Читать книгу "Свет мой, зеркало, скажи"

Глава 9. Годзи

Годзи вкатился в зал колобком в пиджаке соломенного цвета и обтягивающим пузо черном джемпере, окинул заплывшим глазом полутемное помещение. Кирилл недолюбливал толстяка за сварливость и перегибы, которые приходилось потом подчищать, но лучшего исполнителя всякого рода «неформальщины» было сложно найти.

На самом деле потливый лысый толстяк с широким выпуклым лбом и мощной челюстью в криминальных кругах имел кличку «Жила».

В свое время Кирилл уговорил его заменить грубое «Жила» на «Годзи» хотя бы в их отношениях.

«Годзи, – лукаво уверял Кирилл толстяка, – это имя, берущее начало от корней сицилийской мафии, от первого его клана дона Сильвио Сопрано».

И Жила, переживший девяностые, закаленный в передрягах питерских разборок, к удивлению Кирилла, про нашумевший сериал не слыхал, но охотно согласился с новой кликухой… Вроде как Годзи и звучит более весомо в нынешних-то реалиях. Кирилл тогда выдохнул с облегчением – не говорить же, что хозяин клички откровенно похож на обезьяну, и Годзи – сокращенное от Годзиллы.

Чего-чего, а стебаться Кирилл умел и любил. Но Годзи был парнем надежным, Кирилл назубок знал его личное дело.

«Жилин Николай Иванович, кличка „Жила“, он же „Годзи“, семьдесят седьмого года рождения. Образование незаконченное среднее. Отец убит в пьяной драке, матери нет. Срок по малолетке, ИТК-8 Самарской области – четыре года. Три штрафа за нарушение общественного порядка, четырежды проходил свидетелем по уголовным делам. Адрес, характер, привычки и прочее».

Основные сведения по Жилину передал из полицейских картотек старый знакомый Кирилла из органов. Что-то Кирилл накопал самостоятельно. Наверно, Годзи и сам позабыл половину. Но главное, к бизнесу Кирилла толстяк не имел отношения, в друзьях и знакомых не значился, в социальных сетях не замечен.

Кирилл пользовался его услугами нечасто, но столь долго, что сам удивлялся, как до сих пор не спалился.

– Ну, привет, Годзи. Смотрю, все хорошеешь, пузо на лоб лезет, все заботы мимо, – Кирилл любил позволить себе некоторую фамильярность.

Бросив рядом пиджак, Николай Иванович бухнулся на диванчик, распуская вокруг запашок табака и дешевой туалетной воды. Узкие свинячьи глазки смотрели настороженно, лысый череп в потных разводах блестел. Годзи подхватил салфетку, отер затылок, лоб, толстую короткую шею, скривил рот, показав удивительно ровные и белые зубы.

– Недобрый ты с утра, братуха Кирилл. Пару месяцев не пересекались, мог бы и про житуху спросить для приличия, а ты про жировые излишки.

Он похлопал себя по брюху, оскалился в притворной улыбке.

– Зима на носу, братуха. Ты не в курсе, ваще? Запас это у меня продовольственный, в натуре. Ладно, что у тебя, в чем на этот раз не фортануло?

Кирилл улыбнулся. Наглый толстяк за маской наигранной доброжелательности прячет мстительность, но кто платит – тот и заказывает музыку, и никак иначе. А платил Кирилл весьма прилично, и Годзи знал это. Кирилл включил телефон, нашел фото таблички с названием улицы и номером дома Катерины.

– Есть одно дельце на горизонте. Запоминай адрес, снимешь квартиру во втором подъезде. Этаж желательно с шестого по девятый. Ну или какой попадется.

Кирилл уже представил, как непринужденно сбегает по лестнице и натыкается на Катерину, выходящую из квартиры.

– О! Доброе утро, солнышко! Как я рад встрече! А я вот тут затусил неподалеку. Разреши подвезти.

Он даже увидел ее изогнутые в удивлении брови, вопросительный взгляд и лоб, вдруг покрывшийся испариной.

Толстяк качнул круглой башкой, цыкнул сквозь зубы:

– Интересный ты чел, братуха. А если никто не сдает? И что? В соседнем подъезде тебе кайфовать впадлу?

– Сделай так, чтоб сдали именно в этом. Не мне методы подсказывать, – Кирилл глотнул пива и отер губы, не обращая внимания на собеседника.

