Читать книгу "Дьявольский полдник. Петербургская пьеса"

П а ш к а. Пример?

Й о г а н. Обезьянку п-помнишь мою?

П а ш к а. Ну?

Й о г а н. На днях околела. Я ее воскресил.

П а ш к а. Ну?

Й о г а н. Не нукай, не запряг. А утром снова п-подохла.

К а т я. Лекарство проверил?

Й о г а н. Еще на Большой земле. То ли кто-то ее «отравливал», как тут говорят. То ли…

П а ш к а. Что – «то ли»?

Й о г а н. А то. Ерунда все это. (Чихает.) Все эти наши судороги. (Берет чайник и встает.) Где тут ручей, я забыл.

К а т я. Все же изъяснитесь, сударь.

Й о г а н. Нам, дорогая пани Алекса, нечувствительно внушают, что терпение имеет свойство лопаться. И если продолжать в том же духе, то вообще можно жизни решится.

П а ш к а. А, так вы просто трусить изволите? А я-то все в толк не возьму, откуда такое красноречие.

Й о г а н. Командор… Продолжал бы лучше свои волтижации. (К а т е.) С п-прошлым шутки плохи, паненка. Сама знаешь, как оно бьет по особо н-настырным.

К а т я (сухо). Не знаю. Крис прав. Если хочешь свалить, то так и скажи. За жизнь он свою испугался.

Й о г а н. Да не за «свою»! А за твою!

К а т я. Да я как-нибудь сама позабочусь!

Й о г а н. Как Рита Симанович? Которая над тобой венец держала? Потащила твоя Рита на практику в Мадрид противочумную сыворотку! Не терпелось ей, видишь ли, добро сотворить. Как твоему неистовому Алдонину. Кураторы даже охнуть не успели. Была поймана инквизицией, допрошена и тут же сожжена на главной площади в качестве ведьмы и колдуньи. П-продолжать?

К а т я (вскакивает). Что ты сказал?

Й о г а н. Что я сказал… Пилот, который с Бородина уходил… Он курсом старше, у них практика позже началась… Он и сказал.

К а т я. Ритка? Не может быть…

Й о г а н. Прости, не хотел тебя расстраивать.

К а т я. Ритка, бедная… Ты врешь! Ты специально! Я тебе не верю! (К а т я отворачивается, потом медленно идет к шалашу.) Ты врешь… Скажи же, что ты врешь…

П а ш к а. Ну и дурак же ты, Йоги… Не так надо было. Взял и брякнул. (К а т я прячется в шалаше.)

Й о г а н. Я никогда не вру, понятно? А как мне еще с вами, романтиками? Вас же ничем не проймешь! Зло, понимаете ли, должно быть наказано. Черт бы вас всех побрал! Ты, что ли, не знаешь про Мориса Д-дюпона, дружка твоего из Нанта, специалиста… по войнам двадцатого века? (В сторону шалаша.) Слышь, Алекса? Бегали они за неким невзрачным австрийским солдатиком по фамилии Шикльгрубер. Только в той п-проклятой атаке под Ипром неведомые силы взяли, да и спасли будущего, понимаешь, фюрера. А те ребята из Сорбонны и Кембриджа траванулись горчичным газом, причем – все до единого… И никто из них не вернулся. П-продолжать?

П а ш к а. Это все хрестоматия. Они не знали про Полдник.

Й о г а н (вскакивает и начинает ходить вокруг костра). Все они знали. И про то, что время д-дискретно, и про то, что эти самые прорехи, по легенде… Я подчеркиваю – по легенде! Что во время их появления можно менять Историю. Спасать миллионы людей…

П а ш к а. Дискретные пятна доказаны!

Й о г а н. Теоретически! А на практике любое вторжение в историю выходит боком! Сколько уже ученых погибло! Нет, они все лезут и лезут… Лезут и лезут!

П а ш к а (зло). Как будто я тут не в теме. Как будто я тут первокурсник, а ты – препод занудный по Основам перемещений.

Й о г а н (в сторону шалаша). «Препод»… Алекса, а знаешь, почему американцы назвали дыры во времени «Файф-о-клок сатаны»? А наши потом перевели как «Дьявольский полдник»?

П а ш к а. Ну поделись, поделись, теоретик.

