Читать книгу "Дьявольский полдник. Петербургская пьеса"

Сцена шестая
в которой несгибаемый Крис Алдонин приходит в полную растерянность

Подвал Телушкина. Ночь. Светится лампадка, да в маленькое окошко под потолком заглядывает луна. Пашка похрапывает на верхних нарах. Телушкин стоит на коленях перед Образом и молится. На полу, рядом с ним, горящая свеча, в руке – измятый листок бумаги.

Т е л у ш к и н. «Иисусе сладчайший… Не слажу с собой, Господи… Не умереть бы от пьянства без покаяния…» (Крестится, берет свечу и читает.) «Ты, Господи, расслабленных исцелял… Прокаженных очищал… Блудницу помиловал…» Господи, худо-то как. Невыносимо… Силушки нет боле. (Снова читает.) «Иисусе сладчайший… Не слажу с собой, Господи… Не слажу… Грешен, Господи, не уберег ласточку мою… Не отвел беду… от ангелочка моего… Не спас, не выручил… Из черной воды не вынул голубку мою… Пьяный валялся… Будь же я проклят во веки веков…

(Всхлипывает, мотает лохматой головой.) Ну и зачем мне таперя эта глупая жизня… Что я таперя такое, для чего? Метлою махать с утра до ночи, да в подвале убогом водку глушить? Зачем, для чего… Кому это все надоть-то… (Крестится.) «Иисусе сладчайший… Не умереть бы без покаяния…» Невыносимо… Паша! Пашка, спишь? Спить… Ах ты, Боже мой, худо-то как…

(Снова берет листок, трясущейся рукой подносит к глазам, с трудом разбирает.) «Прогони дьявола-искусителя… и пошли мне… пошли мне Ангела твоего хранителя, Господи…» Я ведь к нему поднялся все же… ножку его святую погладил… Ведь смог же, Господи, смог! За что ж ты меня так-то? Ведь я его спас. Укрепил. Не дал упасть, разбиться не дал о твердь земную. (Задумавшись.) А может, ты за то меня и наказал, Анисьей-то… Что я, мужик сермяжный, вровень с Ангелом небесным встать осмелился? Возгордился? Так ведь Твоим же попущением, Господи… Ох, ску-ушно… Мочи нет совсем. Пашка! Спить… (Снова читает.) «Пошли ты мне, милостивый Боже, Ангела твоего хранителя…» (В дверь подвала тихо стучат.) Что? Стук вроде… Али послышалось? (Тихий стук повторяется.) Кто это? Кто там? (Живо поднимается, берет свечу, подходит к лестнице, ведущей к двери.) Не заперто! Взойдите…

Дверь подвала медленно, со скрипом, открывается. В лунном сиянии на пороге стоит А н и с ь я с узелком в руках. Пауза.

А н и с ь я. По здорову ли, Петр Михайлович?

Т е л у ш к и н. Святые угодники… Анисьюшка…

А н и с ь я. Ночевать пустите ли к своей милости?

Т е л у ш к и н. Да как же… не пустить. Пройди… (А н и с ь я осторожно спускается в подвал по шаткой лестнице.)

А н и с ь я. Лесенку-то не поправишь все, Петя… Ручку подай, оступлюся…

Т е л у ш к и н. Так на, что же… (Пауза. Тихо.) Анисья, как же ты… Откудова?

А н и с ь я (спустившись, не отнимая руки Петра). Издалече шла. Бездомницей была, ею и останусь.

Т е л у ш к и н. Отдохни…

А н и с ь я. Спасибо… (Берет у Петра свечу, рассматривает его руку, потом берет и вторую). Как рученьки ваши? Зажили?

Т е л у ш к и н. Давно уже. Что им… станется.

А н и с ь я. Под облака не залазишь боле?

Т е л у ш к и н. Так… Подрядов нет пока.

А н и с ь я. Нет… подрядов. (Кричит.) Пе-е-етя! Родненький! Здравствуй! (Судорожно обнимает его. На своих нарах просыпается П а ш к а, приподнявшись на локте, недоуменно смотрит вниз. Потом быстро притворяется спящим. Его не замечают.) Петруша, голубчик! (Осыпает Т е л у ш к и н а поцелуями.) Родной… Петенька… Обними же меня, в голове помутилося… Что-то ноги не держат… Заскучала я… по ручкам твоим сильным.

(Т е л у ш к и н ведет А н и с ь ю к столу, усаживает.)

Т е л у ш к и н. Ты погоди… Ты посиди тута… Я сейчас того… Самовар… ты отдохни давай… Сейчас я!

А н и с ь я. Постой… Дай наглядеться… Петенька… Да ты, никак, поседел?

Т е л у ш к и н. А ты все така же… Красивая… Только бледненькая.

