили? Юные господа намереваются сыграть в прятки?» Вот только он не знает, кто его господа, а потому разоряется на каждого, с кем его материя может вступить в контакт. Честно говоря, мне его жаль. Еле живой трясущийся полутруп с кишащими в нём паразитами и невыносимой ношей обязанностей. Так делать не то, что грубо, но аморально и неэтично.
– Это только если доктор Франкенштейн знает нормы и намеренно поступает наперекор. А на то и похоже. И вот уже он, признай, играет.
– Да. Все посетители благополучно нашли дорогу прочь из дома, нас же заставили изрядно побродить. Запутать, максимально потакая.
– «Запутать» – выражаясь языком Бэзи?
– Да, ты уловила смысл. И даже «заплутать», обвести вокруг пальца.
– Скорее, вокруг потайной лестницы… Что же, Зверь это мы?
– Осталось понять, насколько обширно это «мы» и насколько велик этот «Зверь», и стоит ли принимать всё близко к сердцу. Но поместье всё равно презанятное. Повсюду следы того, что строили с оглядкой не только на потоки, но и на первые каналы. То есть когда-то они доходили и сюда.
– Ну да, нас же учили, что после осады тридцатилетней давности многие из протоков перенаправили обратно или заболотили с последующим превращением в компенсационные резервуары. Или заставили иссохнуть, что тоже довольно грубо.
– Мне кажется, одно из таких сухих русел и отрыли. И реанимировали.
– И сколько их ещё? А в самом городе?
– Тебя беспокоит, что их могут использовать как альтернативную сеть? На самом деле, их не так много, и ни один из них не был особо важен. Более того, вряд ли можно вернуть те, что отмерли сами собой. И из немногих сухих такие составляют значительное большинство.
– Меня беспокоит, что с их помощью могут такую сеть выстроить. А мы и не заметим… Кстати, тебя не смущает, что мы вот уже сколько минут здесь стоим и даже не шепчемся?
– Ничуть. Кроме нас в доме ещё пара человек, которых особняк сюда не пустит, потому как госпожа со своей подругой велят не тревожить их во время игры в бадминтон.
– Это, по всей видимости, будет какая-то сидячая его разновидность, – указала Селестина на высоту потолка. Дом в ответ принялся трещать и хрустеть, но и не более того.
– Ах, да. Кажется, коммутировать подпространства он может лишь при наличии перехода о двух дверях: входишь, закрываешь одну за собой, происходит планургическое таинство, открываешь перед собой вторую, выходишь там, где нужно.
– Не пойму, зачем в этой схеме вторая дверь.
– По-видимому, примерно из тех же соображений, что и нам – для светского приличия, моя дорогая. Во-первых, для непосвящённых коридор или анфилада – или тем более один из обнаруженных потайных ходов – таковыми и остаются, а во-вторых, было бы странно, что хозяин использует для перемещения по дому какие-то чуланчики, выходом из которых неизменно шокирует гостей. Просто для дома наличие двери, вернее двух, с операцией закрытия-открытия является обязательным условием.
– Пожалуй. Раз уж мы в некоторой безопасности, – огляделась Селестина, – может, всё-таки обыщем помещения?
– Ну, раз уж мы здесь, то почему бы и нет? Вот только дом удивительно скуден на улики. Если в нём что-то и складировали, то всё уже вывезено или истрачено. Даже то, что осталось от прежних хозяев. Пол подвала определённо был заставлен игрушками самых разных форм, текстур, масс и назначений, и ныне же, как следствие, раскрашен несколькими десятками оттенков пыли и пепла.
– Пепла? Там что-то жгли?
– Задолго до всего этого, в прошлую эпоху. Приглядись к зданию. Оно не просто обветшало. Повсюду прах былого – и я не только о величии и роскоши. Был очень странный пожар, здесь что-то от крематория… Но, как ни странно, подземных туннелей и лазов за пределы поместья я не обнаружила. Да и зачем они владельцу, посвящённому в течение? Эх. Итак, домик-домик, не соблаговолишь ли показать госпожам, где другие господа оставили документы? Нет? Так и быть, отдыхай.
– Но держи всё же подальше от нас ту чернь, что осталась приглядывать за тобой, хорошо?