Й о г а н (подходя к шалашу, изредка прислушиваясь). Так вот: Пол Ньюман, репортер «Нью-Йорк Таймс», брал интервью у президента К-кеннеди как раз во время вечернего чая. И предупредил его о будущем покушении в Далласе. Поскольку был не совсем репортером, а, скажем так, стажером Института мировой истории по двадцатому веку. Гарри Чинзано из Гарварда, специальность – мафиозные структуры Италии, США и России. Не слышали?

П а ш к а. Было что-то…

Й о г а н. К-кеннеди тогда только рассмеялся. А после трепанул своему пресс-секретарю, что, мол, пил чай с самим дьяволом. Оттуда и пошло. Поскольку через два дня президенту США разнесли череп в Далласе. А бедняга Чинзано так и не вернулся в родное тысячелетие. Пятое, если не ошибаюсь, от Рождества Христова. Говорят, сгинул в пыточных камерах Гуантанамо.

П а ш к а. Ну и что?

Й о г ан. Да так, ничего… Обидно.

К а т я (из шалаша, глухо). Чего тебе обидно?

Й о г а н. Концы в этой глуши отдать обидно, когда в наше время человечество уже достигло фактического бессмертия.

П а ш к а. Если ты про себя, то не велика обида.

Й о г а н. Что-с?

П а ш к а. Обида – это если ты за всю свою вечную жизнь не сделаешь ничего, кроме пары тощих брошюр по гоголеведению.

Й о г а н. Ну п-продолжай, п-продолжай…

П а ш к а. А мог бы… Совершить всего один поступок и… вечность эту свою целиком оправдать.

Й о г а н. Так, интересно… И что же это за п-поступок?

П а ш к а. Например, уберечь от печки второй том «Мертвых душ». И спасти любимого автора от безумия.

Й о г а н. Да ладно. Все наши психиатры твердят в один голос: с глузда он не сбивался. То была тяжелая форма депрессии. Просто он п-понял, что случилась т-творческая неудача. Второй том его и убил.

П а ш к а. А ты читал?

Й о г а н. Сохранились отрывки! Он истязал себя… Насиловал, мучал, заставлял писать. А потом понял, что ошибся в самой идее.

П а ш к а. Много ты знаешь… «Понял»! За одну его сожженную страницу можно смело отдать все ваши тысячелетние умствования. Ладно, господа биографы, на такой поступок вы не способны. Ну так предложите же хоть что-нибудь!

Й о г а н (яростно глядя на П а ш к у, упирая руки в бока). Хорошо… Хорошо! Вот что я п-предлагаю. Я п-предлагаю прекратить дешевое пижонство и тихо вернуться к нашим скромным курсовым работам. Я п-предлагаю просто наблюдать и фиксировать факты. К-каждому по своей теме. И вовремя отправить в деканат отчеты по практике… я п-предлагаю! Крис, ну признайся же, наконец, и нам, и себе: П-полдник – это легенда. Ни один наш опыт результата не дал. А ты все, как та баба…

П а ш к а. Какая еще баба?

Й о г а н. «Скачет баба и задом, и передом, а дело идет своим чередом».

П а ш к а. Алекса, ну вот что ты на это скажешь? Ну ведь опять чертова демагогия!

К а т я (выбираясь из шалаша, переодетая в блузку и джинсы). Говорила и говорю: надо продолжать, несмотря ни на что.

Й о г а н. Ну, не знаю. (Плюет, садится на бревно, ломает ветки.)

П а ш к а. Зато я знаю. И перестаю вас понимать, коллега. К своему удивлению, я слышу от вас не деловые предложения, а панические заклинания.

Й о г а н. Крис, ты авантюрист. Ты снова прешь своей бараньей башкой на тысячелетние завалы. Ты не признаешь факты! Ладно, сам… Ты жену молодую под удар ставишь! (С остервенением ломает ветки.)

П а ш к а. А ты? Даже если Полдник продлится всего неделю. Всего день! Всего час! Надо же пробовать! А не витийствовать тут…

Й о г а н. Крис, ты не спасешь его! К тридцать седьмому году Пушкин был полный «банкрут»! Он исписался, на нем долгу было четыреста тысяч царскими! Это же была форма самоубийства… д-доказано же.