А н и с ь я. Устала маленько… Тяжела дороженька.

Т е л у ш к и н. Где ж ты была… так долго?

А н и с ь я. Ох, не помню. Там… холодно. Тёмно. Тебя нет! И дышать… нечем.

Т е л у ш к и н (испуганно). Ну и… пес с ним. Не вспоминай уж, чего…

А н и с ь я (оглядевшись, замечает П а ш к у.) А кто ж это там-то? Уж не третья ли ваша жена? А? Петр Михайлович?

Т е л у ш к и н. Да Бог с тобою… Кака жена. Придумашь… Это Пашка, с артели… Подмастерье. Прибился ко мне, помогат когда… по двору.

А н и с ь я. Ладно… Ну, дай же, Петечка, еще на тебя погляжу… Постарел ты. Осунулся… Грустный какой стал.

Т е л у ш к и н. Без тебя-то какое веселье.

А н и с ь я. Жалко, не дал нам Господь детушек… Тогда б и не скучал ты.

Т е л у ш к и н. Ну, что ж…

А н и с ь я. То моя вина. Не справилась я.

Т е л у ш к и н. От нас не зависить. Как на роду написано, так тому и бывать.

А н и с ь я. И то верно. (Пауза.) Пантелеев, Лексей Лексеич, как с тобою-то?

Т е л у ш к и н. Не к ночи будь помянут. Рычит все… Хлеба куска не проглотит, ежели не обругат…

А н и с ь я. А ведь это он – главный разлучитель наш. Он Михееву, болвану квартальному, обо мне донес. Когда Иван помер. Хватай, мол, ее, она – беглая. Да еще приплел – живет-де с Петром Телушкиным невенчана…

Т е л у ш к и н. Так это ён в полицию бегал? Не староста ваш?

А н и с ь я. Староста наш щей тогда похлебал, перстом погрозил, да и был таков. Больше для порядку заявился. Управляющий, вишь, шибко ретивый у нас – подослал его. Ведь когда старый барин преставился, царствие небесное, сын его – гусар, гулёна – все князю Гагарину и продал. Усадьбу продал, две деревеньки… Стали тут всех нас поголовно пересчитывать. А князю что? Он за кордоном по все дни… Что ему – какая-то беглая… Так бы и жили мы с тобой тихонько, горя не ведали. (Всхлипывает, утирает глаза платочком.) Пантелеев это, домовладелец наш…

Т е л у ш к и н. Благочиния, вишь, убоялся… Сукин сын. Ну, я ему… До сих пор, слышь ты, все ходит, вынюхиват. Глаза, что рогатины, уставит и давай допросы чинить. Намедни писателя привел, поил тута – за здорово живешь…

А н и с ь я. Ой, не верь ему, Петруша – темный он. Непонятный…

Т е л у ш к и н. А ведь я тада все сполнил, как ён велел: и крышу-то перекрыл ему на дармовщинку, и в дворники подался – заместо Ивана твово… Упокой, Господи, душу его грешную. (Крестится.) Тоже ведь жук был, тот еще.

А н и с ь я. Что ж старенького-то худым поминать. Он меня в свой пачпорт вписал. Спас, можно сказать. И с тобой ненароком свел, Царствие ему небесное… (Крестится.)

Т е л у ш к и н. Поспешила ты…

А н и с ь я. С чем это?

Т е л у ш к и н (поспешно). Да так – ничего… Я ведь тада, как прознал про все, к господину Оленину, на Гагаринскую, побег… Последняя ведь надёжа была. Ведь ён, когда книжку свою писал и к государю водил, так пообещал: жену твою выкуплю, вольную дам ей, да еще на вашей свадьбе погуляю. Во как!

А н и с ь я. Барская ласка, она – до порога…

Т е л у ш к и н. Да нет, другое тут. Занемог Алексей Николаевич как раз тада, в постели лежал – не принял… А я… В людской так и просидел. Посовестился другой раз-то… И вот итог – колочусь, как старый козел об ясли…

А н и с ь я. А хочешь – я тебе по двору буду помогать?

Т е л у ш к и н. Ни к чему это. Сам управлюсь. Ты только… это… Не уходила бы боле…

А н и с ь я. Что ты, Петя! Мне без тебя – ни жить, ни помирать… Я за тобой… Куды голова, туды и живот. А приедуть за мной – спрячусь! Ей-Богу! А ты им скажи – померла, мол! От холеры! Они и отстанут!

Т е л у ш к и н. Скажу… Я им скажу. Таку баню задам, что до новых веников не забудут! А первым Пантелеева отхлещу… душу продажную.

А н и с ь я. Что ты, Петечка – засадють! И в каторгу тебя, в Сибирь… Еще и хуже станет.