В голове всплывали попеременно то Чансуд в ярком бикини, то Катерина в расстегнутом халате. Первая была ближе по духу, и зачем только он в тот день поплыл на рыбалку?

Волну-убийцу в океане они с капитаном практически не заметили, очень уж далеко ушли от берега. Качнуло их, перекатилась волна под кормой, стукнуло в борт, а берег разнесло к чертовой матери. Поломало пальмы, разворотило напрочь отель в шаге от их бунгало, не оставило камня на камне от кафешки, где поедали креветок и любовались закатом. От бунгало – тень на мокром песке.

Кирилл изодрал руки в кровь, разбирая завалы. Надорвал спину, переворачивая забитые песком лодки. Находил посиневших, перебитых и без признаков жизни женщин, покалеченные и раздавленные тела мужчин, порванных, словно тряпичные куклы, детей.

Чансуд среди них не было.

Трупы укладывали на песок плотными рядами, мешков не хватало, опознавать было некому.

На острове паника обвенчалась со страхом. С фонариком, ночью, он заглянул в лицо каждому мертвецу на том пляже. Никогда так остро он не чувствовал запах смерти.

Почти неделю он ходил по срочно возведенным госпиталям, пунктам эвакуации, лагерям временной помощи. Искал свою филиппинку среди сотен стонущих, рыдающих и обезумивших от горя людей. Местный аэропорт размыло. Вертолеты садились на расчищенные от обломков площадки, забирали тяжелораненых. Оставшихся в живых иностранных туристов грузовиками и автобусами отправляли в Бангкок.

Надежды найти Чансуд живой не оставалось, вокруг царила неразбериха, и воспользовавшись ситуацией, Кирилл вернулся в Москву. Опустошенный. Без нее, без любви и надежды.

Был уверен – жизнь кончена.

И вот нашел Катерину. И не может позволить потерять и ее.

– Але! Ты уснул, братуха Кирилл? Короче, аренда эта – игра вдолгую. Но я зацеп понял. Не кипишуйся, за день не решим, за пару недель – попробую.

Кирилл задумался, как-то уж очень долго:

– Даю подсказку. Если поиск затянется, используй план «B» – купи. Сообщи сумму, когда подыщешь вариант, желательно не выше рынка. Я пришлю юриста, поможет с оформлением.

– Что еще?

– Мелочь. У тебя остались контакты в СЭС? Надо отработать один вопрос. Вот адрес. Салон красоты на Московском.

– Закрыть к ебеням?

Кирилл усмехнулся:

– Ну ты гонишь! Скорее, не дать открыться.

Глава 10. Надежда

С утра Надежда застряла в ванной. Шипела, изливаясь в раковину, вода, а она все подсушивала волосы феном. Потом собрала в хвост светлые локоны и укоризненно взглянула в зеркало. Показала изображению язык. Нос ее расстраивал, какая-то картофелина, а не нос. Тьфу. Она облизнула губы и отложила помаду. Мотя в отъезде, и получается, краситься не для кого.

Химию и прочие мази-пудры она не любила, мама с детства вдолбила: красота должна быть естественной. Въелось. А вот муж данную теорию не поддерживал.

Надя надула пухлые щеки и выдохнула, копируя парижский прононс:

– Je vous adore bébé [5]5
  (Фр.) Я обожаю тебя, детка.


[Закрыть].

Звучание фразы понравилось, мягко и «р-р-р» такая протяжная. Сегодня последний семинар по французскому, и надо поторопиться. Она закрыла воду и переместилась на крохотную кухню, где плескались еще запахи бекона и подгоревших тостов. В запасе пять минут на кружку зеленого чая.

«А вот Мотя, – подумалось ей, – попросил бы кофе».

И она бы ему в сотый раз повторила, что кофеин вреден для сосудов. Хотя капучино, чего уж греха таить, и она себе иногда позволяет.

Мотя бы усмехнулся и сказал, что она не права и не стоит уподобляется матери и устанавливать рамки. И они бы снова поругались и не разговаривали, и возможно, что пару дней.

Пропиликал будильник, Надежда ойкнула, достала телефон и отключила режим полета. Вот ведь заучилась, все выходные просидела, обложившись русско-французскими словарями, и не желала никого слышать. Даже Мотю. Сегодня зачет.

На экран вывалилась куча сообщений.

Муж выставил в сети Facebook[6]6
  Упоминаемая здесь и далее социальная сеть Facebook запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.