К а т я. Кем это доказано? Никем это не доказано. А вот просто так, без науки… Без умничанья… Тебе его не жалко? Не как великого поэта, а как… человека? Просто вот не жалко, нет? Четверо детей… Не пишется… Ложки в ломбард сдает… «История Пугачева» валяется в лавке, не берут… От «Современника», последней надежды, одни убытки. Еще и подлец этот завелся… Крис, да зачем ему все это? (Й о г а н у.) Чайник давай, балда, я сама схожу.

П а ш к а. Смерть Пушкина – не самоубийство, а трагический исход. Но… самоубийц тоже надо спасать. Пойми, теоретик: готовится небывалая в истории подлость. А ты сидишь на бревнышке и философствуешь. Тюлень ты…

Й о г а н. Вообще-то я работаю. А ты чай не будешь, нет? (Молчание. Внезапно Й о г а н с силой бросает сломанную ветку в кострище.) А сколько было п-подлостей от сотворения мира, ты не считал? Сколько было войн, эпидемий, убийств? Вперед, человечество! То есть назад, в Прошлое, на борьбу со злом! А еще лучше – смотаемся сразу в рай и отнимем у Евы яблочко! Тогда вообще ничего не будет. Кстати, и нас не будет.

К а т я. Съездить, конечно, можно. Но я как женщина категорически заявляю: яблоко она все равно слопает.

Й о г а н. Вот! П-природу не обманешь. Тем более – женскую. А ты хочешь вывести все зло под корень. Одним ударом!

П а ш к а. Не я, а современная наука!

Й о г а н. Хорошо, зайдем с другого бока. История движется противоречиями, это аксиома…

П а ш к а. Промыслом Божиим она движется…

Й о г а н. …А п-противоречия невозможны без зла. Устраняя оное, ты вообще рискуешь обрушить мироздание. Рок, Судьба, П-провидение, Фатум, Мировая Воля – называй, как тебе понятней – короче, некая вселенская разумная сущность это п-понимает и никогда не допустит твоего вторжения – ни злого, ни доброго. Ни в мелком, ни в крупном… Так не суйся ты, куда не просят!

П а ш к а. Слышь, а, может, ты просто стукачей испугался? (Молчание, слышно только гневное сопение Йогана.)

Й о г а н. Кто это испугался? Я испугался?

П а ш к а. Ты, ты…

Й о г а н. Стукачей?

П а ш к а. Их самых.

Й о г а н. Тогда п-послушай, дорогой мой смельчак. Был такой русский физик – Игорь Николаев. Он еще в двадцатом веке доказал, что в П-прошлом ничего изменить нельзя. Вообще. Что П-принцип необратимости – это такой же объективный закон природы, как закон всемирного тяготения.

П а ш к а. И все-то ты знаешь. Зачем же тогда ты полез в нашу авантюру?

Й о г а н. А интересно. Для тебя устранение б-барона Дантеса всегда было красивым нравственным подвигом. Во имя Добра. И Алексы. А для меня, не п-побоюсь этого слова – это было захватывающим экспериментом. Во имя Знания. И потом… (Чихает.) Генезис Дьявольского полдника – это, знаете ли, тянет на нобелевку.

К а т я. Трепач ты, Йоги, спасу нет! Пошла я.

Й о г а н. Погоди, задержись. Да, я трепач. А чем мне п-потом кормить наших с тобой детей? Я – не твой Алдонин, баран упертый. И п-психованный. Я – основательный и перспективный. И если хочешь знать, я вообще из-за тебя встрял в эту аферу.

К а т я. Из-за меня?

Й о г а н. Надо же было спасать тебя от этого хулигана. И идей его завиральных. Ты же его все равно бросишь и уйдешь ко мне.

П а ш к а. Слушай, заткнись ты уже со своими глупостями… Либо сваливай, либо дело говори.

Й о г а н. Я п-подумал: как же можно понравиться такой красотке? Как отбить ее от фронтмена всего нашего курса? Да что там – всего института. Ну, ясен п-перец – надо выручить из беды ее любимого поэта.

К а т я. Ах, вот так вот…

Й о г а н. Ну, как-то так… (Молчание.) Ладно, черт с вами. Романтики… Есть одна мыслишка. Но только п-последняя, понятно?

