Читать книгу "Дьявольский полдник. Петербургская пьеса"

Сцена девятая
в которой окончательно сбрасываются маски и наступает развязка

Приемная зала гадалки Шарлотты Федоровны Кирхгоф. Полумрак, горят свечи и курятся благовония. Слышится восточная музыка. На столе ворожеи большой стеклянный шар, дымящиеся реторты, карты и всевозможные вещи загадочного назначения. Здесь же – человеческий череп со светящимися кристаллами в глазницах. По стенам развешены тусклые портреты и пейзажи с руинами. В углу стоит скульптура. В кресле, развалившись, сидит Дантес и задумчиво листает некую французскую книгу. Вбегает П а ш к а.

Д а н т е с (по-французски, радушно). О, дружище! И вы здесь! Входите же!

П а ш к а (тоже по-французски, оглядываясь). Где старуха?

Д а н т е с. Мадам отлучилась. Прошу вас корнет, устраивайтесь. Вместе нам не будет так скучно. Видит Бог, я уже начал жалеть о своей авантюре.

П а ш к а. Отчего же?

Д а н т е с (откладывая книгу и поднимаясь). Признаюсь вам честно, я не любитель мистики. Я поклонник Аристотеля! Все люблю пощупать собственными руками. Судя по маленькой пейзанке во дворе, вы – тоже. (Хохочет.) Но Алексис настоял! Он, конечно, борода и сапог, но совершенно обворожил меня своим французским. Мы намедни сошлись в одной кондитерской. Скуки ради, я согласился на этот странный визит.

П а ш к а. Где он?

Д а н т е с. Алексис? Вероятно, отправился за шампанским. Но что с вами, мой друг? Вы чем-то взволнованы?

П а ш к а. Сожалею, сударь, но вы повели себя в высшей степени неучтиво.

Д а н т е с. Как? Что это значит?

П а ш к а. Вы не вступились за даму, которой ваш «сапог» минуту назад дал пощечину.

Д а н т е с. Я ничего такого не видел, помилуй Бог! И говорил с той уличной певичкой первый раз в жизни!

П а ш к а (напрягшись, цитирует). «Кто осмеливается обидеть даму, тот возлагает на ее кавалера обязанность мстить за нее, хотя б она вовсе не была ему знакома». Бестужев-Марлинский. «Вечер на бивуаке».

Д а н т е с. Да вы с ума сошли, корнет! Какой бивуак?

П а ш к а (выхватывая из ножен палаш). Вы куда прибыли, сударь?

Д а н т е с (машинально делая то же). К ворожее, черт побери! И что с того?

П а ш к а. Вы, сударь, приехали в Россию.

Д а н т е с. Ну да, в Россию! Догадал же дьявол… Алексис! Где вы? Я атакован каким-то умалишенным!

П а ш к а. Извольте же знать русскую литературу! Об языке я уж и не толкую. Защищайтесь! (П а ш к а делает первый выпад. Изумленный Д а н т е с легко отбивает удар.)

Д а н т е с. Полегче, юноша!

П а ш к а (наседая, наносит удары, каждый из которых сопровождает стихотворной строчкой). «На наших дев, на наших жен…» Получи! «Дерзнет ли вновь любимец счастья…» А вот так? «Взор бросить, полный сладострастья…» На-ка, лягушатник! «Падет, Перуном поражен…» (Отскакивает, переводя дух.) Кондратий Рылеев. «На смерть Чернова».

Д а н т е с. Алексис! Да где вы, черт вас побери совсем! Здесь какой-то… Перун… дает мне урок русской литературы! Но зачем?

П а ш к а (отбрасывая ногой подвернувшийся стул). А затем! Приперся он, видите ли, судьбу изведать. «На ловлю счастья и чинов»! Я тебе, ракалья, лучше всякой Шарлотты нагадаю! (Вновь наскакивает на Д а н т е с а.)

Д а н т е с (отбивая удары). Так это что же – дуэль?

