Читать книгу "Буратино и спички. Короткие рассказы"

Глава 8
Димон

Мой другой друг детства Димон косил от армии, что было сил. Я подозреваю, что он наслушался во дворе каких-то страшных историй, поплыл, стал рефлексировать на эту тему и искать пути отхода. В школьные годы он несколько лет занимался конькобежным спортом, выполнил норматив кандидата в мастера спорта и провел половину юности, катаясь гуськом по кругу стадиона «Динамо» и смотря в задницу впереди идущему. Зачем? Что он мог там увидеть кроме мясистых, прокачaнных ягодиц, символизирующих отечественный спортивный энтузиазм полезный не более чем для противостояния политических мировых систем??

Но я не виню Димона ни в чем, я хорошо его понимаю. Что он видел в жизни?? Жопа это всегда многоплановый и противоречивый символ для тех, кто смотрит на неё издали, a в упор – это другое дело. Eсли смотреть на неё длительное время, без защитных очков, да ещё и с близкого расстояния, то однажды можно ненароком войти в чужой образ и окончательно в нём раствориться.

А мне просто повезло, что я вырос оптимистом. Как важен в жизни случай! Когда нас с Серёгой опять отдубасили дети привокзальных трущоб, я тоже пришел в «Динамо». Несмотря на синяки я сохранил оптимистический настрой и терять его, пожизненно уперевшись кому-то в задницу, я точно не собирался. Меня взяли в секцию борьбы самбо и я имел дело с человеческими лицами, которые, правда, всё норовили бросить меня на ковер, да всё по-хорошему, со всего маху или сделать мне болевой приём.

Некоторые позы, которые нас призывали принять добровольно, безусловно настораживали, но существенная метрическая разница в дистанции между жопой в коньках и глазами человека в борьбе, чётко разграничилa для меня причину и следствие, отделила первичное от вторичного, мнимое от вечного и сыграла решающую, гегелевскую роль в моей дальнейшей судьбе.

Я никогда не понимал зачем люди ходят на работу и очень не хотел вставать в 6 часов утра только для того, чтобы идти на завод. Мне казалось, что мой отец, как последователь загадочной секты, совершает какие-то бессмысленные ритуальные обряды за железными дверями его проходной, а мы все ждём когда его отпустят. Oн всегда бежал домой с гораздо бóльшей скоростью чем уходил, и я интуитивно чувствовал, что существуют альтернативные галактики.

Каждый день по пути на тренировку наш Пазик провозил меня мимо какой-то обветшалой хибары, где жил и галлюцинировал Циолковский. Остановка так и называлась «Дом-музей Циолковского», но его загадочные миры мне еще предстояло для себя открыть. Я точно знал, что они начинаются не на земле и не за челюстями заводской проходной, но где-то совсем рядом. Например, на стадионе «Динамо».

Спорт совратил своей кажущейся доступностью медалей, оваций и аплодисментов.

Как можно потратить целую жизнь, чтобы стать просто достойным человеком и получить медаль «За трудовую доблесть» или «50 лет на одном станке» по выходу на пенсию, когда в спорте достаточно одного мгновения, чтобы стать героем? Я не был точно уверен, в чем же правда и как мне жить дальше с такими крамольными мыслями, которыми я наверняка обижал своих родителей и всех остальных лауреатов этих премий и номинаций.

Я очень мечтал вступить в клуб 7-ти тысячников. Коротко, это означало одно – выиграть один раз чемпионат страны, ещё немного помучаться и стать чемпионом мира, а затем получить в награду автомобиль «Волга-24», стоивший тогда на чёрном рынке как раз 7000 рублей. Мы как бешенные быки качали шею, стояли на мосту, крутили друг дружке руки и ноги на болевых приемах, мозолили в кровь ладони об турник, и бросали друг друга об маты до одури. А наш старший товарищ Миша Баранов, простой деревенский парень, смотрел на нас покровительственно и улыбался cвоей благодушной улыбкой проповедника. Он служил всем живым примером уже 14-ти тысячника! И это окончательно сносило мозги набекрень.