П а ш к а. О, как вывернул, ветроплюй. Пока прощаю. (Молчание.) Ну, колись давай, алкаш чесоточный!

Й о г а н. Пусть Алекса, с ее баснословной памятью, сначала процитирует известную дневниковую запись от 1834 года. Здесь очень важны даты и детали.

А л е к с а. Ну, «26-го января». Ну, «Барон Дантес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет.»

Й о г а н. Пушкин не знал, а мы-то – знаем. Геккерны пересекли границу в октябре тридцать третьего. На пароходе «Николай Первый». Так?

П а ш к а. Ну так. Мещерский готовился встретить их в Кронштадте. Мы с тобой планировались на подстраховке. Один – там, другой – здесь. В чем мыслишка-то?

Й о г а н. Если начать мой опыт прямо сейчас, то мы получим окончательное доказательство П-полдника – или его отсутствия – примерно к концу сентября. Тогда есть смысл попробовать… Тогда мы, возможно, и успеем. (К а т е.) Но мне, пани лекарка, потребуется ваш универсальный п-прибор. Слушайте все сюда. (Троица сдвигает головы, и о чем дальше говорит Й о г а н, становится не слышно. На сцене темнеет. Под звуки титульной песни на заднике проплывают гравюры с видами пушкинского Петербурга. Появляется портрет самого Поэта. Звучит Полуденный выстрел. Сцена освещается.)

П а ш к а. Зерно есть. И дело доброе. Пробуй. А я пока навещу подонка Валенюка. И никакая Воля мне тут не помешает. Ты, Алекса, будешь на связи.

Й о г а н. Раньше бы сказали – на стреме.

П а ш к а. Последишь, чтобы лишние не мешали. Если что, шепнешь «атас» по аварийному каналу. И вот если получится, тогда вплотную займемся Дантесом.

Й о г а н. Откуда она следить-то будет? Старая паучиха вечно дома сидит.

К а т я. Знатные дамы присылают за ней кареты. Меня она с собой не берет. Я дам знать.

Сцена пятая
в которой практиканты решительно вмешиваются в ход событий

Комната К а т и. Полумрак. Хозяйка склонилась над небольшим туалетным столиком. На нем – маленький светящийся кристалл, большая стеклянная банка и жестяной таз. Поворот кристалла и в комнате вспыхивает свет, возникает голографическое изображение спальни Валенюка. Она в страшном беспорядке и запустении. Застарелый табачный дым, пыль, канделябры с оплывшими свечами, пустые бутылки, грязная посуда. Распахнутый шкаф с грудой белья. Штора на окне висит на одной прищепке. Повсюду вавилоны книг и измятые бумаги. Сам хозяин в сюртуке, панталонах и в одном ботинке лежит на смятой и грязной постели. Другой ботинок венчает на столе стопку журналов. Рядом валяется перевернутый и помятый цилиндр. Со скрипом открывается дверь и в комнате появляется согбенная старуха Кирхгоф. Ее лицо скрыто вуалью. Тряся головой, гадалка с презрением озирается и, стуча палкой, идет прямо к постели Валенюка. Мгновение постояв рядом, тыкает палкой в спящего.

В а л е н ю к (пересохшим ртом). М-м-м-м… Пи-и-ить… Смерти… жажду.

К и р х г о ф. Смерть пришоль.

В а л е н ю к. Нет…

К и р х г о ф. Да. (Тыкает палкой.)

В а л е н ю к. Нет… уйди. (Вяло отмахивается.)

К и р х г о ф. Да. (Тыкает палкой.)

В а л е н ю к. Петрушка, пошел вон, булыга проклятый…

Старуха придвигается вплотную к В а л е н ю к у, поднимает вуаль и склоняется над лицом литератора.

К и р х г о ф (зловеще). Тфой смерть пришоль. Зри!

В а л е н ю к открывает глаза и издает вопль ужаса, не в силах пошевелиться.

В а л е н ю к. А-а-ааааа! Не-е-ет!

К и р х г о ф. Й-а-а!

В а л е н ю к. Изыди! Сгинь! Чур меня, чур… (Зажмуривается и натягивает на лицо одеяло. Трясущейся рукой старуха стаскивает его.)