П а ш к а. Скорее, «rencontre». Стыдно не знать, гвардеец! Для правил чести у меня нет времени.

Д а н т е с. Говорили мне, что русская гвардия напичкана мальчишками, не знающими приличий. Я не могу с вами драться, по крайней мере, из двух причин.

П а ш к а. Интересно послушать!

Д а н т е с. Во-первых, дуэль с душевнобольным запрещена.

П а ш к а. Возьму грех на душу!

Д а н т е с. Во-вторых, поединок невозможен с лицом, не достигшим совершеннолетия! Вы ребенок, вас, поди, еще секут!

П а ш к а. Ничего! Вам ли, шуан несчастный, рассуждать здесь о правилах! Вам светит дуэль с человеком, который старше вас на тринадцать лет!

Д а н т е с. Предсказания уже начались? Что же еще меня ожидает?

П а ш к а. Ты, подлец, станешь волочиться за первой красавицей Петербурга…

Д а н т е с. Уже неплохо!

П а ш к а. И захочешь убить на дуэли ее мужа, первого поэта России!

Д а н т е с. Моя судьба – жить и умирать среди первых. Я сам из таких. Но я не дерусь с сочинителями, я им просто… уши отрезаю.

П а ш к а. Ничего у тебя не выйдет!

Д а н т е с. Так-таки ничего?

П а ш к а. За дуэль со мной тебя посадят на гауптвахту, а потом с позором выгонят из России. Если до этого я сам тебя не убью, мерзавец! Сейчас здесь будет полиция!

Д а н т е с. Да ты бретёр, плутишка эдакий! Кто тебя научил такому странному бою?

П а ш к а. Кто надо! (Совершает невероятный пируэт и вонзает палаш в грудь Д а н т е с а. Тот со стоном падает навзничь и замирает. Раздаются жидкие аплодисменты. Тяжело дыша, П а ш к а оглядывается и видит стоящих в противоположных дверях К у п ц а и Г а д а л к у.)

К у п е ц. Недурно. Видна школа Кагановича. Может, еще и нас с бабулькой… на ристалище потащишь?

П а ш к а. Жаль, дуэльный Кодекс не позволяет. С фискалами не дерутся, их на месте убивают. Как собак. (Со звоном загоняет палаш в ножны.)

К у п е ц (проходит к столу, переступая через Дантеса). Ах, ах – какой страх…

П а ш к а. Ахал бы дядя, на себя глядя. Ты мне еще за Телушкина ответишь.

К у п е ц (вытаскивает из черепа светящийся голубой кристалл и подает его Г а д а л к е). Вот, Шарлотта Федоровна. Что и требовалось доказать. Все записано от начала до конца, вся «ента, понимашь, дуель». Можешь показать на Совете. Вопиющее нарушение Закона пребывания, ведомственных инструкций и приказов по Институту.

Г а д а л к а. А те двое?

К у п е ц. Уже дома.

Г а д а л к а (устало). Ладно, готовь вопрос на Совет. Будем отчислять.

К у п е ц. Все троих?

Г а д а л к а. И Мещерского. Он, что ли, идейный начинщик… «проэкта»?

К у п е ц. Никак нет, Шарлотта Федоровна. Атаманом у них сей аматёр – Крис Алдонин.

Г а д а л к а (тяжело опускаясь в кресло). Заговорщики… Партизаны… По-человечески они уже не понимают.

К у п е ц. Не доросли мы до таких практик. Даже с лучшими.

Г а д а л к а (Д а н т е с у). Вставайте, Жорж. Миссия окончена, отдыхайте.

Д а н т е с открывает глаза, поднимается с пола, механически следует в угол залы и там застывает в положении «смирно». К у п е ц подходит к нему и набрасывает на голову тряпку. Затем вкладывает в его ножны саблю, деловито трогает порез на груди.

К у п е ц. А удар-то был – на поражение. В самое сердце. Ты хоть понимаешь, Алдонин, что могло бы случиться?