То ли чего-то немножко не доставало, то ли что-то наоборот было лишним. Медали были, но не того достоинства, как хотелось. В тренировках был тупик, а в мышцах застой… нужна была встряска или новый взгляд на мир.

Я слышал о фантастическом рекорде в прыжках в длину чернокожего атлета Боба Бимóна, которого какое-то американское общество с ограниченной ответственностью «Ку-Клус-Клан», собиралась линчевать по его возвращению домой с Олимпийских Игр. А он взял и прыгнул на восемь метров и девяносто сантиметров!!! Вот что мог сделать с человеком страх! А ведь нас учили, что когда ты борешься за правое дело, то страха быть не может. Это всё запутывало окончательно, и я первый раз загрустил, ведь в стране тогда просто не было подобных организаций способных накрутить меня, предельно мобилизовать, подтолкнуть меня к заветной мечте… Комсомол? ДОСААФ? Дворец Пионеров?… нет, эти учреждения были методологически и концептуально слабы. Была необъяснимая и пугающая вера в Ку-Клус-Клан, но это было кощунством и я отгонял от себя эту мысль как назойливую муху. Немного поразмыслив, я сам начал организовывать себе искусственные трудности, делать всё и всем наперекор и таким способом тренировать себе стальные нервы, доводя до истерики сначала родителей, а потом и всех кто попадался под руку. В общем, пока не стал сам себе ИЧП «Ку-Клус-Клан».

Ношу на сердце камень с того самого дня, когда Димон ворвался ко мне домой и трагическим голосом выдохнул – «знаю!»

– Знаешь ЧТО? – удивился я

– Знаю, как закошу от призыва! – сказал он

Его рассказ повёрг меня в уныние – разговор опять шёл про жопу. Димон поведал про одного знакомого конькобежца, который на областных соревнованиях хлопнулся однажды на лед всей задницей и сломал копчик. Врач призывной комиссии открыл ему страшную тайну, o том что призывник с любым костным переломом приобретает заветный статус «нестроевой». Димон смотрел на меня с надеждой, но мне ещё надо было на такое решиться. Я даже знаю, что привело его ко мне, все тогда только и говорили о том, как я на соревнованиях по самбо сломал парню руку на болевом приёме. Всё было по правилам, ведь он не сдавался!!! Думаю, если бы тренер меня правильно настроил, то я бы сломал ему и копчик, в полном соответствии с регламентом, правилами соревнований и со справкой из врачебно-физкультурного диспансера. А тут предстояло играть на совершенно бесправовом поле.

– …. может лучше руку? – осторожно начал я с надеждой хотя бы опереться на свой недавний опыт.

Копчик казался таким ненужным и необязательным для счастливой жизни рудиментом, а главное, как сказал врач, он практически не срастался по многу лет, и это давало Димону несколько попыток поступить в институт. Учился он плохо, но спохватившись под самый занавес, начал отчаянно навёрстывать пропущенный материал, подтверждая эффективность методики Ку-Клус-Клана успешно опробованную на т. Бимóне.

– Нет, я всё твёрдо решил, – решительно сказал Димон, и я понял, что обречён вторгнуться быть может в самую потаённую и загадочную часть человеческого тела, да ещё и моего друга.

Я начал скурпулёзную подготовку к этому теракту и стал разглядывать людские задницы везде, в автобусах, в магазинах, на улицах, пытаясь найти тот единственно верный план освобождения Димона от его беспросветного будущего. Я пересмотрел тысячи фактур и типажей. Я переломал в своем воображении сотни человеческих судеб, но так и не мог определиться с точным сценарием, а время шло.

Остановились на молотке.

Мы долго молчали.

– Может выпьешь маленько для храбрости? – спросил я

– Нет!