К и р х г о ф. Ты есть покойник! Ты был… умер!

В а л е н ю к. А-а-ааа!

К и р х г о ф. Покайся! (Тыкает палкой. В а л е н ю к крутится под одеялом, пытаясь увернуться.) Покайся! В смертных грехах своих покайся!

В а л е н ю к. Грешен! Господипомилуйгосподипомилуй… господ-е-е-е!

К и р х г о ф. Вижу! Все вижу! Дом казенный, стражники, юдоль мрачная, смрадная… (В а л е н ю к отползает, садится в кровати, спиной прижимается к стене, на которой криво висит гравюра с портрета Пушкина.) Гореть тебье в аду!

В а л е н ю к (в ужасе). Гадалка! Колдунья!

К и р х г о ф. Гореть! Провижу! Геенна огненна, пропасть бездонна… (Взвизгнув.) Вельзевул! Пожрет тебья навеки, провижу! Корчи твои в пасти его – зрю!

В а л е н ю к (вопит). Да в чем же грех мой, матушка?

К и р х г о ф (хватая со стола газету «Северный Меркурий», потрясая им перед литератором). Не ты ли сии клеветы воздвигаль? Не ты ли?

В а л е н ю к. Аз… есмь. Заставили, видит бог… Принудили… Смилуйся!

К и р х г о ф. Иуда подлая, verfluechter Verraeter! (Подлый предатель! – нем. яз.) А кто сей пасквиль намараль? (Читает с немецким акцентом, путая ударения.) «Один известный поэт был не весьма пригож собою, отчего все женщины не совсем его жаловАли: он имель большие серые глаза, рот, занимавший все пространство от одного уха до другого, отвислые губы, длинный нос, загнутый книзу, и рыжеватые бакенбарты… Голос его ближе походиль на скрып немазанных колес… Однако ж вопреки своей наружности он влюблялся во всех женщин…»

В а л е н ю к. Бес попутал!

К и р х г о ф (берет со стола «Северную пчелу»). А сие? «Этот стихотворец служит более усердно Бахусу и Плутусу, чем Музам… в своих стихах он не обнаружиль ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины. Он бросает рифмами во все священное, чванИтся перед чернью вольнодумством, а тИшком ползает у ног сильных, чтобы позволили ему нарядиться в шитый кафтан». Что это есть такое? Это есть про Пушкин? Фарисей! Доноситель! Сколько тебе заплатиль?

В а л е н ю к. Виновен! Токмо из скудости, нищеты беспредельной…

К и р х г о ф. Кто платиль?

В а л е н ю к. Фаддей! Булгарин, Фаддей… Венедиктович! Я не хотел, видит бог! (Крестится.)

К и р х г о ф. Фуй! (Взмахивает палкой.) Не надо божба! Не помогайт! Все вижу, все… Смола кипяща, зловонна… Черти в глотку лить! На крЮки вешать тебья… за ребро! …Кто Телушкин заказать?

В а л е н ю к. Пантелеев, купец!

К и р х г о ф. Зачем?

В а л е н ю к. Не ведаю, клянусь…

К и р х г о ф. А гонорарий? Почем рядились?

В а л е н ю к. По три рубли строчка…

К и р х г о ф. Verdammt! So billig… (Проклятье! Так дешево… – нем. яз). Гореть тебе в преисподней, плут и бездельник. Ежели от подлости своей не отступишься… Ужо тебе! Прокляну! (Снова вздымает палку.)

В а л е н ю к (путаясь в простынях, сползает с кровати к ногам старухи). Отженюсь… Христом богом, не стану… Землю есть буду…

К и р х г о ф. Задаток вернешь и в церковь, подлец, в церковь! На колени, писака гнилая! Вижу: ежели отмолишь грех, быть тебе прощенным… Ежели наново в дело гнусное встрянешь – лопнут глаза твои, отсохнет язык твой и струпьями тело пойдет… Так вижу я, да сбудется! И дух свой в выгребной канаве испустишь, и черти унесут, и род людской из памяти извергнет! Аминь!

В а л е н ю к. Землю есть… буду. Тетенька, не выдавай! (Рыдания переходят в тихий вой.)