Погрузившись в риторическую тишину, напарницы начали обследование этажа, на котором практически не оказалось дверей – ни закрытых, ни открытых. Он оказался совершенно пуст, и было даже сложно представить, для каких целей он предназначался: здесь едва ли что осталось. Однако пространство прилично инсолировалось, и при желании его могли приспособить под госпиталь или укрытие. Возможно, так оно на протяжении долгого века революций и было. Очередное возмущение затухало, и участники с погоревшей стороны ютились здесь, зализывали физические и душевные ожоги и надеялись возродиться фениксом из пепла, но вместо этого тихо тлели либо по возвращении в город, либо в изгнании за остужающей пыл рекой.
Селестина и Сёриз прокрались на бельэтаж, однако из бумаг нашли лишь неподъёмную и несистематизируемую по каким-либо очевидным критериям груду газет со всего Шестиугольника, а также деливший одно из комнатных пространств паравент с рисунком на тему цунами и гадов морских, океан пахтающих и корабли пожирающих. Особняк вновь удивил: за столь грозно-элегантным предметом обнаружилась ванна, увитая липкими бинтами и в окружении десятков куриных яиц – битых и целых, ещё на подложках, – а также склянок с довольно специфичным содержимым. В числе прочего: медным купоросом и марганцовокислым калием, бесспиртовым раствором йода и препаратами серебра. В этом гнезде кого-то выхаживали. Такая вот птица Рух. Должно быть, Бэзи – других подобных красавцев среди заговорщиков не было видно. Разве что за странным оратором скрывается персонаж ещё отвратней, хвори которого уже переполнили организм, и теперь сочатся миазмами идей во внешний мир.
– «Часы – это первая автоматическая машина, приспособленная к практическим целям; благодаря им развилась целая теория производства и правильного движения», – нашла Сёриз томик цитат из переписки Маркса с Энгельсом на кресле-каталке, запрятанном под весьма высокий стол, возможно, что служивший операционным. – Помечено как nota bene24. Для кого-то эти слова важны.
– Вот уж на что я здесь не рассчитывала, так на тематику часов.
– Ну да, если снова забыть и вновь вспомнить про точность подгонки длительности речи к приливу.
– Скорее, я о механике и автоматах. Не та риторика. Ладно бы ты нашла Прудона и Бакунина, но эта парочка… Она будто затесалась из другого периода.
– И впрямь. Позволь напомнить, что Интернационал расплевался с анархистами уже официально. Так что книга и впрямь из другого периода – бурного, но и основательного, когда нащупывалась структура, выверялись и отвергались формулы. А сейчас публике представляют, хм, вычищенную, проинтегрированную версию. Ай!
– Метамеханическую и поставтоматическую! Ай!
– Ай!
– Ай! Нас же услышат! – Предположение не нашло подтверждения. – Ладно, ничего стоящего мы сегодня уже не найдём, а над символизмом оборотов речи Бэзи подумаем в штабе, но одну вещь я вся таки спрошу: ты же ведь поняла, что зал был битком набит минорами всех сортов – и мы ни одного не узнали?
– Это любопытно, но не можем же мы знать всех. Лишь бы нас не опознали.
– У меня складывается ощущение, что нас на спектакль пригласили намеренно.
– Великий План?
– Да ну тебя. Я серьёзно. Если мы как-то соотносимся со зверем, о чём мы судим по более чем косвенным признакам, что помешало ослабить его, избавившись от парочки пронырливых, докучливых, забредших не туда частичек? Мы ведь особо и не прятались, опытный глаз тут же сдал бы нас заведённой толпе.
– Стало быть, этот опытный глаз, если присутствовал, хотел не этого. Считай, нам сделали предложение. Даже два.
– Щедро. Но какие? Уверена, что это предложение, а не запугивание?
– Одно другому не мешает, если выбрать рассмотреть первое: мы должны донести послание. Со всей возможной эмоциональностью. Заявить о них, как о реальной угрозе.
– И тем самым запустить, уж извини, метамеханизм ловушки на зверя. Так что дай-ка угадаю второе: сразу присоединиться к ним?
– Угу. На самом деле, есть ещё и третье предложение, а скорее даже вызов: дерзнуть, проверить себя и свои силы.
– И, в конечном счёте, подвести к одному из двух основных – за безысходностью попытки. От коварных задумок всегда веет абсолютизмом и детерминированностью.