[Закрыть] фото заснеженных горных пиков, лыжи крест-накрест, небритое лицо, застывшее в счастливой улыбке. Вот селфи на подъемнике, какая-то мымра рядом в желтом комбезе. Зубы белее снега, улыбка сейчас рот порвет, руки раскинула в стороны, как летучая мышь. Мышь, так и есть. Хотя, возможно, клиентка.

На последующих десяти фотографиях все те же горы, и солнце, и снег. Снега много. И Матвей с лыжами и этой девахой.

Черт. Ладно. Она им гордится. Рассказывает маман, какой ее Мотя крутой спортсмен, как лихо входит на склоне в вираж, как умеет прыгать с выкатов и трамплинов, закручиваясь на триста шестьдесят градусов, и ловко, с хлопком приземляться.

Маман ничего не понимает в горнолыжном спорте, морщится и отводит взгляд. И Мотю едва терпит, ворчит, что мужу неплохо бы научиться зарабатывать так же красиво. Но это грустная песня. Такие дела.

Надя вздохнула: это маман не знает, что Матвей уже не в сборной Украины, а гоняет исключительно для поддержки формы, пытаясь продать свое мастерство горнолыжным школам Евросоюза. А ведь когда-то она мечтала, что Матвей выиграет «Европу», а может, и Олимпийские. И тогда она бы утерла нос маман тем, что выбрала крутого парня. И ослепила его славой своих подружек, особенно стерву Мару с ее Пусиком.

Ха, надо же так называть мужа – Пусик, как собачку какую.

Вот только Мотя – мудак, сломался. Вылетел из сборной, переругавшись со всеми, с кем можно и с кем абсолютно нельзя. И даже на тренерскую не взяли. Мотается теперь неприкаянный, гордый и злой. Обиженный на весь мир. В последний раз обещал пристроиться инструктором в Шамони, и она бы поехала к нему во Францию.

Да! Скорее всего, так бы и случилось.

Она улыбнулась, представила себя идущей по центральной улице городка, мимо закрытых еще пабов и баров, справа и слева – горы, снег. Она улыбается солнцу и вежливо раскланивается с туристами, спешащими на подъемник. Она могла бы давать на курорте уроки танцев, ведь три года усердных до пота занятий сальсой не прошли даром.

Да! И у нее есть диплом.

«Который нафиг никому не нужен», – шепнул Мотя с экрана смартфона. Его фотка стояла у нее на заставке. Она показала ему «фак» и перевернула телефон с довольной рожей Матвея.

Тут ей срочно приспичило по-маленькому, и, проклиная Мотю с его мымрой, Надя помчалась в туалет. Вернувшись, взглянула на часы – времени в обрез, но без колец уйти невозможно, день сломается. Она взяла с подоконника два колечка и надела на большой палец розовое с плоским топазом, его привез Мотя из Бельгии. Преподнес как камень просвещения, благоденствия – типа посылает вещие сны и предохраняет от неудач.

Сны Наде не снились, кольцо не сваливалось только с большого пальца, но камень красивый. Оставила, смотрелось неплохо. Позже ей кто-то шепнул, что кольцо на большом – признак принадлежности к секс-меньшинствам, да ей было пофиг. Второе колечко – с голубым сердечком – легко заходило на указательный. Его она прикупила в Москве. Гуляла по старому Арбату и заглянула в «Самоцветы», и вот он – голубой опал, приносящий удачу и финансовое благополучие. Ну так шептали ей продавцы. Только камень попался испорченный, не принес ни денег, ни счастья. Хотя, может, еще не время.

Она вытянула руку, кольца перекликались с разноцветным лаком ногтей. Застегнула на запястье пару браслетов из толстого каучука. Теперь красота. Прям как у той девки, что держит лыжи на Мотиной фотке. Сука. Ну или, может, клиент?

И тут Надя неожиданно вспомнила, что с трудом переносит снег, ее до изжоги доводит холод. Все эти сугробы, поземки, метели, гололедица, пушинки-снежинки и прочая зимняя хренотень. Сколько она себя помнила, лелеяла мечту сбежать из склизкого Питера в Сочи или даже в Крым, листала объявления и присматривала варианты. Мотя все сбил. А теперь…

Не, для нее лучше жара и сальса. И море вдали бьется волной. И бриз. И жирные чайки орут. Вино на столике, ритм барабанов и сальса. Она ступила два шага вдоль кухни, качая бедрами. И-раз, два, три, и-раз, два. Уперлась локтем в окно и в расстройстве присела на стул. Хотя нет, сальса же в прошлом. Для нее уже слишком просто. Неинтересно. Не интригующе. Скучно.