К и р х г о ф. Дух Астрала вызываю я из тьмы кромешной! Явись и вразуми сего грешника!

К а т я (в своей комнате стучит в таз и воет в банку над кристаллом). У-у-уууу… У-уууууу… У-а-ха-ха-ха!

Старуха отворачивается, едва сдерживая смех.

В а л е н ю к (бегло крестится, с ужасом оглядываясь по сторонам). Спаси и сохрани! Господь Вседержитель! Господипомилуйгосподпомилуйгосподипомилуй…

К а т я (мощным загробным голосом, заполняющим всю валенюковскую спальню). Огонь, Воздух, Вода и Земля! Все силы стихии! К вам взываю я, великая богиня Селестия!

В а л е н ю к. Не надо взывать! Не надо!

К а т я. Жаба гигантская, да пожрет предателя! Големы тьмы, да разорвут пасквилянта, изветы на невинные души возводящего!

К и р х г о ф. Ведаешь ли имя его, о великая богиня Селестия?

В а л е н ю к. Я больше не буду! Простите меня!

К и р х г о ф. Имя его – Аристарх!

К а т я. Да сбудется! (Ударом в таз, наклоненным над кристаллом, производит гром в спальне литератора.)

В а л е н ю к, закутавшись в простыню, с воем заползает под кровать. Мгновение старуха прислушивается, затем поднимает руки, складывая их крестообразно. К а т я зажимает себе рот, чтобы не рассмеяться, и переворачивает кристалл. Гаснет свет. К и р х г о ф величаво покидает сцену. В темноте слышны лишь шаркающие шаги, стук открываемой и закрываемой двери. Затем раздаются голоса П а ш к и и К а т и.

П а ш к а. Это было феерично. Я сам чуть со страху не помер.

К а т я. Надолго запомнит, тля газетная. Преображайся, на лестнице нет никого. Неровен час – на саму каргу где-нибудь наткнешься.

П а ш к а (деловито). Теперь – Йоги?

К а т я. Да, настраиваюсь… Где эта Обуховская? На Фонтанке?

П а ш к а. Нет, я узнавал. В прошлом году всех психов с Фонтанки перевели на Петергофское шоссе. Одиннадцатая верста. Больница «Всех скорбящих радость», бывшая дача князя Щербатова. Сразу увидишь, там одна такая…

К а т я. А, вижу… Я ее другой представляла. Что-то вроде палаты номер шесть. А здесь – сад, цветочки… Чистенько так.

П а ш к а. Казенная богадельня, находилась под личным покровительством императрицы Марии Федоровны. Потом – самого царя. Считалась одной из лучших в Европе.

К а т я. Оно и видно.

П а ш к а. Внутри еще больше удивишься. Картины, вазы… Камин в курительной комнате. Своя церковь. Даже архитектор свой. Мастерские. Питерские аптекари покупали там лекарства.

К а т я. Вижу Йогана. В халате и шапочке… (Хихикает.) Смешной! Чуть на паркете не навернулся.

П а ш к а. Шепни ему, пусть не обольщается. Методы там были… те еще. Через двадцать лет туда привезут художника Федотова… Помнишь – «Сватовство майора»?

К а т я. Конечно…

П а ш к а. Били плетьми, обливали ледяной водой… Вскоре отпели в той же церкви.

К а т я. Ты куда теперь?

П а ш к а. Так на службу… Чертову лужу вычерпывать. Петр Михайлович снова впропьяна.

К а т я. Ок. Встречаемся там же?

П а ш к а. Да. В воскресенье. Целую. Конец связи.

К а т я вращает кристалл. Вскоре в ее комнате возникает палата титулярного советника П о п р и с к и н а. Он лежит в смирительной рубахе, привязанный к койке кожаными ремнями. Во рту – кляп. Под глазом расплылся огромный синяк. Окно палаты до половины замазано зеленой краской и заделано решеткой. Открывается дверь и в комнату осторожно входит Й о г а н. П о п р и с к и н следит за ним выпученными глазами. Й о г а н прикладывает к губам палец и присаживается на койку.

Й о г а н (сострадательно). Ну что, б-брат? Как она, жизнь – в общем и целом?

П о п р и с к и н мычит.

Й о г а н (вглядываясь в его лицо). Эка тебя тут лечат… Орать не будешь?