К р и с (садится в кресло). А ничего… Этот подлец все равно бы воскрес. Отлежался бы в лазарете… Вы бы сами потом придумали ему легенду – мол, разбойнички на Невском напали… И Пушкин все равно бы погиб. (Посасывая оцарапанный палец.) Нету его, Полдника. И Мировой Воли нет. Есть только вы – охранка. Были, есть и будете. Устроили, понимаешь, провокацию…

Г а д а л к а и К у п е ц быстро переглядываются.

Г а д а л к а. Жаль, перспективный был паренек.

К у п е ц. Да, ничего. Зачем только во взрослые дела полез…

К р и с. Зачем? А вот мы ИМ сейчас расскажем…

Г а д а л к а. Кому это – «им»? Не шути так, мальчик.

К р и с. Вот им, которые сейчас в двери ломятся.

Со стороны передней доносятся стуки в дверь, неясные крики, свистки полиции.

Г а д а л к а (К у п ц у). Это еще что такое?

К р и с. А это арестование ваше грядет! Погосты поганые…

К у п е ц. Что ты задумал, дурак?

К р и с. Еще не догадался? (Выхватывает из кармана пистолет Й о г а н а и стреляет в К у п ц а.) Это тебе за Телушкина! А это – за Анисью! А это – за Поприскина! А это – за Алексу, стукач! За Пушкина! За Лермонтова! За Гумилева!

К у п е ц, как подкошенный, валится на пол. Г а д а л к а вскрикивает и делает в сторону К р и с а тот же жест, каким была остановлена А л е к с а. К р и с выпускает из руки пистолет, оседает в ближайшем кресле, но сохраняет сознание. Смотрит на старуху с ненавистью. Г а д а л к а внезапно распрямляется, взмахивает руками и превращается в красивую, стройную и молодую женщину.

Г а д а л к а. Что ты наделал? (Бросается к К у п ц у, гладит его по щекам, пытается привести в чувство.) Жорж! Жорж! Komm zu mir! Schnell doch! (Ко мне! Да быстро же! – нем. яз.)

Д а н т е с «оживает», сбрасывает с головы тряпку, одним прыжком достигает распростертого тела.

Г а д а л к а. В капсулу его, мигом! Подключить ко всем системам! Анабиоз! Первичная обработка ран!

Д а н т е с. Есть, мадам!

Г а д а л к а. Готовить аварийный отход!

Д а н т е с. Слушаюсь! (Легко поднимает на руки К у п ц а и исчезает в задней комнате Г а д а л к и. Та, не обращая внимания на П а ш к у, хватает дамский ридикюль и быстро собирает со стола небольшие предметы непонятного назначения. Из глазницы черепа извлекает второй светящийся голубой кристалл, прячет в кармане. Неподвижный П а ш к а следит за ней глазами.)

П а ш к а (с трудом). Что, когти рвешь? Ведьма старая…

Г а д а л к а. Не такая уж и старая.

П а ш к а. Мы тебя сразу расшифровали.

Г а д а л к а. Врешь. Я следила за вами. Через амулеты.

П а ш к а. Шпики позорные…

Г а д а л к а. Сволочь ты, Алдонин. Такой эксперимент испортил. Ну и оставайся тут…

П а ш к а. Эксперимент? Как лучше Пушкина укокошить?

Г а д а л к а. Детский сад. Если хочешь знать, я его с восемнадцатого года веду… По особой программе. «Weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch»… («Белая лошадь, белая голова, белый человек» – нем. яз.)

П а ш к а. Это как же, позвольте спросить?

Г а д а л к а. Да уж не так, как вы, дилетанты… Это была первая попытка. Предупредить хотели. Слабо, не сработало. В Одессе Пантелеев повторил… Под видом грека-колдуна… Черт, где же косметичка… Опять мимо. Потом я предложила сделать клона. На дуэли он должен был просто промахнуться, понял? Столько опытов, столько попыток… Нет, приперлись…

П а ш к а. Что, и мсье Пантелеефф спасал?