– Стало быть, прямо сейчас мы должны решить, как поступим: расскажем всё Директорату; не расскажем и будем действовать по своему усмотрению; не расскажем и переметнёмся на их сторону?
– На самом деле, не должны. Мы как не должны выбирать, так не должны и выбирать из трёх вариантов. Сели, ты видишь, как это работает, как начало работать. Мы не должны загонять себя в их плоскость координат.
– Нет, не должны, в этом ты права. Но заставляет задуматься: а каково наше действительное поле выбора и его последствий?
9
У Михаила Евграфова заканчивались варианты. Вернее, проступал всё тот же инвариант: та встреча полмесяца назад была случайной, с какой стороны ни возьмись за систему уравнений. Новый приступ отчаяния дробил строй матрицы и принимался жонглировать мозаикой её членов, а Михаил тому не противился, поскольку в калейдоскопе надеялся увидеть новые связи и новое прочтение, к какому бы цирку они ни приводили. Итак, он вновь принялся перебирать план действий, изложенный Дмитрию Ивановичу, – да, Михаил продолжал ему следовать, поскольку ничего так и не смог придумать вне того.
По первому пункту не выяснилось ничего интересного и особенного. На самом деле, это хорошая новость, ведь, стало быть, весь штат воздушного экспедиционного корпуса подобран из людей верных. Но, соответственно, она же отбрасывала и самые простые объяснения и мотивы. Конечно, нашлись мелкие дисциплинарные нарушения, однако таковые сродни накапливающейся на подвижных деталях машин смазке, загустевающей и налипающей тёмным, липким, всячески противным слоем, который достаточно лишь время от времени протирать и наводить лоск. Михаил лишь искренне сожалел, что пострадала конфиденциальность переписки членов экипажей со своими семьями – но того требовали в ставке. Чрезмерно откровенничающим любителям эпистолярного жанра весьма деликатно, как по военным маркам, напомнили – без намёка на то, что причиной послужили вскрытые письма, – о чём писать можно и одобряется, а что должно ложиться максимум на стол начальства в виде рапортов.
Больше курьёзов и анекдотов, отчасти относящихся к предыдущему пункту, собрал Михаил, при проведении проверки оборудования. Достаточно упомянуть, скажем, что несколько унтер-офицеров в увольнительной ходили на скачки – как они сами заверили, однако было понятно, что и прочими азартными играми не брезговали, – и делали между собой ставки, материально выражавшиеся ограниченными количественно, но крайне нужными запчастями – всё для блага своей команды. Лейтенант Евграфов был милостив, так что теперь они играют лишь на внеочередные ордера, выхлопотанные своим поведением. Или вот наземный персонал поспорил, сколь сильным унижениям подвергнутся полевые группы, укрывающиеся за ширмами: плевки, брошенные окурки, соседство с крысами, французские песни в исполнении безголосых сторожей всю ночь напролёт, не выветриваемые с формы женские ароматы парфюма из химического отдела – что ж, этой «опасности» подвергался с месяц назад и Михаил, – как видно, полёт фантазии не особенно дотягивал до высот, приличествующих воздушному флоту. Можно упомянуть и подтвердившееся обвинение одного из интендантов: некий экипаж под командованием лейтенанта, который не будет удостоен упоминанием ввиду сути поступка, каким-то образом порвал выданную ширму и разбил колбу на аппарате – вероятно, одно было следствием другого, – а затем в мальчишеской манере подсунул их другому, улучив на земле несколько минут, когда склад остался совершенно без присмотра, а тот самый экипаж также завершил свою смену; да вот незадача – закодированные инвентарные номера выдали факт подмены. Помимо подобной ерунды и сделанных организационных выводов и предписаний при учёте не было выявлено действительно серьёзных нарушений.