Т е л у ш к и н. Не станет… Хуже – не станет. (Пауза.)

А н и с ь я. Поснедать… не желаешь ли, Петр Михайлович? (Развязывает узелок.)

Т е л у ш к и н. Так ночь на дворе…

А н и с ь я (оглядываясь на луну в окошке). Ночь? Я и не приметила…

Т е л у ш к и н встает, обходит стол, опускается на колени перед А н и с ь е й, кладет ей голову на колени, обнимает ноги и так замирает.

А н и с ь я. Что ты, Петечка… Что ты, голубчик… (Гладит его волосы). Что же ты плачешь?

Т е л у ш к и н. Да кто б ты ни была… Откудова бы ни явилася… Хоша с Луны…

А н и с ь я. Любимый мой… Хороший мой…

Т е л у ш к и н. За тобой пойду… Опостылело мне тут все, не жизнь мне без тебя, Анисья…

А н и с ь я. Ну, что ты, что ты…

Т е л у ш к и н. Ежели снова ты… Ну, как тогда… Вдругорядь на шпиц поднимуся, да и кинусь с него, руки расставив. Полечу за тобою, так-то…

А н и с ь я. Ты же не андел небесный, Петруша, чтобы на небесах-то летать… Не примуть тебя.

Т е л у ш к и н. Об землю грянусь, да и дело с концом. Тада примуть. Без тебя все одно – не жилец я. Поймет Господь.

А н и с ь я. Нельзя так… Грех это. (Тоже сползает со стула, становится перед Т е л у ш к и н ы м на колени, обнимает его.) Знать, по судьбе нашей бороной прошли.

Т е л у ш к и н (в паузах между поцелуями). На Неве нынче, слышь ты, каменных львов ставят… Свинкзы… Морды у них – человечьи… С Египту везли…

А н и с ь я (забываясь). Зачем это…

Т е л у ш к и н (лихорадочно). Сказывают – утопленниц приманивать…

А н и с ь я. К чему… утопленниц?

Т е л у ш к и н. Прелестные львы… Заговоренные… Заклятье на них выбито.

А н и с ь я. Говори, говори… Петруша, говори…

Т е л у ш к и н. Царь ихний повелел… Стали в той земле покойнички к живым являться…

А н и с ь я. Страх-то, Господи…

Т е л у ш к и н. Мумии по-ихнему… Оживають, кидаются на людей, пожирают их…

А н и с ь я. Ох…

Т е л у ш к и н. Львы те – оберег… По ночам нечисть приманивают, да и… сничтожають ее… Наш государь про то прознал, повелел прикупить. Много, слышь ты, стало народу в Неву кидаться… Воду портят.

А н и с ь я. Целуй, целуй меня…

Т е л у ш к и н (почти кричит). Да ведь я тоже туды в полночь ходил!

А н и с ь я (слегка отстраняясь). Зачем это?

Т е л у ш к и н (горестно). Зачем… Тебя все высматривал, зачем…

А н и с ь я (отшатнувшись). Меня? Почему это… меня?

Т е л у ш к и н (ужаснувшись). Ну… как это… Ведь ты… Разве не… помнишь?

А н и с ь я (встает, медленно пятится). Не помню… Ничего не помню… Грех тебе, Петр Михайлович… Грех тебе!

Т е л у ш к и н (тоже встает). Погоди, куды ж ты… Постой! Анисья!

А н и с ь я (достигая лестницы). Петя… Что-то душно мне… Давит… (Хватается на горло.) Петя! Голубчик! Помоги… (Валится на пол.) Дышать нечем!

Т е л у ш к и н бросается к ней, поднимает голову, пытается привести в чувство. С нар скатывается П а ш к а, бежит к ним.)

Т е л у ш к и н. Анисьюшка! Родная моя! Что ж ты… Не помирай! Очнись! Пашка! Воды!

П а ш к а. Сейчас, Петр Михайлович! Я мигом! (Хватает со стола стакан с водой, несет Петру.)

А н и с ь я (на мгновение придя в себя). Не надо… воды… (Затихает.)

Т е л у ш к и н. Пашка! Что же это? Ить помират она! Сызнова помират!

П а ш к а. На постелю давай положим! За ноги бери!

Т е л у ш к и н и П а ш к а бережно относят Анисью на нары, укладывают.

П а ш к а. Ты, Петр Михайлович, за доктором беги! В тринадцатую! Вот что намедни заехали!

Т е л у ш к и н. Может, на воздух ее? Анисья! Ах ты, Боже мой…

П а ш к а. Нельзя ее боле трогать! Беги, Петр Михайлович! А я тута послежу, если что!

