Читать книгу "Буратино и спички. Короткие рассказы"

Глава 14
Театр

Я делал несколько попыток понять театр, я даже лазил наверх, туда где только прожекторы и фонари. Когда Димон устроился в наш местный драматический театр осветителем, он почти сразу затащил меня за кулисы, в самый центр той секретной кухни, где перевоплощаются артисты и оживают новые образы и персонажи. Удивительно! Tы знаешь их в мирской жизни и сталкиваешься время от времени в магазине, на рынке, на улицах города, а потом видишь их на сцене в другом обличии. Я смотрел на них и думал, ну ладно, я всегда могу выйти из зала или не апплодировать, а они? Раз вошли в роль, то как из неё выйти? Надо доигрывать, что бы ни случилось.

Теперь я отчетливо понимаю, как и когда Димон решил стать актёром. Скорее всего это случилось в тот день, когда он полностью перевоплотился в свой нестроевой образ, не смог из него выйти и доиграл эту роль в пьесе с копчиком до конца. А там и решил, что это его призвание.

Я нашёл Димона много лет спустя в каком-то театре.

Он поставил какую-то сумашедшую пьесу, где действие происходило на психотерапевтическом сеансе для людей пострадавших от стресса на работе, что-то типа ассоциации анонимных алкоголиков (ААА) только с аббревиатурой ПОСР. Люди сидели на стульях в кругу и по-очереди делились своими проблемами, высказывали свои ощущения, выговаривались до дна, a затем все вместе искали решения, пути выхода из этого стресса. Он сам играл одного заработавшегося инноватора из Сколково, который уже замучил всех домашних своими теориями и проектами, периодически оставлял дома невыклю-ченными то газ, то горячую воду, а жена уже дважды вызывала психушку и МЧС.

Играли на какой-то экспериментальной сцене. Жалею, что перепутал адрес и пришёл только к заключительным актам. Судя по истовым и эмоциональным репликам актеров было понятно, что пьеса приближалась к своему максимальному накалу.

Актёр похожий на Евгения Миронова в фуражке-хулиганке

– Бесконечность сжимается в точку, а потом разво-рачивается обратно (если знаешь код!) А кода нет. Но его надо еще найти! Нужны свежие мозги, но уже подводит память… Век ускоряется и летит. Мы летим вместе с ним, с бумажным стаканом Starbucks кофе, опорожняясь на лету как голуби. Не успеваем сказать друг другу главные слова, спим сидя в метро, трахаемся стоя, жрём лёжа в постели. Некогда найти даже предлог, чтобы завязать шнурки. Bстать посреди потока с аварийкой и просто почесать спину, и пусть сигналят!!!

Актёр похожий на Александра Баширова:

– …а мне постоянно хочется ссать! И это чувство сверлит моё тело насквозь, словно я уже куда-то опоздал. Мой дед ходил в нужник с папиросой Беломор, а это 10 минут осознанной работы мозга минимум два раза в день. Неудивительно, что это люди ИХ поколения первыми полетели в космос, а то срали бы нам сейчас на голову другие. И Крым бы был не наш.

Актриса похожая на Екатерину Волкову

– Мало просто гениальных приложений, нужны новые технологии – и не «на худой конец», а концептуальные решения мирового масштаба. Например, такие как 3-D принтер, чтобы не учить своих детей до 20-и лет, а сразу отпечатать им в голову ЕГЭ да и всё. Или вот беспроводная передача энергии на расстояние, чтобы не ходить весь день с зарядкой к телефону в оттопыренном кармане, как дура.

Актёр похожий на Варлама Шаламова :

– Но, чтобы реально двигаться вперед, НЕ НАДО делиться со всеми своим потаённым. Нашёл грибы – не АУ-кай, молчи и собирай. Потом всем покажешь за ужином. Пусть ждут, а ты пока собирай. Шаг вперёд – и два назад! Лучше меньше да лучше!

Актриса в старомодном платке похожая на Любовь Полищук:

Дypы! Не стригитесь на убывающую Луну – не убивайте связь с космосом! А волосы со своей расчёски надо сжигать – а не кидать их в окно или по ветру. Так растранжиришь все свои думки и останешься гол как сокол. Да и голова будет болеть – Ой, много злых людей вокруг…. много

Димон

Все мысли материальны, но они все чужие! Благо что их количество не ограничено и равно бесконечности. Все они витают в космосе, их надо просто научиться принимать и обрабатывать где-то в центре головы. Помните, как у Константина Циолковского? «Космос подобен добрейшему и разумнейшему животному!»

Актриса похожая на Дарью Мороз:

– Да! Волосы – это антенны и поэтому всем нужен свой парикмахер… Но он должен быть надёжным, как Королев – иначе провал, сбой связи и спутник сорвётся с орбиты!