А вот волнующее, страстное и ритмичное фламенко в самый раз. Две последних недели она парит в этом огненном танце. Как она могла позабыть?

Надя глотнула чай, отставила кружку и пошла кругами, выбивая пятками ритм, задевая коленом стул и бодая бедром столешницу: «Тра-та-та, та. Тра-та-та, та».

Она не вспомнила о красном дипломе химика, трех годах аспирантуры и бесконечных курсах переводчиков, фотографии, йоги, фехтования и ораторского искусства, чьи дипломы и свидетельства пылились в шкафу.

А ведь маман плешь в детстве проела, вдалбливая: «Главное в жизни – образование, остальное прилипнет!»

Реальность этого тезиса не подтвердила. Приличную работу – такую, чтоб нравилась и платили достойно, Надя найти не смогла, а возможно, не сильно искала, но обожала соприкасаться с чем-нибудь новым, собирать знания точно в копилку. Ее мозг, как ненасытная машина, сортировал, очищал, заносил и укладывал все эти осознанные и промаркированные элементы нового в свободные полочки памяти.

Нужно-не нужно – неважно, она об этом не парилась, когда-нибудь пригодится. Знания для нее – как еда, как горячее молоко с булочкой, обсыпанной корицей: сытно, вкусно и всегда хочется добавки. Помимо всего, увлекал процесс.

Музыка, например. Она обожала звуки и легко запоминала эти странные знаки – ноты. Умела их читать, правда, исключительно в голове. Возможно, поэтому с ходу определяла разногласие в музыке и детонацию голоса исполнителя.

Или взять языки – в этом плане имелся личный секрет, про который она никому ни полслова, чтобы не выглядеть идиоткой. Но, по сути, там тоже звуки и знаки, и их легко свести вместе, если умеешь.

Надя посмотрела на часы и набрала Мотю на WhatsApp. Гудки. Ну занят, понятно, набирает форму с этой сучкой с искрящимися зубами. Сволочь. Она бы сейчас сказала ему ласковые слова прям на французском.

Она натянула сапоги, накинула желтую куртку в полоску, накрутила на шею шарф с розовыми сердечками. Завершили композицию темные очки, игравшие на контрасте сочных розовых губ и кепи с острым лакированным козырьком.

Выходя, на миг задержалась у узкого зеркала на стене коридора.

«Красотка», – улыбнулась и показала отражению маленький розовый, как у котенка, язык. Зеркало вздрогнуло и отпустило хозяйку с богом.

Уже в лифте заметила пропущенный от Катерины.

«Странно, последний раз созванивались на майских, а когда виделись? – задумалась Надя. – Ну, получается, в декабре, на финальном „Голосе“. Как обычно, у Кати дома. Блин, сколько времени прошло. Однако».

Их объединяла страсть к этому шоу. Когда начинались слепые прослушивания, они сидели, застыв в волнении перед экраном. Пили вино и перемывали косточки участникам. Но только завершался последний поединок, словно забывали о существовании друг друга.

Номер Катерины она набрала, втискиваясь в маршрутку:

– Бонжур, лапуль, только собиралась звонить на днях, а тут ты. Новый сезон на носу, не забыла? У меня записано в ежедневнике, так что не боись, он мне напомнит. Как поживаешь, лапуль, что нового у тебя?

Надя плюхнулась на свободное сиденье. Замелькали пятиэтажки, сонные прохожие на остановках, серый поток машин.

– Чего напомнит? Ну, «Голос» начнется вот-вот, лапуль. Ладно, ты что звонила? Да не болтай, я пропустила сейшен? Ух ты, заучилась я, как обычно. Кто был? Да не верю, и рыжая притащилась, вообще офигеть. Как посидели? Мне тоже подъехать? Не могу сегодня, лапуль, забот гора адская. Завтра и в пятницу я свободна, если буду в адеквате, конечно. Хорошо, хорошо, лапуль, верю в твои сто миллионов, мне достаточно одного. Мой, как обычно, в командировке. Пытается продать свой бесценный опыт, сегодня французским шалавам. Передам, лапуль, даже не сомневайся.