Т е л у ш к и н выбегает. П а ш к а, проводив его до лестницы, торопливо возвращается к А н и с ь е, пытается нащупать пульс – на руке, затем на горле. Потом быстро достает из-под своего матраса портативный прибор, начинает медленно водить над распростертым телом. Постепенно лицо его темнеет. Закончив осмотр, резко выпрямляется, присаживается к столу, с силой трет виски. Напрягшись, закрывает глаза, начинает говорить негромко, но четко.

П а ш к а. Аварийный контакт два. Алекса. Вызывает Крис. Повторяю, контакт два. (Пауза. Крис продолжает, почти умоляюще.) Алекса, просыпайся. Это очень важно. Аварийный контакт два. Алекса.

Голос К а т и (сонно). Это Алекса. Подтверждаю контакт два. Что у тебя, милый?

П а ш к а (оглянувшись на Анисью). У нас гости.

К а т я. Да? Среди ночи? И кто же? Уж не твоя ли прачка?

П а ш к а. Алекса, все очень странно. К Петру только что пришла… умершая жена.

К а т я. Анисья? Это которая… Как это – пришла? Не поняла, повтори.

П а ш к а. У нас в подвале – утонувшая год назад жена Петра Телушкина. Самоубийца. Они говорили.

К а т я. Почему ты открыто вышел на резервную связь? Тебя могут услышать!

П а ш к а. Некому. Телушкин за доктором побежал. А ей стало плохо. Внезапно сознание потеряла.

К а т я. Ты ее осмотрел? Прибор у тебя?

П а ш к а (еще раз оглянувшись на тело). У меня. Йоган после дурдома оставил. Но похоже…

К а т я. Что похоже? Может, спуститься? Старуха храпит на весь дом, не заметит.

П а ш к а. Нет… Не надо. Опасно.

К а т я. Ты ее сердце прослушал?

П а ш к а (медленно). У нее нет… сердца. (Пауза.)

К а т я. В смысле – остановилось?

П а ш к а. В смысле – совсем нет.

К а т я. Так не бывает!

П а ш к а. Это что-то вроде фантома. Только осязаемого. Такого я еще не видел…

К а т я. Солярис в петербургской дворницкой.

П а ш к а. Вроде того.

К а т я. И что ты обо всем этом думаешь?

П а ш к а. Ты знаешь… Пока, правда, на уровне догадок. Но только мне кажется, что Полдник, кроме нас, здесь ловит кто-то еще.

К а т я. Проведи молекулярный анализ вещества. Из чего она сделана?

П а ш к а. Уже пробовал. Прибор не определяет.

К а т я. Не может быть. Посмотри еще раз!

П а ш к а. Ладно. (Встает, подходит к телу А н и с ь и и вдруг отшатывается. Анисья резко садится в постели.)

К а т я. Что ты затих? Что случилось?

А н и с ь я (вставая и быстро двигаясь к входной двери). На погост мне пора. На погост…

П а ш к а пытается ее удержать, но внезапно получает удар такой сокрушительной силы, что отлетает в сторону.

А н и с ь я. На погост… На погост… На погост… (Легко взбегает по лестнице и исчезает за дверью.)

Двор. Ночь. Едва освещенные, из дома, один за другим, выходят странные бледные люди. Движения их неестественны, скованны. Плывет тяжелая, мрачная музыка.

Сцена седьмая
в которой появляется забытый персонаж

Конец ноября того же года. Поздний вечер. Подвал Телушкина. К а т я накрывает на стол. Й о г а н подбрасывает поленья в печь. П а ш к а меланхолично пощипывает гитарные струны.

К а т я. Спел бы что-нибудь.

П а ш к а. Не поется.

Й о г а н. Уныние – это самый большой грех.

К а т я. Много ты понимаешь. (Пауза.) Нет, Алдонин, правда – спой… А?

Й о г а н. «Не верти ты мной, Алдонин, и не мни ты мне ладони…»

П а ш к а. Бред. Бредятина… Давайте дальше. Что там еще случилось?

Й о г а н. Американец Джозеф П-пристли запатентовал газировку.

П а ш к а. Тьфу! Дальше… Ну, вспоминайте…

Й о г а н. Брюллов написал «Последний день Помпеи».

П а ш к а. Ну при чем здесь Брюллов…

К а т я. Пушкин сочинил «Медного всадника».

Й о г а н. Это который про потоп? «Удобный случай нашим дамам п-подмыться».

К а т я. Вечно ты все опошлишь.

Й о г а н. При чем тут я? Это сам автор так пошутил. Известный отклик на новость о наводнении.

П а ш к а. Фраза датируется двадцать четвертым годом. Тогда он сидел в Михайловском, был зол и раздосадован. Не подходит. Нужен текущий год.