А вот дальше стройности не хватало. Пункты с третьего по пятый в том самом калейдоскопе горели тысячей искр и совершенно слепили. Достаточно будет сказать, что в прессе встречались положительные отзывы и критика совершенно ожидаемые и в какой-то мере даже скучные, а то и приторные – возможно, что часть из них всё-таки была заказана российским правительством. Да, даже критика, поскольку при сколько-нибудь вдумчивом чтении становится понятной коммерческая подоплёка, допустим, такого пассажа, если опускать вкусовщину описания интерьера и маршрута:
„Ваш покорный слуга одним из первых среди своих коллег смело ступил на борт воздушного судна, чтобы точно удостовериться, не окажется ли дирижабль всего лишь очередным мыльным пузырём, лопнувшим от острого пера французского журналиста? <…> И стоит признать – нам и русским, – тот факт, что Павильон русских окраин и флот дирижаблей вносят слишком значительные коррективы в планы устроителей Выставки и представляют развлечение, шокирующее самоуверенностью и бесцеремонным отрывом даже от наиболее передовых бытовых технологий и даже способное не то, что составить конкуренцию, но разорить, лишить посетителей такие чудеса прогрессивной мысли, как «Синеораму». К чему имитация полёта на воздушном шаре, записанная на плёнку, когда, видите ли, можно реально подняться к облакам? Даже от киноплёнки захватывает дух, а это приключение – и вовсе удел отважных, которым экипаж готов всячески посодействовать, помня о мерах безопасности. <…> И напоследок должен сообщить, что устроители «Синеорамы» заверяют, будто через несколько недель, когда прибудут новые плёнки, зрители увидят и далёкие страны, а прямо сейчас, как и всегда, могут насладиться традициями Надара, которым аттракцион стремится наследовать. Русским предстоит проникнуться духом этого города”.
Отлично, публика этого и жаждала. Откровенно негативные отзывы, разумеется, также встречались, однако ничто из этого не тянуло на продолжительный материал-расследование – особенно по мотивам шпионажа и способов его осуществления.
В целом же Михаил отметил какой-то летний спад журналистской активности. На фоне всех изданий приятно выделялось, а потому представляло интерес, лишь одно – «République ІІІ». Под игриво-иронизирующим названием объединились представители скептического отношения к происходившему. Умеренно-левые, бывшие в меру республиканцами, в меру социалистами, в меру фритредерами – и всем тем же самым, но уже с подстановкой «недостаточно». В частности привлекла Михаила – вплоть до приобретения полной коллекции номеров – серия развёрнутых репортажей о юношеской преступности в дальних северных округах города, притом лишённая осуждающего и назидательного либо же подзуживающего и поощряющего тона. Нет, некто за простой подписью «Анри» оставил мораль ради понимания. Мудро. И свежо – на фоне того воняющего птичьим рынком галдящего базара, что обычно разводят в прессе по различным провокативным поводам. Автор оставлял выбор за читателем. Он даже не старался прописать различные точки зрения и акцентировать их сообразно ситуации, для него равны были все. Порой он даже слишком подробно и неприкрыто рассказывал о событиях явно криминального характера, от возможных юридических последствий которых участников спасали псевдонимы – да, опять же, как у молодчиков, так и у фликов – и наверняка склеенные вместе эпизоды, не меняющие сути дел, однако не позволяющие чётко идентифицировать описанную историю с полицейскими записями.
Что до последних двух пунктов, то, пожалуй, их следовало отнести к декларативным, а не к эмпирическим и выполнимым. Ну вот какую провокацию мог устроить Михаил? Да так, чтобы сработала по строго определённому вектору? Или же наоборот – нужно что-то максимально расплывчатое, но и впрямь яркое? Что же, подкинуть в одну из газет анонимной донос о том, будто бы экспонаты не находятся в безопасности, и их срисовывают только так? Или лучше сразу в Генеральный комиссариат? Но что это даст? За всё это время больше стычек не было, – а ребята смотрели во все глаза и слушали во все уши. Какова вероятность, что эта, хм, провокатриса откликнется? И захочет ли встретиться? Как в принципе ей адресовать послание?
А четвёртый пункт? Он ровно о том же. Как помыслить о мотивации, неведомой ни логически, ни по обстоятельствам? Система уравнений была бы не против дополниться не известными ранее переменными, но сама их натура оставалась в тени – подобной той, что породила встречу. Может, это и вправду была случайность, и то было свидание не с ним? Нет, не то поведение, не та подготовка, не о том вся она. Может, агент немцев или ещё чей-то из Тройственного союза, а то и мнимых союзников? Спугнули – операция свёрнута. Но что у неё было бы, кроме слов? Не мог же кто-то продвинуться в фотографической аппаратуре настолько, чтобы её было спрятать на бегу, выбросить в миг обнаружения и оставить, будучи уверенным, что её ни за что не опознают как таковую? Нет-нет, Михаил облазил и брюхом вычистил там каждый угол, каждую балку – ничего. Так и невроз выхлопотать себе можно, если его уже нет – со всеми этими снами и силуэтами в области периферического зрения. Нет, его воображение никак не могло подняться ярусом выше.