Она подняла голос на полтона, мешал звук тарахтящего двигателя, позади зашушукали две пожилые в очках. Надя прикрыла телефон рукой, повернулась, важно надула щеки.

– Сорри восемь раз, бабули, если что не так, закупорьте ушки. Тампоны есть? Могу одолжить.

Причмокнув губами, Надя вернулась к прерванному разговору.

– Але. Это я соседкам, лапуль, шучу так, злой такой юмор. Да не говори. Жизнь полосами, злая – веселая. Во сколько завтра будешь, лапуль? Ну, давай к шести подскачу, подгребу, подползу, подъеду. Ладушки, до встречи, лапуль. Оревуар.

Надя убрала смартфон.

«Катюнчик молодец, может, уговорю ее на прическу к ноябрьским», – пришла неожиданно мысль. Она улыбнулась: в ноябре у них с Мотей два года совместной жизни. Могли бы отметить, наверно…

– Belle journée aujourd'hui, n'est-ce pas, – сказала Надя громко, нараспев, придерживая звонкую р…

Мужчина с козлиной бородкой спереди обернулся, обдал пивным запашком, и она показала ему маленькие крепкие зубки:

– Хороший денек сегодня, не правда ли, папаша?

– Вы за билет не передали.

– Да ты гонишь. Ну блин.

Надя расстегнула сумку. Вот она, жесткая и нелепая обыденность. Достала расшитый бисером кошелек. За билет, да фигня-вопрос. Так: проездной на метро, пластинка жвачки, презерватив, ожидающий своего счастья, мелочь, мятная конфетка. Она высыпала монеты на ладонь. М-да.

– Le manque d'argent n'est pas encore la pauvreté.

Мужчина с бородкой довольно икнул.

– Красиво, еще помню на французском «месье, се неспа септ жур», – он развернулся, положил локоть на спинку, ему явно хотелось поговорить. – Но сегодня не подаем, платить надо, товарищ водитель нервничает.

Смуглый парень за рулем маршрутки озабоченно взглянул в зеркало заднего вида.

– Отсутствие денег не означает бедность, это французский, – огрызнулась Надя. – И не дышите на меня. На Сбер ему можно скинуть? Ну нет у меня налички.

Пожилые в очках радостно зашушукались, Козлиная борода расплылся в улыбке:

– Молодые да ранние, вся жизнь на эмоциях, без денег и будущего. Можно и на Сбер. Номер продиктовать?

Под потолком кабины водителя болталась картонка с кривыми цифрами телефона.

– Сама вижу, спасибо.

Надя открыла приложение банка на смартфоне. Баланс – двести рублей.

«Фу, – отлегло у нее от сердца, – хватает. Вот клуша, чуть не забыла, что курсы оплачены картой. Вуаля, – она нажала „отправить“. – А зато в „Ленту“ ехать не надо, ха, денег-то нет».

Она затихла и уткнулась в окно. Небо показалось безгранично голубым, а солнце ярким и радостным.

Глава 11. Дом с бассейном

Погода в воскресенье испортилась. Солнце скакало промеж серых облаков, выныривая на секунды и давая понять, что еще способно светить.

Мара поежилась от порыва холодного ветра.

Дали старт, и лодки, вздувая паруса, понеслись вперед, разбивая волну. Будто сквозняком тянуло от южного берега, и поначалу без рывков, несильно, около двенадцати метров в секунду, лодки шли под полными парусами с небольшим креном на подветренный борт.

Мара вспомнила, что Южный ветер в Невской губе всегда чреват неожиданными сильными шквалами, и мысленно пожелала яхтсменам удачи. Она потягивала кофе на открытой террасе яхт-клуба и уныло смотрела на удаляющиеся паруса. Старт она пропустила.

Да, это гонка сезона, да, на «Приз закрытия навигации». Ответственное соревнование – да и черт с ним.

В голове шумело, глаза слипались, и угнетала нарастающая тревога то ли за себя, то ли за Жанну, что убежала, ничего не сказав.

Мара вновь набрала ее номер: «Абонент не абонент».

Рыжая не отвечала. Вот интересно, что за двери ей открыла Катерина. Реакция-то неоднозначная. Во что они все влипли, какая-то мистическая подстава.

Мозг отказывался делать какие-либо предположения, рисовал исключительно одну и ту же картинку – светлую палату госпиталя на острове Сент-Китс, диванчик голубого сукна возле окна, мигающий монитор. Даже влиятельный муж с голой задницей, будто извинившись, отступил на второй план.