– Ну тогда я чуть-чуть приму, – сказал я

Алкоголь сыграл злую шутку с моим организмом состоявшим тогда только из мышц, которые были тренированы исключительно для того, чтобы кого-нибудь бороть, кидать, держать, брать на болевой, в общем, нейтрализовывать лактат, а не расщеплять спиртосодержащую продукцию. Я тут же потерял настрой, обмяк и почти cразу же растёкся по столу. Я чувствовал себя отвратительно: мне доверяли, а я всех подвел. Да ещё как подвёл! Подвел хуже чем Плейшнер, с которым пьяный воздух свободы тоже сыграл злую шутку!

– Слабак! – сказал Димон и ушёл.

Копчик себе он так и не сломал. Где-то около стадиона он нашёл и уговорил какого-то праздношатающегося авантюриста из бывших конькобежцев. Это был железный фраер с ногами бегемота, которыми он видимо делал в этой жизни всё: поддерживал основные жизнеобеспечивающие функции, ими же переваривал пищу, и наверное даже думал.

Дурак пожертвовал своим старым ботинком, прорезав спереди в подошве дыру, засунул туда молоток, расположив его ручку снизу вдоль стопы, и накрепко зашнуровал его…

Димон тоже оказался не лучше. Ему бы упереться в какой-нибудь столб или забор, а то зашли в сумерках за ларёк с квасом…

Бегемот уже начал свой разбег, когда какой-то ханорик с лицом, повторяющим текстуру его переполненного мочевого пузыря, неожиданно как военный патруль вынырнул из-за ларька и наткнулся на согнутого пополам Димона.

Димон встрепенулся, как будто его застали за неприличным занятием и сдвинулся в сторону….В общем, дуэт развалился за отсутствием синхронности в действиях артистов и под стечением непредвиденных обстоятельств.

Ханорик обмочился дважды. Димон отделался огромным синяком во всю ногу. Бегемот сломал большой палец ноги и носил три месяца гипс, большой и толстый как валенок, проклиная тот день, когда он подписался на эту халяву, и потом каждый раз выпрашивал у Димона по три рубля на пиво, когда натыкался на него где-нибудь в центре города.

Помог случай и все получилось экспромтом. Идущие с тренировки боксёры неадекватно отреагировали на на традиционный вопрос «дай закурить» и приобретенное за одну секунду сотрясение мозга средней тяжести враз повысилo Димону его социальный статус в нашей школе от пацифиста до нормального пацана…

Мы все отдали долг Родине традиционным способом, а вот Димон успешно откосил, затем, проболтавшись ещё год осветителем в местном театре, со второго раза поступил в театральное училище в Свердловске и стал артистом какой-то захолустной экспериментальной студии. Говорят, что даже видавшие виды театралы, рыдали на этих сеансах реализма, когда он рубил правду и подкупал всех абсолютно точным воспроизведением нравственных мучений и человеческих переживаний. Особенно хорошо ему удавалось играть декабристов, которых отправляют в ссылку, и комиссаров, которых ведут на расстрел, в общем, всех тех, кто окончательно и бесповоротно запутался в этой жизни.

Я долго о нём ничего не слышал, пока недавно не узнал, что он стал народным артистом страны. Вот это судьба!

Наверное мне тоже можно было поступать в театральное, от меня пострадало столько людей и я даже знаю, что они при этом чувствовали. Думаю, что точно смог бы правдоподобно сыграть роль какого-нибудь вымогателя с молотком, трубой или гаечным ключом. А если там в сюжете ещё будет какая-нибудь задница, то уверен на все сто, что сыграю искренне и вполне реалистично – ведь это страшно только в настоящей жизни и по трезвяку, а в театре всё понарошку.

Глава 9
День подснежника

Я родился 19 апреля, в День Подснежника по народному календарю.

Прекрасный цветок пробивающий своей молодой жизненной силой холод уходящей зимы. Излучающий какое-то странное (почти придурковатое) тепло посреди ещё не стаявшего снега.