Г а д а л к а. Алексей всю михайловскую ссылку просидел в Святогорском монастыре. Монахом. Это он тогда в ворота вошел. И отговорил Пушкина от побега. Про зайца и прочее мы уже потом придумали. Для прикрытия. Вот это был сейв! Совпало с дискретным пятном.

П а ш к а. Зачем… отговорил?

Г а д а л к а. Его бы понесло на Сенатскую. Через пять лет он погиб бы на Нерчинских рудниках. От чахотки.

П а ш к а. Купец что… взял и рассказал?

Г а д а л к а (про себя, сквозь зубы). Идиот. А туда же… (Оглядывая залу.) Кажется, все… (Походит к П а ш к е и срывает с его шеи оберег.) Ты останешься здесь. И я позабочусь, чтобы навсегда. Тебя осудят заочно. (Прислушивается к шуму из передней.) Дверь сломали. Если Алексей умрет, я вернусь и лично тебя разорву. Голыми руками. Дай сюда! (Поднимает с пола пистолет и быстро выбегает из залы. В помещение врываются М и х е е в и В а л е н ю к, жандармы, несколько человек с улицы.)

М и х е е в. Всем на пол! Не двигаться!

В а л е н ю к. Смотрите, кровь, кровь! Кровь на полу! На ковре! Везде!

М и х е е в. Кто стрелял? Ты стрелял? Взять его!

Жандармы хватают П а ш к у.

М и х е е в. Где убиенные? Отвечать!

П а ш к а кивает на дверь в заднюю комнату. М и х е е в кидается туда, но быстро возвращается, держа в одной руке саблю, в другой – лифчик.

М и х е е в. Пусто!

В а л е н ю к. Но где Шарлотта Федоровна? Где ее, станем говорить, горничная? И кровь, кровь… Весь ковер в крови!

М и х е е в (приступая к П а ш к е). Ты куды трупы дел? Разрубил, что ли? Отвечать!

П а ш к а. Никого я не рубил…

М и х е е в. Купец где? И этот еще… Хранцуз с им был! (Приглядывается к П а ш к е.) Постой, постой… Да ты, никак, дворник? И усы приклеил! (Хватается за усы, пытаясь их отодрать. П а ш к а взвывает от боли.)

П а ш к а. Не лезь, дубина! Они настоящие!

М и х е е в. А мундир взял откелева? Да ты… С убиенного снял, что ли?

П а ш к а. Никого я не убивал! Они через черный ход ушли!

М и х е е в. В участок его, робяты! Там разберутся! (Дует в свисток.)

В а л е н ю к (стоя на авансцене, лихорадочно строчит в блокноте). «Чудовищное преступление на Малой Дворянской… Дворник убил кавалергарда, и, переодевшись в его мундир, застрелил…» Нет, лучше – зарезал! «Купца первой гильдии Пантелеева, домовладельца… Мистическую провидицу»… Нет, это не надо. Просто – «Маниак зарезал и жилицу Кирхгоф, Шарлотту Федоровну… и ее горничную… Все трупы расчленил и сжег в камине!» (Оглядывается.) Камина нет, черти его дери… Ладно! Трупы разрубил палашом и окровавленные члены выбросил в окно!» Нет, искать будут… не найдут еще. Куда же он их подевал? Ладно, потом… «Вот что значило загадочное предзнаменование в доме конюшенного ведомства!» А-ах! Вот оно что, канальство… Срочно в редакцию! (Убегает.)

Сцена десятая
в которой главного героя пытаются спасти

Прошло пять лет. Мы снова оказываемся в Обуховской больнице, в узкой палате на две койки, с одним окном, закрашенном наполовину зеленой краской. На одной из коек, сжавшись в комок, сидит с ногами Т е л у ш к и н – обритый, похудевший, в застиранной пижаме и со следами побоев на лице. На второй койке, напротив, расположился П а ш к а – тоже лысый, небритый, тоже в пижаме и стоптанных тапках.

П а ш к а (устало, почти механически). Петр Михайлович, посмотри на меня. Я – Паша.

Т е л у ш к и н не реагирует.