(П о п р и с к и н мотает головой. Й о г а н вытаскивает кляп из его рта.)

П о п р и с к и н (шепотом). Вы кто?

Й о г а н. Д-доктор.

П о п р и с к и н. Я вас не знаю.

Й о г а н. Это ничего.

П о п р и с к и н. Вы – секретный палач. Я понял.

Й о г а н. Говорю же – д-доктор.

П о п р и с к и н. Не убивайте меня. Я все скажу.

Й о г а н извлекает прибор, прикладывает его к руке сумасшедшего.

П о п р и с к и н (кричит). Убивец! Пришел жилы резать! Фелшера-а-а!

Й о г а н (зажимает ему рот рукой). Тс-с… Обещался же… Ах, да ты зубами! Рот зашью! (Читает на экране прибора.) М-да… «Mania furibundi». Что это за зверь, пани врачея?

Г о л о с К а т и. Буйное помешательство.

Й о г а н (беспокойно). Так что делать-то? Он кусается! Это не заразно?

К а т я. Да кто его знает… Там есть специальная функция. Погуляй курсором. Нашел?

Й о г а н. Да, вот: фури… бунди. Активирую.

К а т я. Приложи ко лбу, не к руке. Он снимет синдром. …Все, можешь отпускать. (Йоган убирает руку со рта больного.)

П о п р и с к и н (торопливо). Перед казнью должен сделать признание. Слово и дело!

Й о г а н (работая с прибором, строго). Нуте-с… Вас слушают. (Осматривает покусанную руку.)

П о п р и с к и н. Чрезвычайно секретно. Начальнику Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии господину Бенкендорфу самолично.

Й о г а н. Излагайте. Я передам.

П о п р и с к и н. Нет-с, вы запишите. Для резолюции и печати-с! Необходимо учинить высочайшее распоряжение.

Й о г а н со вздохом достает клочок бумаги, кладет на тумбочку. Потом извлекает карандаш.

П о п р и с к и н. Находясь в полном здравии и ясном уме, показываю: вчера, августиона сорок третьего дня три тысячи тринадцатого года по Рождеству Христову, Наполеон Буонапарт на потаенном судне «Карась» прибыл в Кронштадт.

Й о г а н (роняя карандаш). Да что вы говорите…

К а т я хихикает.

П о п р и с к и н. Сие-с не смешно-с, сударь! Следуя в русле Невы, подводное судно имеет дальнейшей целью подплытие к Зимнему дворцу.

Й о г а н. Понимаю-с: готовится злодейское п-покушение.

П о п р и с к и н. И не просто-с, милостивый государь! Изверг намерен под корень изничтожить царскую фамилию, низвергнуть российское самодержавие и провозгласить республику. Дело, натурально, идет о революции! Оно, конечно, ответственно выражаясь, давно бы пора, ведь отчизна изнемогает… Да вот только методы-с… прямо сказать – не наши. Опять же – узурпатор скомпрометирован в европейском общественном мнении… Что скажет Англия? И Северо-Американские штаты… Развяжите меня.

Й о г а н (держа прибор на лбу сумасшедшего). П-повременим.

П о п р и с к и н. Нельзя терять ни секунды. Промедление смерти подобно.

Й о г а н. Государь извещен. Судно «Карась» извлечено из невских вод и представлено любопытствующей публике в Таврическом саду.

К а т я хихикает.

П о п р и с к и н (напряженно). А узурпатор? Для чего сие неуместное хихиканье?

Й о г а н. Умерщвлен и п-посажен в сосуд со спиртом. Выставлен на всеобщее обозрение в Кунсткамере.

П о п р и с к и н. Я должен его видеть. Освободите меня от пут.

Й о г а н. П-помилуйте, никак не можно.

П о п р и с к и н. Поймите же, наконец, необходимо сравнить оригинал с портретом! А ежели сие – двойник? Подсадная утка? Между нами… (Шепотом.) Истинный Наполеон засел в нашем департаменте под личиной господина генерала! Готовится антиправительственный преоборот!

Й о г а н. Как у вас тут все… запущено.

П о п р и с к и н. Рассмотрите сами-с. Кругом измена и предательство. Мздоимство и воровство. Оглушительное падение нравов! …Знаете ли, господин доктор, а голову мою… как бы того… несколько отпустило. Прояснение в мыслях… необыкновенное.