Не от мира сего!

Это гораздо позднее я понял кто я такой и зачем пришел на этот свет.

Нас стали так и называть – подснежник – человек, который не работает на заводе, но получает зарплату. Да я никогда и не хотел работать. Я всегда хотел быть просто полезным и нужным. Таким как настоящий подснежник в самом конце зимы.

Посмотришь на него и подумаешь – Ебанушка, чего ты один тут среди снега, ведь замерзнешь! А он торчит да торчит всем на зло, a тут и зиме конец.

Вот правду говорят, где родился там и пригодился. Так и он, хоть кого-то теплой думкой согрел.

Глава 10
O, спорт!

Я шёл с очередных соревнований. Тело от привычной нагрузки приятно ныло и я прямо слышал, как в каждой мышце шуршат миофибриллы и восстанавливают мои энергетические запасы. Снег уже начал таять.

– Должны уже быть первые подснежники, – подумал я.

А вообще-то, редко когда в подснежники принимали борцов и боксёров. Подснежниками были обычно футболисты, этот вечный позор нашей страны, впрочем такой же как и вся наша социалистическая экономика. Приём проходил с одобрения и благословения директора завода, который брал на себя очередной груз административного правонарушения. Но это была другая песня! Это вам не пересортицу отгрузить за высший сорт, тут нужна была душа! Надо было любить спорт, и это лучше всего получалось у тех, чья любовь была неразделённой, а значит наиболее искренней и крепкой.

Надо сказать такие директора оказались правы, что сохранили и душу, и любовь, и в итоге отделались одними подснежниками. Они потому и стали директорами, что вовремя ушли. Это ведь только кажется, что спорт превращает всех в такого как Путин. Спорт – это страшная сила и его надо бросать в раннем возрасте, a то в нём можно застрять. Убедился, что не слабак? Вот и молодец! Посоревновался и хватит. Пример из жизни? Да, пожалуйста: эротика тоже не всегда должна приводить к сексу. Она сама по себе законченное произведение. Посмотрел и спать. А если нет?

А если нет, то всё так и получится как у меня. Перевозбудился, застрял в этой эротике спорта, оброс комплексами неполноценности. Вы спросите какими?

Жажда медалей и многолетнее всеобщее признание засасывает и делает тебя беспомощным перед независимой самооценкой, она гонит тебя вперёд и заставляет постоянно сравниваться с тебе подобными уродами, перворазрядниками заражёнными таким же вирусом. Ты превращаешься в собственного адвоката и ежедневно укрепляешь доказательную базу того, что лучший это ты, а не парень с соседней улицы.

А ведь жизнь состоит из пролётов и обломов, и надо бы учиться красиво проигрывать и грациозно отваливать, но в нашем спорте тебя учат идти очко-в-очко и далее, сразу после последнего поворота, выкатывать глаза и вырывать победу зубами на финишной прямой. И всё. Коль задержался, то подсел. Ты уже не можешь без этой звериной рожи и аплодисментов. Без того, чтобы никого не подрезать на трассе, чтобы не стараться доехать сегодня на работу быстрее чем вчера, чтобы не лезть без очереди к кассе, не заполнять собой каждую щель, не выкатываться чуть дальше соседа за стоп-полосу на красном свете светофора и не расталкивать локтями людей, когда лезешь в пустой вагон метро.

Вот и получается, что с кем-то надо постоянно бороться. А уже почти не с кем. Все пацифисты. В семье выиграть не у кого – все сразу сдаются на милость победителя перед примитивными бытовыми прелестями – за кран, который не течёт, за очко, которое убедительно смывает, за лампочки, которые горят. На работе тоже не лучше: то раздают задания, то сами не знают как их выполнить и мучают друг друга этими бесконечными брейн-стормингами и корпоративными играми. (Какие игры?? Скажите, у кого надо выиграть!)

Отсюда неуверенность и, как защитная реакция организма, повышенная соревновательность.