П а ш к а. Петр Михайлович, очнись. Я – Пашка, подмастерье твой. (Эффект прежний.)

Тихо открывается дверь и в палату оcторожно просовывается голова П о п р и с к и н а.

П о п р и с к и н (громким шепотом). Павел Иванович, долго еще?

П а ш к а (не оборачиваясь). Сказано – не входить! Стой, где стоял.

П о п р и с к и н. Так ведь обед скоро…

П а ш к а. Брысь! (Голова П о п р и с к и н а исчезает.)

П а ш к а встает, потягивается, передергивается, издает звук, похожий на «бр-р». Потом отходит к окну, задумчиво почесывает подбородок и вдруг рявкает: «Пантелеев!» Т е л у ш к и н вздрагивает, выкатывает глаза, скатывается с койки и с удивительной быстротой отползает в угол. Там он снова сжимается в комок, закрывая руками голову.

П а ш к а. Черт! Черт, черт! (Начинает ходить по палате от окна к двери и наоборот.) Что ты все дергаешься? Что ты все ползаешь? Ну, не буду я тебя бить, не – бу – ду! (Останавливается.) Я ведь Пашка, новик твой артельный. С Ярославля. Ну, погляди на меня, Петр Михайлович! Ведь я не врач, не надзиратель какой… (Т е л у ш к и н настороженно выглядывает из-под кустистых бровей, но взгляд его ничего не выражает.) Ну, чего ты опять забился? Враг я тебе, что ли? Я тебе помочь хочу… (Садится перед сумасшедшим на корточки, берет его за плечо, легонько трясет.) Эй! Михалыч! На работу пора! Три дни двор не метен! Пошли, что ли? (Т е л у ш к и н еще больше сжимается и прячет лицо в колени.)

П а ш к а раздраженно машет рукой, возвращается на исходную позицию, берет тощую подушку и кладет ее себе на колени.

П а ш к а (устало). Ну, Анисья.

Т е л у ш к и н срывается с места, быстро подползает к пашкиным ногам и кладет голову на подставленную подушку. П а ш к а привычно, глядя в окно, гладит Т е л у ш к и н а, как кота, по бритому затылку, почесывает его за ухом. Т е л у ш к и н замирает.

П а ш к а. Все-все-все…. Все-все-все… Петя – хороший. Петя – добрый… Петя скоро кушаньки пойдет. Петя хочет кушаньки? (Т е л у ш к и н не реагирует.) Придет добрый дядя и нальет Пете водочки. Петя хочет водочки? (Эффект прежний.)

Открывается дверь и снова показывается голова П о п р и с к и н а.

П о п р и с к и н. Павел Иванович, долго еще?

П а ш к а. Сказано, не мешать! Дверь закрыл!

П о п р и с к и н. Так ведь все на обед уже потянулись! Все враз сметут, не достанется нам!

П а ш к а. Сейчас пойдем.

П о п р и с к и н. Уже лежачим повезли да буйным… Эх, Павел Иванович!

Дверь закрывается. Внезапно за ней раздаются звуки легкой борьбы, приглушенные вскрики и возня.

Г о л о с П о п р и с к и н а. Э-э, сюда нельзя, нипочем нельзя! Там доктор больного пользует, пущать никого не велено!

Г о л о с Й о г а н а. Я сам д-доктор! А ну, пусти!

Г о л о с П о п р и с к и н а. Вы не доктор, я тут всех докторов знаю! Не велено! Ай!

Дверь распахивается и в ее проеме появляется встрепанный Й о г а н – в белом халате и в съехавшей набок шапочке. При его виде Т е л у ш к и н снова срывается с места, молниеносно отползает в угол и сжимается в комок.

Й о г а н (вглядываясь, еще не видя П а ш к и). Мать моя женщина… Да ведь это… Т-телушкин, Петр Михайлович. (Растерянно.) Вот, брат, где свидеться-то д-довелось…

В палату врывается обиженный П о п р и с к и н и хватает Й о г а н а за рукав.