К а т я. Можно развязывать.

П о п р и с к и н. Глас ангела небесного… Исполняйте же!

Й о г а н. А что он скажет врачам? Сам, что ли, вылез? Н-не можно. И вообще… (Строго.) Господин титулярный советник!

П о п р и с к и н (с восторгом). Слушаю-с!

Й о г а н. В целях борьбы с узурпатором вы должны соблюсти совершенную секретность. О моем визите никто ничего не д-должен знать.

П о п р и с к и н (торжественно). Понял!

Й о г а н. П-продолжайте и далее буйствовать. И лишь через неделю… (Прислушивается.)

К а т я. В коридоре появился обход. Минут через пять будет у вас.

Й о г а н. Заканчиваю. Так вот-с, милостивый государь: лишь через неделю, в последствии некоторого времени, явите докторам признаки полного излечения. Как вы себя теперь чувствуете?

П о п р и с к и н. Покорнейше благодарю. Словно бы на воздуся воскриял. Только вот голоса по-прежнему являются и… личность ваша… показалась знакома.

Й о г а н. Сие – иллюзия-с. Остаточное явление. По настоятельной просьбе здешних коллег я только сегодня прибыл из Пруссии. Профессор психиатрии кёнигсбергского университета Йоган фон Витте, к вашим услугам.

К а т я хихикает. П о п р и с к и н недоуменно вертит головой.

П о п р и с к и н. Позвольте усумниться. Однако же… Словно бы кто-то… как бы это примолвить… с потолка хрюкает.

Й о г а н. Сие тоже – остаточное явление. (Грозит кулаком потолку.) Скоро рассосется. (П о п р и с к и н у.) Прощайте, соратник. Днями я вас проведаю. А сейчас – извините-с… (Решительно вставляет кляп на прежнее место.)

К а т я. Ходу, Йоги, ходу. Они уже в соседней палате…

Й о г а н. Вас понял, пани мадонна. П-прощайте же, товарищ! Рот фронт! (Делает соответствующий жест и быстро выходит.)

Палата исчезает и все погружается во тьму. Слышны только голоса Кати и Йогана. Потом к ним прибавляются звуки сумасшедшего дома: бормотания умалишенных, окрики надзирателей, отдаленные вопли. Где-то играют на рояле.

К а т я. Аккуратно иди, не спеши. Прямо по коридору. В конце налево и вниз.

Й о г а н. П-понял.

К а т я. Что видишь?

Й о г а н. Санаторий. Все вылизано. Т-только щами несет.

К а т я. Крис говорил, что тут одних сиделок – больше сорока. А по хозчасти – девяносто два человека.

Й о г а н. Да читал я их устав. Г-грубых и болезненных форм избегать. К пациентам – только на «вы». Даже ругать нельзя. А у П-поприскина – вся физиономия в синяках.

К а т я. Жалко его.

Й о г а н. Я к-курсовик с этой сцены начну.

К а т я. Самая загадочная повесть, не находишь?

Й о г а н. «Записки» -то? Хотел я с самим автором п-поговорить, так еще дома запретили, перестраховщики…

К а т я. Меня тоже к телу не допускают. Там, говорят, такие светила работают, куда вам, салагам… Лучше не суйтесь!

Й о г а н. Да знаю я… Только по дурдомам они не ходят, боятся… Все больше – по салонам. Черт, какой-то п-псих за мной увязался…

К а т я. Берегись, Йоги! Он тебя преследует!

Й о г а н. Э, не балуй! Не балуй, тебе говорят! Ай! Куда! П-пошел вон!

К а т я (кричит). Йоги, ноги!

Й о г а н. Он на меня напрыгнул! Слезай, тебе говорю! Идиот!

К а т я. Беги к извозчику!

Й о г а н. Черт, и этот кусается… Вот я тебе п-покусаюсь… Слезай, говорю!

Слышны звуки борьбы, чьи-то крики, свистки и возглас: «Сюды, барин! Сюды! Я возил психических!» Ржет лошадь, раздается истошный вопль и голос Й о г а н а «Пошел давай!». Гремит Полуденный выстрел.