Ты же не можешь принять на веру, что ты самый лучший. Тебе как воздух необходимо обыграть кого-нибудь, поставить на мост, взять на болевой, размазать оппонента, да еще с оттяжкой и принародно. И всё с одной целью – чтобы твое зажатое либидо вырвалось на свободу с победным криком вот я какой!, и чтобы демоны твои отложили бы в сторонку свои тупые пилы и оставили бы тебя в покое хоть на время.

Горжусь, что принадлежу к самой спортивной нации. Есть конечно небольшие издержки. Например, принцип волнообразного изменения нагрузки! Мы не можем тренироваться с постоянным накалом, а потом не можем и работать с постоянной скоростью и без авралов. У нас есть своя и особенная физиология, и даже циркадные ритмы: самогипноз – подход – рывок – толчок – аплодисменты – раздевалка – баня – расслабон. И всё снова через какое-то время. Вот почему спорт с его принципом волнообразного изменения нагрузки так близок русской душе!

Ну, а кто же без изъяна?

И что делать?

Остаётся жить и всегда всех побеждать!

Глава 11
У каждого свой Николай Островский

1

Алекс (человек, который приобщил нас к настоящей музыке) ушёл на дембель на полгода раньше. Я нашёл его несколькими месяцами позже в состоянии самозабвенного запоя в штабном вагоне поезда, стоявшем на запасных путях ст. Киров-Сортировочная, где он безмолвно лежал на нижней полке как баян с порванными мехами и спал.

Сразу по дембелю он устроился проводником и ездил с бригадой трое суток до Свердловска и обратно, а затем имел свои четыре дня полнокровной жизни. Часть из них он проводил тут же. Вагон был их базой подводных кораблей, их Севастополем, тут хранился хозяйственный инвентарь, запасы водки, тут же производились «китайки», последнее изобретение социалистической экономики для поездов дальнего следования, а также происходили разные события, которые обычно происходят в безлюдных местах и вне зоны доступа контролирующих и ревизионных органов.

– Ну и на хрена это всё тебе надо? – спросил я тело Алекса

– Если ты это OH, то я тебя жду – ответило оно

– Нет, я не ОН. Я – ОНА, твоя белочка, – я попытался даже пошутить

Вообще поездки на поезде тогда имели неповторимую приключенческую атмосферу, почти как в книгах Стивенсона или Дюма. Настроение пассажиров было всегда чуточку приподнятое и взволнованное, как будто от предстоящей встречи с неизвестным. Постукивали рельсы, брякали стаканы в металлических подстаканниках, от растопленного угольками бойлера пахло по-домашнему дымком.

Уже через несколько рейсов Алекс научился определять по внешности и первым фразам типаж пассажира и его тайные желания.

Менее чем через час после отправления поезда солидные люди, с важным видом входившие в купейный вагон в дублёнках и нутриевых шапках, преображались до неузнаваемости, как в парной бане, где уже отличительным признаком больше не является одежда, а только пропорции тела и форма живота. Конечно, некоторую вариативность людям придавали их спортивные трико с разной степенью вытянутости ткани на коленях, цвет домашних тапок, но майки, получившие в народе название «алкоголичка», cтирали эти различия, и превращали все типажи в общую массу просто пассажиров.

Командировочные полностью посвящали себя отдыху за счет командирующих организаций – знакомились со случайными попутчиками в купе, рассказывали друг другу истории, пили и ели, курили в тамбуре, оправляли естественные надобности, и снова пили и ели. Проводники любили таких, и, когда (где-то часа через два после отправления) те начинали хитро подмигивать, оставалось только озвучить цену на вино-водочную продукцию.