Да и черт бы с ней, с рыжей. Тут у самой полный аут.

«С другой стороны, – размышляла Мара, глядя на мелкую рябь воды, – три года – срок приличный, может быть, и не дергаться, забыть и не париться. Поставить напоминалку в телефон: не ходить в кругосветку в такое-то лето такого года, всего и делов. Только почему же так тошно и в затылке стреляет тревогой?»

Частично она винила в этом сухое вино.

Солнце высветило качающийся на темной волне швертбот.

Вода. Ее любимая стихия.

Впервые на большую воду ее взял отец. Тот увлекся гонками, выйдя в отставку. Поначалу он долгое время ходил на рыбалку с друзьями, своей лодки не держал. Потом его пригласили прокатиться на любительскую регату, прибрежную. Вот тогда его затянуло.

Через пару лет отец взял ее на борт. Она надолго запомнила тот день. Стояла жара, солнце высвечивало глубину моря, мохнатые облака бороздили синеву неба, и, вжавшись во влажную скамейку, она восхищенно наблюдала, как в брызгах замирает за бортом отец. Смотрела на стреляющие по ветру паруса, на летящие по волне кораблики.

Ей не просто понравилось – привело в настоящий экстаз. Она потом сравнивала то чувство с оргазмом.

К следующим выходным решила заняться парусным спортом всерьез, взяла обучающий курс по совету отца.

Позже ей кто-то рассказывал, что яхтинг как неизлечимая болезнь, заражаешься после первого неосторожного прикосновения. Потом она пришла к мысли, что так говорят каждый, прилипший к адреналиновому хобби.

Два года назад на переходе через Атлантику пропал отец. Случайность или оплошность, сложно сказать. Смыло во время шторма. Трагедия ее потрясла и закалила одновременно. Мать в слезах умоляла бросить яхтинг, остаться на берегу, но Мара была глуха.

Теперь нет и мамы. И самой пришла «черная метка».

Мара глотнула кофе. Воскресенье, ветер гудел в густых еще кронах, нес запах рыбы, тины и влажности. Голос толстого доктора с южного острова мягко шепнул прямо в ухо:

– У вас осложненный перелом позвоночника. Мы такие называем «взрывной». Парализация на всю жизнь. А вы что хотели, это не шутки.

Затошнило, руки ослабли, затряслись, и, едва не расплескав кофе, она поставила кружку на стол. Стало вдруг холодно. Мара втянула плечи, подобрала на груди плед, услужливо принесенный официантом. Впервые ее охватила смесь страха от белого судна с одиноко торчащей реей. Неужели оставшуюся жизнь ей придется провести в инвалидном кресле?

Ходить под себя и вдыхать запах собственной мочи и опрелости вместо ароматного аккорда водяной лилии, ириса и туберозы из коллекции парфюмера Клайва Кристиана. Кушать с ложечки, причем какое-нибудь дерьмо, сваренное на скорую руку черномазой сиделкой. И это вместо лангустов и обожаемых ею куропаток. Бл#ь.

Мара не заметила, как выругалась. Обернулся проходивший мимо официант.

– У вас все хорошо?

Хотела она сказать, что просто офуеть как хорошо. Ее распирало от гнева. Страх еще оставался, но гнев заливал изжогой за несправедливый поворот судьбы. За что такая подстава?

Кто будет за ней ухаживать – старая негритянка на чужом острове? Или ее перевезут в Россию? Муж к тому времени загремит на десятку, в наследство она не вписана, своих запасов не хватит и на год. Вот так непруха.

А мальчики?

Мара охнула. Низ живота похолодел, скрутился в испуге. Все эти Николаи, Григории, Стасики, Максики, Андреи. С прокаченными задницами и хваткими сильными руками, с поцелуями до одурения и умением дать женщине кончить, с чередующимися заходами на полночи. С «козьей ножкой» травы на балконе. Ничего же не будет.

Белая простыня и дай бог, телек на стенке. Сука судьба.

Она длинно выдохнула, захотелось хорошего коньяка. Сразу много, прям из горла, как раньше на вечеринках в далекие молодые годы. Но решила подождать до вечера. Уже знала, что делать. Взяла телефон, отложила на стул плед и спустилась на пирс к швертботу. Сфотографировала лодку с трех ракурсов.