Всё, что у него было – та безделушка. Для него – безделушка. Хуже было то, что за две недели он так и не смог осуществить задуманное. Не успел и сейчас: подчинённые, ни на минуту не покидавшие его и не дававшие злоупотребить служебным положением – о да, он вновь притащил эту штуку с собой, – уже упаковывали оборудование, распределяли кассеты по кофрам и сворачивали ширмы. И это был официально первый и неофициально последний после «строгого выговора» спуск в павильоны, так что теперь надеяться было практически не на что. Нужно было как-то без посторонних глаз воспользоваться X-лабораторией на «Александре ІІ Освободителе». А ведь он не мог этого сделать, даже когда был на его борту с инспекцией по второму пункту. Впрочем, он не переживал: очередное раскладывание по полочкам и встряхивание с них пыли успокаивали и позволили часам рутины пролететь быстрее.
Члены отряда вышли на открытое пространство – под звёздный сад ночного неба, и то протянуло им ветви свои, дабы закрепили они карабины на себе и орудиях труда своего, и взмыли к нему – прямо к шлюзу норовившего бежать от рассвета «офанима» с матово-чёрным покрытием оболочки, чем-то напоминавшим материал и текстуру ширм. Михаил и капитан судна отдали друг другу честь – больше в знак успешного выполнения миссии, чем в смысле ритуальных обязанностей. Унтер-офицеры принялись втаскивать и закреплять оборудование, а отряд дал себе вольность в одежде: снимал перчатки и маски, расстёгивал пряжки на воротниках.
То же самое попытался сделать и Михаил, но вместо облегчения почувствовал жар от трения. Посмотрев на руки, увидел, что они покраснели. Вроде бы, загорать ему было негде и некогда, и химикаты он на себя совершенно точно не проливал: как он умудрился заработать эритему? Тут же подкатил и приступ тошноты, но списать это на виражи, закладываемые рулевым, было невозможно – тот управлял чрезвычайно умело. Ему срочно нужно было оказаться где-то не здесь – хотя бы мысленно.
До прибытия в д’Отёй было ещё достаточно минут, так что он поднялся с места, перешёл в кормовую часть и предался видам в одном из иллюминаторов. Там… Там был прилив, там бескрайнее море света накатывало мелкими волнами на гальку цинковых крыш, пуская барашков, встречаясь с дымоходами. Сменялась живность: забивалась в норы ночная и пробуждалась наиболее бойкая дневная; моменты их встреч колыхали мнимую плёнку воды, иной раз подкрашивая алым, гуще зари. Сперва оттенками прибрежной растительности, а затем и нежнейшими и теплейшими цветами распускались и наливались нектаром неугасимого пламени купола Сакре-Кёр, Дома Инвалидов и Пантеона, а за ними и остальных церквей и храмов. Трёхсотметровая башня уже купалась в лучах, уже принимала солнечную ванну, будто подпитывала и насыщала ими золотой свой наряд. В ранние утренние часы было в ней что-то от акантов и египетских пальм. Но не тех, которыми обмахивали фараонов, и не тех, что оживали от разлива Нила… Нет, больше – от тех, что веками украшают капители коринфского и египетского ордеров. Тех, что пережили своих создателей и были открыты заново. Тех, что переживают смыслы и значения, но едва ли меняются в функции, пускай, что и символической. Так поддерживай же, поддерживай городскую твердь, дабы та не опрокинулась в безбрежный океан космоса!
И только Павильон русских окраин свету Солнца предпочёл холодный свет звёзд, серебривших его металл, стекавшими каплями растворялся на нём. Дворец мегафункциональности и сверхпрактичности был подобен хвосту кометы и не находил себе места в Двадцати округах. Тощий трубами, он искал пищу, искал, что бы переработать, что бы переварить в топливо для автоматического движения механизмов подле него. Он искал конструкт deus ex machina25 – в ком-то другом или в себе самом, – который готов был вознести, оторвать от приземлённой жизни, от необходимости мириться с топографией взамен на то, чтобы выпрыснуть соки в атмосферу, из них создать свою твердь и, прикрепившись к ней, избежать неминуемой деградации на почве, не понятой им и не понявшей его.