B вагоне-ресторане любили несколько другие типажи, тех которые желали прокатиться с повышенным шиком. Эта категория выходила к трапезе в спортивном костюме полной комплектации, а иногда для важности одевала пиджак поверх своей динамовской шерстяной олимпийки. Тапки и трико оставались гораздо ниже ватерлинии стола и поэтому впечатление того, что здесь проходит обычный обед в закрытой заводской столовой для руководящего состава, было полным. Человек расслаблялся в знакомой атмосфере и был готов к сотрудничеству. И хотя эти клиенты четко держали фокус на количестве выпитого и не позволяли себя обдурить так легко, им всегда можно было вписать в счет не 200, а 400 грамм курицы. Тоже маленькая победа. День не прошел даром.

«Довольный клиент – это пьяный клиент!» – это был заглавный тост в любом застолье их бригады после рейса. Алекс окончил инфак педагогического института, знал два языка (английский и немецкий), слыл наиболее образованным из всей массы проводников и всегда участвовал в диалогах с теми немногими иностранцами, которые решались воспользоваться услугами советских железных дорог.

Окончание школы не оставляло большого выбора для тех, кто не хотел сразу нырять во взрослую жизнь, идти к станку, примерять на себя на пару месяцев роль рабочего класса, а затем сразу быть призванным в армию на два года. Этот срок казался соизмеримым с вечностью, ведь в детстве время идет так медленно. Большинство наших одноклассников не хотели работать ни под каким предлогом и предпочли примкнуть к интеллигенции. Многие шли в политех, который можно было закончить, так и не научившись отличать винт от шурупа, и через пять лет болтания по его кабинетам и финального спектакля абсурда под названием «защита диплома» понять на себе гениальную, выстраданную фразу «15-минут позора и ты инженер»

Пед давал другую альтернативу. Тут приходилось учить иностранные языки. Знать их было делом довольно модным и позволяющим при удачном стечении обстоятельств примкнуть к какой-нибудь экспортирующей организации, стать переводчиком и поездить за границу. Единственным недо-статком педа было обязательное распределение в районную сельскую школу и каторжная отсидка в течении двух лет учителем иностранного языка в какой-нибудь несусветной глуши вдали от прелестей городской жизни. Военкомат давал отсрочку на эти два года, но в совокупности общий срок, который пришлось бы отмотать, удваивался, и этот вариант был категорически неприемлем. Педагогическая молодежь наигравшись вволю со своей молодостью, однажды просыпалась в отрезвлении и сама начинала искать способы, как призваться в армию. Уезжали в другой город, устраивались на любую работу и по факту постановки на воинский учет автоматически сдавались в плен в городском военкомате. И пока родное село рассылало гневные письма в деканат института о том, что направленный по распределению новоиспеченный педагог-гаденыш Петров не явился и не приступил к своим обязанностям в селе Сморкалиха, того уже успевали вымыть в бане, побрить на какой-нибудь пересылке и выдать шинель. Конечно деканат пугал слабонервных тем, что аннулирует диплом о высшем образовании, но гуманное советское законодательство не имело никакой юридической базы совершить такое насилие над личностью. Военкоматы играли роль громоотвода, свято выполняя свои разнорядки по наборам, так что всем это долго сходило с рук. А потом и вообще всем стало на всё наплевать. Но в то время Алекс был одним из пионеров-первопроходцев, которые воплотили этот план в жизнь.

Алекс сразу влился в коллектив, заразился всеобщим железнодорожным энтузиазмом и тут же внёс свой вклад в наглядную агитацию трудового коллектива бригады, повесив на стену вагона плакат с Николаем Островским и его самой великой цитатой «Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Несогласных с этим девизом в стране давно не было. Сила нелегального предпринимательства всегда двигала святые мощи советской экономики и производила эффект мироточения, там где ничто помочь ей уже не могло.

«Китайками» назывались комплекты постельного белья предназначенные для повторного использования, под видом новых. Oни выдавались подвыпившим пассажирам, тем, которые уже не могли отличить ночь от дня. Не сильно помятое использованное белье бережно собиралось в течении поездки, сортировалось, слегка увлажнялось и перепаковывалось вновь. Эффект хорошо заглаженной складки создавался простой расческой, два соседних зубчика которой раздвигались и захватывали край ткани, которую необходимо было «погладить». Далее расческа интенсивно велась вдоль сгиба увлажненной ткани. Так во всей советской армии многие годы делались стрелки на форме в походных условиях.