К а т я. Ну, «Анджело» он еще написал. Набросал план «Капитанской дочки». Пожалован в камер-юнкеры двора.

Й о г а н. А это вот еще: «Не дай мне Бог сойти с ума. Нет, лучше посох и сума.» Не тогда ли писано?

К а т я. Именно.

Й о г а н. Хорошо сказано. Я после Обуховской все в уме повторял.

П а ш к а. Не то все это. Не то.

Й о г а н. Тебе не кажется, командор, что мы битый час занимаемся ерундой? Сидим тут и п-поводы придумываем… Что бы еще такого отчебучить? Кого бы спасти? Может, мне явиться к самому, понимаешь, Пушкину – в виде Петра Первого – и прямо так в лоб ему и зарядить: что же ты, брат П-пушкин, мою бронзовую статУю медной обозвал? Нехорошо, мол… А п-потом посмотреть, в следующих изданиях – поправил он свой ляп или нет? Остался ли сей факт в анналах?.. Нет, ребята, так П-полдник не сыщешь…

П а ш к а. А как?

Й о г а н. А никак. Schluss jetzt! (Хватит уже! – нем. яз.) Бесполезно искать то, чего не существует. П-после того, как я побывал в дурке, чуть сам не рехнулся. Испытание не для слабонервных. С каким-то п-психом на плечах несся до самого извозчика. (К а т я прыскает.) А наш Поприскин, как выяснилось, преспокойно фурибундит до сих пор. Навел я справки. А твой Валенюк все равно пасквиль навалял. Как Телушкин в кабаках по шее щелкает. И кстати… (Й о г а н как-то странно осекается.)

К а т я. Что – «кстати»?

Й о г а н. Да так – ничего… Ты бы, Крис, в самом деле – спел, что ли? Только тренькаешь, душу терзаешь.

К а т я. Нет у тебя души.

П а ш к а. Ладно. Слушайте песню.

П а ш к а поет «К Ангелу Петропавловской крепости» (www. mazhorov. com/?p=16)

Й о г а н. Ну и нудятина. П-прямо для моей шарманки. Продай, я тебя в долю возьму.

К а т я. Сам сочинил?

П а ш к а. В архивах нашел, случайно. Какой-то забытый студент придумал. В семидесятых годах двадцатого века.

К а т я. Чувствуется. Вполне неумело, но искренне. Телушкину пел?

Па ш к а. Пел, только про другого… «По небу полуночи ангел летел и тихую песню он пел».

К а т я. И что же Петр?

П а ш к а. Пьяный был, расплакался… «Все равно как, говорит, Лермонтов твой со мной на шпиц подымался. Как, видит Бог, подслушал меня»… Ангелом для него была Анисья.

К а т я. Еще одна загадка. Где она тут… лежала?

П а ш к а. Вот здесь она лежала. Где я сижу.

Й о г а н. И ничего не осталось? П-платок, брошка, заколка?

П а ш к а. Ничего. Только простыня смятая.

К а т я. Запах? Свет? Звуки? Хоть что-то происходило?

П а ш к а. Говорю тебе – ничего. Все стерильно было. Просто встала и убежала. С криком «на погост мне надо».

Й о г а н. Чертовщина. Намек, что ли?

К а т я. А зачем?

П а ш к а. Что – зачем?

К а т я. Приходила она зачем?

П а ш к а. С мужем повидаться! Целовались они!

Й о г а н. Подумаешь – призрак. П-прошлое и не такое знает. Вот, к примеру, рассказывал мне один старшекурсник. Был он на п-практике в Александро-Невской лавре. Под личиной семинариста. П-помогал при похоронах Достоевского. Это были, как известно, самые многолюдные похороны. Тридцать тысяч народу. (Й о г а н, задумавшись, умолкает, продолжая работать кочергой.)

К а т я. И что? Чего ты утих?

Й о г а н. П-потом все разошлись. (Пауза.)

П а ш к а. Да, это особенно важно. Это сенсационно.

Й о г а н. А ему в ту ночь не спалось. Переволновался. Ну и решил пойти на могилу – п-поправить чего-нибудь, прибраться. И вдруг видит: он там не один. Еще п-подходят.

К а т я. Это как раз неудивительно. Молодые священники его любили.

Й о г а н. В том-то и дело, что это были не священники. Приятель мой сначала ничего не понял. Ну, стоит у могилы некто тощий, длинный, в лохмотьях. Рядом, на к-коленях, девушка – плачет. П-потом еще чиновник пришел, пожилой, все причитал. И другие явились, по виду – разночинцы. С цветами, свечками… А он в толк взять не может – как они туда все попали? В три часа ночи? Ворота-то на ночь закрывают. А потом, говорит, как обухом по голове – да это же Раскольников со своей Соней Мармеладовой. И Макар Д-девушкин. И Алеша Карамазов. Даже, говорит, Фому Фомича Опискина признал. (Пауза.)