Зашла на корму и, дождавшись проблеска в небесах, камерой на смартфоне зафиксировала по очереди румпель, гик, мачту и прочие части. Вернулась за столик, щелкнула пальцем бармену, попросила еще один кофе. Кликнула на экране айфона иконку «Авито» и нажала «Подать объявление». Принялась заполнять всплывающие строчки.

* * *

Надя влетела в прихожую ветром, обдала Катерину свежестью вечера, припала влажной щекой, кепи сползло на затылок.

– Катюнчик, bonsoir, ma chère! Сomment allez-vous[7]7
  (Фр.) добрый вечер, моя дорогая! Как у тебя дела.


[Закрыть], лапуля моя.

– Господи, – удивилась Катерина, сжимая ее пухлые ладони.

Розовое кольцо с топазом на большом пальце напоминало что-то восточное.

– Теперь и французский, полиглот ты наш ненасытный. Ну проходи.

«Сколько языков влезло ей в голову, – мелькнуло на миг у Катерины, – хоть один доведет когда-нибудь до ума?»

В школе Надя зубрила английский до помутнения, путала времена и с трудом управлялась с переводом. Мать ее, женщина строгая, большой начальник по тем временам, осознав глубину падения дочери, наняла репетитора.

Катерина, как и все в классе, Наде завидовала – препод стоил серьезных денег. Надиной маме он стоил телефонного звонка. Катерина и Жанна с удовольствием переписывали у Нади готовые переводы, Мара фыркала и взывала к совести. Когда добавили немецкий, Надя, как муха, увязла в густоте произношения.

Второй репетитор трудился переводчиком при посольстве, что не могло не сказаться на прогрессе Надюхи в плане текстов.

Девочки не замедлили воспользоваться открывшимся шансом, тут и Мара рта не раскрыла – немецкий ненавидела. Экзамены по двум языкам Надежда сдала на «отлично», но вот говорить ни на одном толком не научилась.

Катерина улыбнулась, припомнив, что вроде никто из них, кроме Мары, отучившейся в Лондоне, так и не освоил английского. Зато потом, во время их милых встреч, Надежда, что училась в тот момент в аспирантуре, шокировала девочек бурным потоком шипяще-бурлящего чешского. На изумленный вопрос Марины – зачем, собственно говоря – Надя выдала изумительное:

– Сделала ДНК-тест, лапуль. Во мне пять процентов чешкой крови. Девочки мои, ну правда, хочу прочувствовать корни.

На что Мара, укатываясь от смеха, спросила в свою очередь Жанну, не листает ли та на досуге разговорник на идиш – ей как еврейке пора приобщиться к культуре предков. Китайский и арабский прошли у Надежды в виде хобби, сработала привычка постоянно учиться. Но вот французский – это занятно. И красиво. Катерина отметила яркость произношения.

– Я тебе говорю, лапуль, Мотю купят во Франции, и я сразу свалю.

Надя впорхнула на кухню. Несмотря на пышность тела, двигалась она грациозно.

– Придется жить в Шамони, слыхала про такую деревню, лапуль? Ну или рядом, где поселюсь, пофиг. Красотища там, горы, солнце и сосны. И снега до черта, как Мотя пишет. Даже стихи есть про это место, Мотя прислал.

Она достала мобильник, что-то там увлеченно пролистала:

– Сейчас найду, моя дорогая. Моментик… момент… все шлет и шлет, дурачок… думает, я должна заучить наизусть, но приятно. Ага, вот.

Продекламировала с выражением хорошо поставленным голосом:

 
– Шамони ты мое, Шамони,
На вершины свои позови.
И пускай они непохожи
На уклон среднерусской гряды,
Заклинаю, меня не гони,
 Шамони ты мое, Шамони.
 

Катерина рассмеялась:

– Да, Надюш, Матвей твой далек от поэзии, как я от Олимпийских игр. Стихи называются «Шаганэ ты моя, Шаганэ». Есенин. Персидский цикл.

Есенина Катерина заучила от корки до корки со времен школы. Да и не только его.

Надежда махнула рукой:

– Да и пофиг, лапуль, чеснослово.

Поводила носиком, прислушиваясь к аромату лаванды, душицы, терпкого кофе и чего-то неуловимого, травяного, знакомого. Джо Дассен мурлыкал из комнаты.

 
Если б не было тебя,
Скажи, зачем тогда мне жить?
 