У Михаила закружилась голова, он закрыл глаза, сглотнул и готовился к посадке. Навстречу их судну поднималась стайка светлых «офанимов», начищенных, выдраенных и лоснившихся, а на восходе, казалось, и зардевшихся от неизбежно повышенного внимания к их персонам. Возможно, флотилию с насестов согнала подступающая громада «Александра ІІ Освободителя», также заходившего на посадку и по-царски занимавшего добрую половину ипподрома. Михаил почувствовал, что этой возможностью следует воспользоваться.
Наземная команда притянула «офаним» к суше, состыковала с причальной мачтой, и на выходе Михаил сказал своим подчинённым, что сам же сейчас и перенесёт кассеты в лабораторию на «серафиме», а они, расписавшись за сданное оборудование и отправив аккумуляторы на подпитку, время до полудня могут посвятить празднованию возвращения в строй, – но только так, чтобы вторая половина дня была столь же усердно посвящена отдыху, а ночью они должны быть вновь готовы к вылазке. И добавил, что, возможно, позже к ним присоединится, а пока что пусть его не разыскивают. Его предложение нашло одобрение. Всё, он намерен был это сделать. А если всё сделает быстро и сможет прийти к каким-то умозаключениям, то, возможно, нанесёт визит Дмитрию Ивановичу. Придёт и сознается, что утаил кое-что. Как ретивый юнкер, прямо слово. Нет, метод следует изменить. Но это всё позже. Пока что – наблюдать.
Посадка «серафима» всегда была делом весьма редким и непростым. Простор ипподрома давал некоторую свободу в сравнении с городом, где дирижабль садиться и не пробовал, но всё-таки не слишком большую. Представьте кита с шипами, проклёвывающимися из-под сосцов на брюхе, и представьте, как он гарпунит ими дно, или большой корабль, или сушу, или поселение на суше – целиком. Представьте Зевса, мечущего стальные молнии, и представьте, как, вздымая ими землю, он возводит Олимп. Каждый раз перед Михаилом процедура представала в подобном свете, всегда казалось, что вот-вот – и земная твердь уступит. Но моторы швартовочных платформ исправно делали свою боцманскую работу. И по мере сближения с поверхностью возникали новые образы. Представьте, что на вас в чистом поле движется грозовая туча. Представьте, что на вас на путях мчится поезд. Представьте, что на вас в каньоне падает гора. Представьте, что на вас в реке разевает пасть крокодил или бегемот, или одна из тех южноамериканских многометровых змей. А вы – вы можете стоять на месте или побежать-поплыть, но они всё равно вас настигнут. Поэтому Михаил строго выполнял инструкции и никогда не стоял по вектору притяжения, благополучно выжидая в сторонке.
Из каких-то уважительных почётнокараульных соображений приступила иноходью к утреннему моциону Моська – спавшая в сколоченной близ ангаров будке дворовая собачка «в яблоках» – под стать титульным животным д’Отёй, – оставшаяся от прежних обитателей ипподрома и прикормленная новыми и, будучи привычной к чудным элефантам, уже не обдавала их лаем, а порой и не удостаивала вниманием. Поначалу, само собой, гавкала, тявкала и скулила почём зря, но позже она набралась смелости и, глядя на людей, хватающихся за слоновьи хвосты и хоботы, принималась кусать и грызть канаты и тросы, а спустя какое-то время переменила своё отношение к происходящему и, цепляясь зубами, помогала швартовочным командам тащить, выуживать из неба жирную добычу, чем и заслужила почтение, а заодно и право столоваться потрошками буфета, к которому – как она знала, готовившемуся потчивать отработавшую смену, – и направилась, но, завидев Михаила, вильнула к нему и принялась лизать кисти рук, а тот присел и от души почесал ей за ушком.
В полуприседе он рассмотрел каюту-аквариум «серафима», но не понял, у себя ли хозяин; отсутствие освещения подсказывало, что нет. Итак, если всё удастся, то было время подумать. Но начать всё же надо было с передачи кофров. Неплохо бы и к себе зайти, но это позже.