П а ш к а. Хм… любопытно.

К а т я. То есть они все материализовались и пришли с отцом попрощаться?

Й о г а н. Выходит, так. Потом приятель сделал доклад на семинаре. Стяжал острые д-дебаты. Р-одилась гипотеза: Петербург-де, самая загадочная точка планеты – это мыслящая субстанция. Город-мозг, причем слегка п-повернутый. Он зачем-то оживляет наиболее мощных фантомов. Берет их из мозга почившего писателя и, так сказать, воплощает. А она с тех п-пор не являлась?

П а ш к а. Нет. Только доктор пришел. Злющий… Говорит, ваша больная дворника за руку схватила и увлекла. Убежали. Только их обоих и видели. Я тогда доктору за визит вдвое переплатил, еле успокоил.

Й о г а н. Больше двух месяцев п-прошло…

П а ш к а. Короче, все сходится.

К а т я. Что?

П а ш к а. Да все. Легенда подтверждается. Петр погиб в конце тридцать третьего года. А как и где – никто не знает. Свидетельств не сохранилось.

Й о г а н. Тело искать не пробовал? П-просто такой курсовик у тебя не примут. А ведь скоро домой.

П а ш к а. Я не должен был уточнять обстоятельства смерти. Я должен был уничтожить миф о нравственном падении Телушкина. И показать, как этот миф создавался. Ты лучше о своей работе подумай.

Й о г а н. Что о ней думать? Замыслы «Петербургских повестей» отчасти прослежены. «П-поющий дом» испытан. Реальная п-практика, блестящие выводы. Кстати, я тут недавно ваш собственный дом п-послушал…

К а т я. Опять «кстати»… Ты что-то темнишь, Йоги.

Й о г а н. Да так, ничего… П-послушал – и все. И там сказали: «Дьявольского полдника нет и никогда не было». Тема для диплома, между п-прочим.

П а ш к а. Он тщится опровергнуть идею Сверхразума…

Й о г а н (шевеля в печи кочергой). А что это такое, этот ваш Сверхразум? Говорят – искусственный интеллект, п-по мощности равный всем земным цивилизациям. Или их превосходящий. Тогда это – сам Господь Бог. Или его к-клон. Но тогда он должен не только умничать, но и д-действовать. П-простите – не вижу. Пока это – обычная гуманитарная железка, математический исполин, досужее развлечение. Верить ему я не обязан, он не опирается на опыт.

К а т я. Между прочим, ты орудуешь кочергой в девятнадцатом веке исключительно по его наводкам.

Й о г а н. Это – общее место. Типа, Сверхразум помог освоить п-пространство и время. Мол, мы теперь победили природу, можем управлять законами физики и прочее. Однако создается жгучий вопрос – отчего же он тогда не в силах справиться с Мировой Волей? Не может превзойти Эффект Необратимости? Отчего он только п-плодит нелепые притчи о чаепитии с сатаной, вместо того, чтобы обеспечить старушку Землю счастьем человеческим?

П а ш к а (упрямо). Год еще не кончился. Мы будем пробовать снова и снова. Не хочешь со мной, я буду один.

Й о г а н. Алекса, у нашего командора очередной п-приступ мании величия. Которая, как известно, на втором месте после мании преследования.

К а т я. По тебе и видно.

Й о г а н. У меня никакая не мания. У меня – факты. Ну рассмотрите. Что бы мы не затевали, не выходит ничего. П-понятно же, что кто-то методично вмешивается в наши дела, отслеживает любой наш шаг. А мы даже и не знаем, каким способом это делается… Не стучит же кто-то из нас троих дяденьке П-погосту!

П а ш к а. Ты договоришься у меня!

Й о г а н. Я не тварь дрожащая и на собственное мнение п-право имею!

К а т я. Люди, не ссорьтесь! Вы так кричите, что сами ничего не слышите. Между тем кто-то действительно стучит. Только в дверь.

Все стихают. В наступившей тишине слышен тихий, но отчетливый стук.

П а ш к а. Кто бы это мог быть?

Й о г а н. В столь поздний час… Очередное явление п-петербургских монстров.

П а ш к а. Ну что, откроем?

Й о г а н. Дай-ка я, от греха, тут укроюсь… (Прячется за печкой, не выпуская из рук кочергу.)

П а ш к а. Алекса, зайди за нары… (Меняя голос, кричит в сторону двери.) Энто кого тут ишо носит по ночам? Энто какому-такому полуночнику там не спится? (Стук повторяется.) Не ломися, иду уже…

П а ш к а берет топорик, легко поднимается по лестнице, прислушивается.