Надя неожиданно подхватила Катерину за талию, закружила, напевая, попадая в слова и ритм:

 
– Et si tu n'existais pas[8]8
  (Фр.) Если б не было тебя


[Закрыть]
J'essaierais d'inventer l'amour[9]9
  (Фр.) Я бы выдумал себе любовь


[Закрыть]
Comme un peintre qui voit sous ses doigts[10]10
  (Фр.) Как художник, создавший пейзаж


[Закрыть]
Naitre les couleurs du jour[11]11
  (Фр.) Любуется им вновь и вновь


[Закрыть]…
 

– Вот тебя понесло, – рассмеялась Катерина, аккуратно снимая пухлые и цепкие ладони Надежды со своей талии, – ты будто уже курнула.

Про покуры Надежды не знал только ленивый, она же считала это великой своей тайной.

– Да можно и дунуть, лапуля моя, только травы с собой нет, а вообще, – Надя присела на стул, достала пачку «Glamour» и выщелкнула тонкую сигарету. – Я обожаю Дассена. А ты знаешь, лапуль, для него эту песню написал Тото Кутуньо. Он тогда совсем молодым был, Тото. Неизвестным почти, и пел в группе «Альбатрос». И тут ему Джо звонит из Парижа. Представляешь, лапуль? Сам Дассен позвонил.

Надя села на стул и сделала вид, что берет телефонную трубку:

– Але, Тото? Как поживаешь, это Джо беспокоит, который Дассен, слыхал? Есть для меня новая песня?

Они рассмеялись одновременно. Надя сделала задумчивое лицо:

– Но самое прикольное, что мелодию Кутуньо забрал из своей же песни «Oasis». Написанной аж в 75-м. Музыка вечна, лапуль.

– И ты неплохо ее поешь, кстати, – Катерина присела напротив. То, что Надя разбиралась в музыке, ее ни капли не удивило, девочка-вундеркинд, по сути. Чего только не умеет – и петь, и языки, и химик. Она гордилась Надеждой. Когда смотрели шоу «Голос», Надя буквально с первых куплетов угадывала, кто повернется к исполнителю первым.

– Хочешь, кури, я форточку открою.

Но Надя передумала, затолкала сигарету обратно:

– Не, не буду, лапуль. Так хорошо у тебя пахнет, прям как в деревне – мята, полынь.

Надя улыбнулась, откинулась на стул, завела руки за спинку:

– Эх, деревню вспоминаю, в баню хочется. А в городе не люблю бани. Вот не то. И без дров, и аромата нет особого, банного, да и дорого – жуть.

Катерина молчала, дожидаясь, когда иссякнет фонтан красноречия. Надя прикрыла ладошкой рот:

– Pardonne, лапуль. Расскажи, где и за что выдают у тебя миллион?

Катерина ни капли не сомневалась, что Надя от погружения не откажется. Она обожала все неизведанное. Другое дело, когда иссекала тяга, Наде преспокойно бросала ненужное уже увлечение и переключалось на новое.

Услышав про открывшиеся возможности, Надежда умоляла, требовала, настаивала раскрыть тайну Марины и Жанны, выклянчивала, словно цыганка на площади, обещала позолотить ручку и бесплатно перевести каталог услуг на французский в открывающимся салоне красоты.

Катерина осталась непреклонна:

– Это как исповедь, Надь. Встретимся, и уверена, каждая из девочек расскажет сама. Как раньше. Помнишь наш ресторанчик?

Тогда они еще делились сокровенным. Не всем, конечно.

Надя, например, так и не рассказала, почему мать разошлась с отцом-химиком.

Мара тогда шутила:

– Нахимичил себе папашка молодуху, проплешина в голову – бес в ребро.

Надежда в ответ поджимала пухлые губки и добавляла с гордостью: – Ну и пусть живет отдельно. Зато любит дочь и не бросает в учебе. Предзащиту в аспирантуре Надя не осилила, тому была горестная причина, умер отец. И «продать задорого» красный диплом универа химическому концерну не сложилось.

«За такие копейки, – возмущалась Надя, – пусть ищут Буратино в стране дураков».

«Будто притягивает неудачи», – подумала вдруг Катерина, вглядываясь в зализанный хвост Надежды.

Блондинка, основная стихия – вода, направление – север. Врожденное спокойствие – вот это точно не про Надю, та еще егоза. Мягкость характера – прикрытие, обманка, в душе блонды сильны и воинственны, северная наследственность оставляет след.