При поднятии на борт он несколько задержался: теперь каждого взошедшего по трапу регистрировали и сверяли по особой сводной таблице – одно из косвенных последствий его деятельности, чего не знали офицеры и научные сотрудники без воинских званий, с которыми он не преминул обменяться рукопожатиями – «да, удостоверьтесь, что я друг и безоружен, но так вы не нащупаете козырь».
Конструкция «серафима» ради определённых соображений безопасности имела модульную структуру с отделяемыми блоками, составлявшими нижний ярус, которые, будь на то веские причины, позволительно было отстрелить от оболочки. Каюты офицеров института – работавших только в нём или совмещавшие деятельность с работой «в поле» – располагались на третьем ярусе, даже не на втором, так что нет, не было угрозы проснуться в свободном полёте и через мгновение заснуть вечным сном. В таком выпотрошенном состоянии дирижабль, избавившийся от веса и опасности, мог бы продолжать полёт, но для управления требовалось большое мастерство, поскольку изрядно смещался центр тяжести, а корабль лишался киля. И, конечно, наличие дополнительных стенок, причём из листов металла, а не ажурных, подобно остальному каркасу, увеличивало губительный вес, что компенсировалось самими габаритами судна, но было оправдано: неудачные химические, физические и прочие эксперименты могли дорого обойтись – и, чтобы избежать отравления всего организма, разрешалось иссечение повреждённых органов.
Для Михаила прямо сейчас данные конструктивные особенности означали то, что ему для захода в каждый из отделов, если были задраены переборки, – а носовая как раз была недоступна, – предстояло со второго яруса как бы спускаться в погребок. Часть кассет он нёс сразу на опытно-прикладную палубу, потому как они не требовали дополнительного анализа ввиду знакомства с аппаратами, проекции которых они представляли – включая тот самый, не добытый целиком с первого раза вискозный. Умельцам просто нужна была дополнительная информация во избежание ошибок. Остальное содержимое тубусов надлежало раздать на втором, чертёжно-аналитическом, ярусе прямо в руки, а если же нужных рук не оказывалось на месте, то дежурному с занесением в журнал и сопроводительным комментарием. Последнее Михаилу было весьма кстати, поскольку давало возможность узнать, кто в столь ранний час на месте, а кто – нет. Выяснилось, что не было многих. На панели за спиной дежурного приметил и отсутствие связки ключей от радиационного комплекса и, в частности, рёнтген-лаборатории. Это было несколько странно, поскольку все лаборанты ещё лежали по койкам или только вставали, но тут он увидел в одной из колонок журнала знакомую фамилию, и догадался, в чём дело, за сим откланялся и пошёл добывать ключи. И зачем они сцепили их вместе? Ну, ладно, у старших сотрудников были свои, однако по какой причине лаборантам разных направлений предлагали пользоваться «переходящим призом»?
– Доброго утра и здравия желаю, святостаниславоносный Сергей Алексеевич!
– О, здравствуйте-здравствуйте, Михаил Дмитриевич! – Отвлёкся от бумаг знакомец. – Уделяете внимание гимнастике не только лимбов, но и органов речевого аппарата? Похвально, мне, пожалуй, тоже стоит уделить время ораторскому искусству.
– Готовитесь разить красным словцом на светских раутах по завершении нашей миссии?
– Ох, да какое там, мне бы научиться искусству прошения и закупок.
– Это что же, вы в коммерсанты податься изволите?
– Только если таковую службу введут в Воздухоплавательном парке. Нет, право слово, мне это нужно для проектов. Приходится требовать материалы и приборы, у нас пока что не производимые или же исполняемые в недостаточной степени количестве и качестве. А тут, как понимаете, нужно ломать целых два барьера. А природа их такова, что, увы, косный язык разбивают они вдребезги.
– Понимаю-понимаю… Но, быть может, вам проще будет убедить Якова Модестовича изобрести всё нужное вам!
– Ха! О да, если только Сибирь его вновь не сманит. Так что, если изволите, ваше благородие, куда проще будет, если вы всё-таки когда-нибудь доберётесь до военных павильонов и разыщете нужное там.
– А и правда. Но, раз уж в России в данный момент подобное не производят, то это уже будет, если позволите, совершенно неспортивно. Не находите ли?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?