П а ш к а. Ну? Чего надоть?

Г о л о с з а д в е р ь ю. Дворника надобно, откройте… Ключ бы забрать…

П а ш к а. Погоди-ка…

П а ш к а открывает дверь и отшатывается. На пороге, согнувшись, стоит закутанный в больничные лохмотья, бледный и несчастный, насквозь промерзший титулярный советник Антон Михайлович Поприскин. Он потирает ушибленное колено.

П о п р и с к и н. Коли лужу под воротами летом не вычерпали, то зимой присыпать надо… Песком али хоть сажею… По вашей милости нарушил равновесие организьма и насмерть расшибся!

П а ш к а. Не может быть…

П о п р и с к и н. Может еще как! Вот уже и колено вспухло… И стрелять начало!

П а ш к а. Никак… господин Поприскин? Что ж вы на пороге-то… Милости просим!

П о п р и с к и н (проходя в подвал, отряхивая с плеч снег, обмахивая ноги веничком). Ну да, Поприскин-с. Антон Михайлович. Находился на излечении-с… в скорбной обители. Теперь вот вернулся. Что же здесь удивительного? Ключ от квартиры моей… потрудитесь вернуть.

Й о г а н. П-поприскин? Сам пришел?

П о п р и с к и н. Вас же, милостивый государь, не имею чести знать. Хотя личность ваша отчего-то мне знакома.

Й о г а н (ошеломленно). П-получилось… Крис, получилось… Только почему в таком виде?

П о п р и с к и н. Не знаю, о какой крысе вы тут обмолвились, сударь, а только житья от них вовсе не стало. Сие же есть также недосмотр и разгильдяйство по дворницкой части. Вид же мой тут и вовсе ни при чем. (Разматывает тряпки, под которыми обнаруживается наголо остриженная голова.)

К а т я. Чайку… Не желаете ли, господин чиновник?

П о п р и с к и н. Человеческое расположение в крайних обстоятельствах не токмо трогательно, но даже и похвально-с. С вашего позволения, мадемуазель…

К а т я. Корзухина…

П о п р и с к и н. …мадемуазель Корзухина, сперва вот только к печечке поближе. (С наслаждением садится на табуретку у печки.) Свирепые нынче погоды стоят… Выдрогнул, как бы сказать, до станового хребта-с.

П а ш к а (Й о г а н у, тихо). Опять ты распоясался. Какой я тебе Крис?

Й о г а н. Господи… Неужели… действует? Не может быть!

П а ш к а. Погоди радоваться. Может, это очередной гость?

Й о г а н. А сейчас проверим. (П о п р и с к и н у.) Почтеннейший! Антон Михайлович! А не угодно ли чарочку лечебного-с? С морозца?

П о п р и с к и н (с достоинством). Не употребляю-с. Впротчем… Ежели найдется здесь, скажем, лафит-ольдекоп… Тогда что ж… Пожалуй…

Й о г а н. Найдется! Всенепременнейше! (Подсаживается к По п р и с к и н у с бутылкой водки и стопкой.) Напиток знатный, можно сказать, ефирный! Проверенный! Вы чарочку-то держите… Ай, ручка дрожит ваша. Позвольте же – п-придержу! (Й о г а н берет руку П о п р и с к и н а у запястья, незаметно щупает его пульс.) Вот и славно-с!

П о п р и с к и н (выпивает и жмурится). Явление прекрасное и утешительное!

Й о г а н. А то! (Выпрямляется и подходит к П а ш к е.) Живой, курилка! Настоящий! Без подделок… (Наливает себе и залпом выпивает.)

П а ш к а. Э, э… Не горячись! Может, они его там сами… вылечили?

Й о г а н. В долгаузе для умалишенных? Эту, как ее… Фурибунду его?

П о п р и с к и н (из своего угла). Повторение есть укрепление начатого.

Й о г а н. Во, слышал? Речь-то разумная! Ах ты, голубчик мой дорогой! Укрепим! Как еще укрепим-то! (Вновь подсаживается к П о п р и с к и н у.) А где же вы, милостивый государь, мундирчик-то свой оставить изволили? И шинелишку? Не долго ли до п-простуды?

П о п р и с к и н. Тс-с! Молчание! Молчание!

Й о г а н. Что ж такое-с?

П о п р и с к и н. Тс-с! Будучи жертвой злобного навета, тайно освободился от пут и произвел внезапную ретираду из окна нужника. Далее ушел через дыру в заборе. Вообразите, меня, здорового человека, упрятали в гнусную скудельню!

Й о г а н. Так-так-так…

П о п р и с к и н. Происки завистников! Интриги и козни!