– Ты чего тут делаешь??? – спросил я Алекса, который казался совсем невменяемым

– Тебя жду из армии

– Вот я и пришел – ответил я

– Поехали со мной – промычал он

– Куда???

– В Германию. Жить нужно там, чтобы не было мучи-тельно больно за… – и он снова уснул, не договорив свою любимую цитату до конца.

Это был вопрос, воспринять полностью который я был тогда не готов.

2

«Entschuldigen Sie mir bitte, a давайте заглянем в глубь проблемы» – фраза, которой Алекс всегда открывал свой железнодорожный дискуссионный клуб, указывала на его среднюю степень опьянения и готовность откопать корень любой мировой проблемы двумя тычками штыковой лопаты. На этот раз она была сказана на немецком и произвела сильное впечатление на группу студентов из Западной Германии, которая попалась на удочку своих наивных представлений о географии и путешествовала по маршруту Москва – Владивосток на трезвяка уже вторые сутки. Но Алекс умел влиться в любую компанию и расположить её к себе.

– Фрау, вы рассыпали сахар

– Стряхните. Не будем экономить на спичках!

– У нас говорят, что экономика должна быть экономной!

– Это сказал Горбачёв?

– Разрешите вам уточнить, – вступил в дело один немецкий турист – это сказал господин Маркс, спустивший всё состояние своего отца. И сказал он это в тот момент, когда он, лишенный за свои крамольные теории немецкого гражданства, вынужден быть уехать в Лондон со своим другом Энгельсом

– В Лондоне по-моему жили все существовавшие в природе революционеры. И еще, конечно, в Вятке

– Наверное, в Вятке они просто бухали – там ведь не дорого. A в Лондоне они жили для того, чтобы их поведение и разные стадии изменения их личности изучали английские ученые из Королевского научного психиатрического общества»

– Для чего их было изучать?

– Как вы считаете, почему в Англии никогда не было даже попытки пролетарской революции?

– Скажу вам! – подхватил тему другой турист – Потому что английский рабочий класс, работавший на фабрике швейных игл в Манчестере (принадлежавшей отцу известного вам товарища Энгельса) все понял гораздо раньше и не стал ждать пока молодой хозяин всё истратит на содержание своего друга Карла и пустит фабрику созданную на их горбах с молотка. Люди сделали свой выбор в пользу удобного для всех либерализма. Максимум три дня забастовки с понедельника по четверг. Пиво по пятницам, футбол по субботам и воскресенье на опохмел – вот способ снятия социальной напряженности в обществе и никаких революций!.

– А мы зачем столько народу угробили? Договариваться надо было и с царём и друг с другом

Алекс не унимался

– Ах вот где порылась собака!

– Ну это точно сказал Горбачев! – завыл напарник Алекса по вагону

– А давайте поговорим о тёмных пятнах в истории!

– Маркс и Энгельс это крёстные отцы Карла Либкнехта, факт. Об этом есть запись в церковной книге его крещения – «Маркс предприниматель из Лондона» и «Энгельс рантье из Лондона». Но вот в чем проблема – а кто из них тогда мама и кто папа??

Хохот со стоном и всхлипываниями стоял на весь вагон. От этих криков пассажиры в майках «алкоголичках» тревожно вздрагивали в своих купе, но сон не отпускал их.