П о п р и с к и н. Извольте сей минут покинуть помещение!

П а ш к а (не оборачиваясь). Можно, Антон Михайлович.

Й о г а н делает несколько шагов к П а ш к е и застывает, глядя на него.

П а ш к а (поднимая голову). Что – хорош?

Й о г а н. Крис…

П о п р и с к и н. Извиняюсь, не признал… Да ведь это же… шарманщик наш бывший! Как же вы… не представились? Ах ты, боже мой… Встреча-то какая!

Й о г а н. Крис… (Глухо кашляет, кивает на Т е л у ш к и н а.) А говорили – он п-погиб.

П а ш к а. В ту ночь он сошел с ума. Вследствие пантелеевских экспериментов.

Й о г а н. А ты…

П а ш к а. А меня, после тюряги, сюда упрятали. Вообрази, какая была встреча.

П а ш к а встает, шагает к Й о г а н у. Мгновение – и они судорожно обнимаются. Потом П а ш к а отталкивает друга и отворачивается к окну. Плечи его вздрагивают.

П а ш к а. Иди, Антон Михайлович, обедай… Мою порцию можешь взять.

П о п р и с к и н. Да как же-с, Павел Иванович…

П а ш к а. И Петра забирай. Йоги, замри, не шевелись… Он тебя боится.

П о п р и с к и н подбирается к Т е л у ш к и н у, легонько его толкает и помогает подняться. Дико озираясь, Т е л у ш к и н встает на ноги.

П о п р и с к и н. Трапеза, Петр Михайлович… Пошли, что ли? Дядя добрый, добрый, не тронет нас… А тама щичек нальют нам, рыбки дадут жареной… А? Ну, пошли, пошли… (П о п р и с к и н подталкивает Т е л у ш к и н а к двери. Тот испуганно смотрит на Й о г а н а.) Дядя доктор добрый, добрый… (Й о г а н у, скороговоркой.) Только вы, ваше благородие, меня-то не позабудьте… Меня-то… Как уходить-то будете… я ведь пригожусь, ежели что… Я ведь тут… все ходы знаю… Меня, брат, не проведешь…

Й о г а н. Не забудем.

П о п р и с к и н и Т е л у ш к и н выходят. Когда дверь за ними закрывается, П а ш к а кидается на койку, забрасывает руки за голову и вытягивает ноги, кладя одну на другую. Й о г а н стоит.

П а ш к а. Ну?

Й о г а н. Я за тобой. (Молчание.) Это п-приказ.

П а ш к а. Пантелеев выжил?

Й о г а н. Откачали. Он у нас теперь ректор.

П а ш к а. Скажи, пожалуйста…

Й о г а н. Вообще-то, он не П-пантелеев. Клушанцев его фамилия. Доктор наук и профессор.

П а ш к а. А ты?

Й о г а н. Что – я?

П а ш к а. Не профессор еще?

Й о г а н. Перестань, надо уходить. П-пока тихо.

П а ш к а. Лечебник с тобой?

Й о г а н. Не понял.

П а ш к а. Прибор… пани Алексы?

Й о г а н. Нет. С того раза… всем запретили. Даже резидентам.

П а ш к а. Вообще ничего?

Й о г а н. Вообще. Даже таблетки. Закрыт любой материальный контакт.

П а ш к а. Значит, пусть они тут загибаются…

Й о г а н. П-просто не поможет.

П а ш к а. А вдруг?

Й о г а н. Нет. Пытались, не получается. Сплошняк время идет. Как по рельсам.

П а ш к а. Может, гипноз? Какие-нибудь техники…

Й о г а н. Все, Крис. Все. Надо уходить.

П а ш к а. Что – простили меня?

Й о г а н. Ну, частично…

П а ш к а (резко садится). Это как?

Й о г ан (садится напротив). Суд, конечно, б-будет. Из института попрут, это обязательно. Но жить оставят.

П а ш к а. А на фига?

Й о г а н. Что – на фига?

П а ш к а. Жизнь мне такая?