Й о г а н. А позвольте же осведомиться… Меджи и Фидель… Более не снюхивались? Писем друг другу не писали?

П о п р и с к и н. В толк не умею взять – об чем вы, почтеннейший?

Й о г а н. А где ныне правит узурпатор Буонапартий?

П о п р и с к и н. Как, то есть, правит? Ведь он об эти поры… как бы сказать… и вовсе помре.

Й о г а н (радостно). Так помянем! (Быстро наливает себе и П о п р и с к и н у.)

П о п р и с к и н (недоуменно). Царствие небесное… (Выпивают.)

К а т я. Вы хоть закусите… (Подносит обоим тарелку с солеными огурцами.)

П о п р и с к и н. Благодарствуйте! (Й о г а н у, жуя.) А я ведь вас того-с… припомнил.

Й о г а н. Да? И кто же я таков, по-вашему?

П о п р и с к и н. Вы – немец, шарманщик.

Й о г а н (с восторгом). So ist es! (Это так! – нем. яз.)

П о п р и с к и н. В нашем дворе играли-с. (Пытается петь.) «По всей дере-евне Ка-атинька!». Еще и с обезьянкою, ловко так… Я вам алтынный тогда сбросил. А потом вы явились в нашу убогую блажницу под личиной доктора – в халате и шапочке. Но я не удивился, я сразу понял, что тут что-то не так-с, что вы, сударь, есть секретный благодетель и присланы с благородной целью… Молчание! Молчание!

П а ш к а. Вот ключик ваш, извольте…

П о п р и с к и н. Как? Что? Ах, ключ… Благодарю, милейший. (Й о г а н у.) А когда вы ушли, я почувствовал облегчение неизъяснимое… Эдакое просветление… и благорастворение! И с тех пор, представьте, денно и нощно искал способ… как бы сказать… ноги унести из этого ада кромешного! Я, не переставая, твердил им: я здоров! Я совершенно излечился!

К а т я. А они?

П о п р и с к и н. Не верили-с! Изводили проверками, лили воду на голову, обрили зачем-то… Давали глауберову соль. А клозет, я извиняюсь, в другом конце коридора! Глумление-с! Надзиратели, что ни вечер, за ухо заливали и из проказ делали мне козу. И били-с! А кроме всего прочего, сыскались вдруг некие странные люди, которые являлись и докторам нашептывали, что Поприскин-де только излеченным притворяется, а на деле же есть дикий, как австралийский папуас!

П а ш к а (быстро). А что это были за люди?

П о п р и с к и н. Личности ихние были мне незнакомы… Хотя одного я признал – домовладелец наш, господин Пантелеев! Тот поболе других вертелся… Глаза у него тяжелые… Так и буровят! Квартальный надзиратель Михеев наведывался. И еще навещал… такой… востроносый, в шляпе.

П а ш к а и Й о г а н переглядываются.

П о п р и с к и н. А теперь я пойду домой.

К а т я. И хорошо, и правильно.

П а ш к а (Й о г а н у). Нельзя его отпускать. В дурдоме заметят побег и снова заберут.

Й о г а н. А что ты п-предлагаешь? Переместить его в пятое тысячелетие? Так у него там снова б-башню подклинит.

К а т я. А если Гоголь не напишет «Записки сумасшедшего»? Нет, братцы, рискованно.

П а ш к а. Бросать его сейчас – это скотство.

Й о г а н. Д-дурак ты, командор. Эксперимент еще не окончен! П-посмотрим, кто за ним явится. А вынуть его из дурки и спрятать мы всегда успеем. К тому же…

П о п р и с к и н (тяжело вставая). Мне надо домой, господа. Ночью тюремщики меня не хватятся. Утром же, чуть свет, направлюсь я в деревню, к родненькой матушке моей Прасковье Егоровне. Где тут выход? Я не упомню.

К а т я. Йоган, что ты опять не договариваешь? Что «к тому же»? Что ты разузнал, колись немедленно!

Й о г а н. К тому же завтра к вечеру наш дорогой Жорж Шарлиевич Дантес будет здесь. Самолично-с.

Пауза.

К а т я. Где… здесь? В этом подвале?

П а ш к а (снимая с вешалки старую шубейку и треух). Ваше сясество, не побрезгуйте… Накиньте-ка! Не ровен час, простудитесь. (Провожает П о п р и с к и н а до двери.) Утресь навещу, не обессудьте.

П о п р и с к и н. А как же вы, добрый юноша?

П а ш к а. Так енто еще от прежнего дворника осталося… Бери, Антон Михайлович, морозы нынче лютые! А в деревеньку-то свою вам лучше не возвращаться. И тама сыщут. Надо бы тебе куда-нить подальше. Хоть бы и в Америку.