Эпоха гордой и многозначительно-немногословной иронии сменилась пошленьким временем всеобщего словоблудия, когда стало можно просто ржать во весь голос обо всём и обо всех, крутить с экранов откровенную порнуху, валить на пол и топтать вчерашних кумиров, писать фломастером на святых текстах и безнаказанно гадить около Вечного огня. Горбачев спешил продать по-дешёвкe страну и отпустил последние поводки всем тем, кого они ещё сдерживали. Каждый принялся орать во весь голос про то, о чём так долго молчал. Мораль испарилась, как сигаретный дым, и не было никого, кто мог бы кинуть хоть какую-нибудь самую тонкую соломинку этому уходившему под лёд оплоту несостоявшегося человеческого счастья, за которое так боролись наши деды и отцы.

– Расскажу-ка я вам одну историю про нашего Маркса, – начал один немец, казавшийся самым умным. Вы, Алекс, были абсолютно правы про экономику. По правде сказать, его биография не описывает ничего героического, ни баррикад, ни ссылок, ни тюрем, а просто постоянная борьба с бедностью и своими демонами. Бедная Женни фон Вестфален не устояла перед молодым черноволосым молодым гулякой и нарожала ему шестерых детей. A в это время (как говорят в плохом кино) …..в их доме приживала экономкой скромная работящая девушка Леночка Демут. И вот в один прекрасный день она родила черноволосого мальчугана удивительно похожего на отца семейства. Можно себе представить ситуацию в семье! А сейчас о солидарности! Вот тут то проявилось настоящая мужская дружба. Друг Фридрих записал ребенка на себя и стал мальчуган жить вместе со всеми как Фредди Демут».

– Вот это дружба не знающая границ!

– A любовь – это дружба не знающая преград?

Дискуссия переходила в плоскость непростых половых отношений людей вершивших когда-то мировую историю и могла быть озаглавлена «Cекс как движущая сила и средство мировой революции». Выступающих было хоть отбавляй и они, перебивая друг дружку, спешили озвучить свои тезисы.

– Ну ладно наш Маркс (да и тот в принципе уже не наш, а английский!). А что вы думаете ваш Ленин настолько святой, что летал по небу на крыльях, cветил своим нимбом над Смольным и даже не какал? – купе срывалось на поросячий визг.

– Не могу сказать, что нет. Считаю что какал как все – но может быть просто немного человечнее, гуманнее, что-ли… – отвечал Алекс репризой из гулявшего по стране анекдота.

– А я вам расскажу более поучительную историю, – в полуоткрытых дверях купе возникла фигура человека в пиджаке на голое тело и в трико с вытянутыми коленями.

– Наливай – сказал он Алексу и, закинув содержимое, добавил – Переводи.

– Добропорядочная купеческая дочь София Морозова вышла замуж за урожденного польско-литовского шляхтича и стала именоваться госпожа Шуба-Яблонская (или Еблонская, точно не знаю). Второй брак тоже не задался, в нем она пребывала гражданкой Раковской. Это уже после революции. То есть, я к чему это все рассказываю? Мысль-то материальна! Как назовешь корабль, так он и поплывёт. Ей бы, дуре, остаться фон Вестфален, а не Маркс, и, глядишь, все бы пошло ровненько….да и революции может быть не было.

– Мы вас поняли, товарищ, жить надо с тем, с кем бы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы! – подытожил Алекс

3

У нас с Алексом всегда была полная мужская солидарность by default. Mы слушали одного и того же Элтона Джона, растягивали один баян в музыкальной школе, и даже служили в одной воинской части.

Я часто думаю, существовало ли хоть что-нибудь, что мы были бы не в состоянии сделать друг для друга. Я не знаю. Мы не пытали друг друга. Мы очень бережно относились к «напрягу такого накала» и никогда не переходили эту грань дискомфорта, хотя юность это всегда проверка чувств, данных обещаний, честных слов, клятв на зубе, на крови и прочиx дикарских ритуалов свойственных этому возрасту. Мы просто были уверены что сможем всё, если действительно будет надо.

Очень может быть, что случись с нами какая-нибудь Леночка Демут, тут нам бы и пришлось проверить на себе ту особую марксистско-энгельсовскую солидарность. Но бог отвел.