Й о г а н. Ты дурак, что ли, совсем? Собирайся, внизу извозчик ждет.

П а ш к а. И в кого ты меня хочешь превратить? Тоже в профессора?

Й о г а н. У меня «Оборотень» – новейший. Америка, б-брат… Будешь вообще невидимым.

П а ш к а. Далеко… наука шагнула.

Й о г а н. Шмотье здесь оставь только.

П а ш к а. Что – голым возвращаться? Как Мещерский? А его-то как – простили, нет?

Й о г а н. Нас всех простили. Сначала, конечно, выгнали. А потом… П-панаева заступилась. И всех восстановили. С испытательным сроком.

П а ш к а. Это кто ж такая сердобольная?

Й о г а н. А, ты же не знаешь… Старуха наша любимая. Кирхгоф, Шарлота Федоровна. Жена Клушанцева. Завкафедрой русской литературы.

П а ш к а. И… Алексу простили?

Й о г а н. Я же говорю – всех.

П а ш к а. И что же… пани Алдонина велели мне передать?

Й о г а н. Ничего. Она… теперь не Алдонина, Крис.

П а ш к а. То есть? А кто же она теперь?

Й о г а н. Ну, в общем… Не хотел я сразу. Но уж лучше сразу. Ладно. Она теперь – Витте, Крис. (Молчание.)

П а ш к а (потрясенно). Мы же венчались…

Й о г а н. Крис, тебя п-потеряли. Считали погибшим. Пока новый резидент случайно не наткнулся… А потом, кто-то ей донес, что ты стрелял в человека. А ты знаешь, что она всегда была п-против… если в человека. (П а ш к а внезапно, наотмашь, бьет Й о г а н а по щеке.)

П а ш к а (хрипло). Ты и донес. Вали отсюда.

Й о г а н. Нет, командор. У меня п-приказ. И я тебя привезу. (Отвечает П а ш к е такой же увесистой пощечиной.)

П а ш к а. Ну, вот и объяснились.

Й о г а н. Вот и объяснились.

П а ш к а. Передай там, я не вернусь.

Й о г а н. Фиг тебе. Собирайся.

П а ш к а. Нет.

Й о г а н. Собирайся, я сказал!

П а ш к а. Пошел ты… (Снова валится на койку.)

Й о г а н. Кому и что ты хочешь доказать? Кому и что? Пойми, д-дурак, детство кончилось! П-пушкина нашего все равно убьют, Дантеса отправят на родину, Гончарова выйдет за Ланского и все образуется. Недаром П-полдник назвали дьявольским. Обманка это, Крис. Мечта. Ничего изменить нельзя – ни в прошлом, ни в будущем. Твоим родителям, между прочим, сказали, что ты – в долгой командировке. Они ждут, между прочим.

П а ш к а. Да плевать мне на их ожидания. Когда разводились, меня не спрашивали.

Й о г а н. Характер у тебя – д-дурацкий.

П а ш к а (неожиданно спокойно). Слушай, ты мне друг или нет?

Й о г а н. Ну, д-руг.

П а ш к а. Нуль-Т, надеюсь, вам еще не запретили?

Й о г а н. Это не влияет на п-процесс, это можно.

П а ш к а. Тогда отправь меня с Поприскиным и Телушкиным куда-нибудь… отсюда. Ну, хоть в Сибирь? Очень уж тут скучно. А?

Й о г а н. П-придурок.

П а ш к а. Ну сделай, Йоги? А? А там скажешь, что я погиб при попытке к бегству. Ну, наврешь что-нибудь, ты же умеешь… Сбрось нас где-нибудь… у монастыря какого-нибудь, что ли.

Й о г а н. Какого… монастыря? Ты что тут… тоже умом т-тронулся? Это что – заразное?

П а ш к а. Знаете ли, милостивый государь, как это страшно… когда пойти больше некуда… Сбрось, тебе благо будет. Я за тебя молиться стану. Ну, пожалуйста…

Звучит Полуденный выстрел. Затемнение.