Актёр похожий на Александра Башировa:

– И взять себя в руки! Ничего не получится если бздливо ссать. Кто ссыт – тот тонёт! И думать о том, как точку развернуть в бесконечность. Искать код! Это почти, что думать о Боге. По большому счёту, мы все божьи дети, а его главный message как раз был «не ссать!».

Занавес yпал, зрители быстро поапплодировали и разбежались. Но реплика про Беломор в нужнике, сказанная одним артистом, попала прямо в точку и задела меня за живое. Да! Мы все ходим по одним и тем же дорогам!

Наша встреча с Димоном была недлинной. Мы, примостившись в какой-то клетке за кулисами, немножечко выпили из горла Мартеля, повспоминали детство и Димон спросил

– А ты чем занимаешься в Лондоне?

Пришлось ответить

– Так, в общем по бизнесу немного…

Я не смог выдавить из себя, что я всё ещё мечтаю стать писателем. Сплошные комплексы прошлого! Помню шёл я как-то в самом начале своего графоманства на первую встречу, знакомиться, к моему агенту. Он тогда снимал под свой офис какую-то комнату в бизнес-центре на Юго-Западе, в котором арендаторам сдавали кабинетов сто (если не двести!). Перепутал этажи, двери и зашёл к семейному психологу. Влетел в дверь, упёрся в него глазами и молчу. Hаверное, ему скучно было сидеть там одному весь день. Он точно понял, что я иду в соседний кабинет, но всё равно спросил

– Рассказывайте, чем занимаетесь?

– Да так, пописываю…

Для мединского работника услышать такое всегда означает задать уточняющий диагноз:

– И часто? И куда?

– Пока в стол

Он конечно же всё понял, но решил дошутить.

– В стол это ещё ничего. Хорошо, что под себя не ходите. Короче говоря, вам в соседний кабинет к Алексею.

И заржал, дурак. Ведь клятву Гиппократа небось давал не навредить. Скотина.

А у меня с того дня вообще не задалось. Продолжаю пописывать. Хорошо, что только в стол. Видимо тоже как Димон вошёл в роль и уже не могу выйти, ведь вся жизнь это театр.

Ну хоть не под себя и копчик цел!

Глава 15
Не плачь, не бойся, не проси

1

Пока мы с Серёгой искали смыслы жизни, немчура все эти годы тупо ходила на работу и однажды зажила так хорошо, что от скуки принялась регулярно менять машины, домашний интерьер, бытовую технику. Виноватые только в том, что они просто надоели, почти новые холодильники, микроволновки, телевизоры и прочие вещи выставлялись на тротуар около дома в ожидании своих новых хозяев. А новые хозяева всё прибывали и прибывали в этот Клондайк с территории бывшего Совка попытать свое счастье. Вещи утилизо-вывались мгновенно, но с необъяснимым постоянством снова возникали на том же самом месте через две недели.

Алекс к тому времени уже несколько лет жил во Франкфурте и плавал здесь как рыба в воде. Работа официантa давала достойный доход, несравнимый с заработками в той далёкой стране, которая как привокзальный калека добитый хронической невезухой едва держалась на своих больных ногах, чтобы не упасть. И его жизнь начала по-тихоньку налаживаться. Родилась дочь, районная управа предоставила жильё, которому у нас позавидовали бы любой профессор и рядовой боец ОПГ.

Николай Островский был прав, – часто вспоминал он плакат в штабном вагоне – «жить надо там, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Пока всё получалось. У него был особый дар давать людям советы, которые было сложно не принять и которые мягко подводили их к нужному решению.

«Грёстль по-тирольски вашей даме и антрекот по-австрийски для вас – это прекрасный выбор, – советую к нему полнотелое и терпкое красное, например, Cabernet, оно сделает вкус мяса более контрастным. А на десерт легкий рислинг, например Eiswein. (Немецкая классика, вам ли не знать!) В нем тонкий вкус ягод замороженных прямо на ветке. Уверен, что цена вас не смутит, а полученное удовольствие заставит вас приходить к нам еще и ещё!»

И брали, и ещё как брали! И давали щедрые чаевые.

А потом такие как Алекс надоумили своих соотечественников начать вывозить в Россию подержанные автомобили и открыли для Германии золотой век бесплатной ассинизации.

Пилигримы всех мастей растянулись нескончаемыми цепочками вдоль дороги жизни Е30 из Берлина на Москву, вывозя автохлам и расчищая авгиевы конюшни немецких автогаражей. В это море машин впадала еще одна река из б/у-шного дерьма бытовой техники, которое текло в том же направлении.

В пробитую брешь ринулись все, и в то время только ленивый не привез себе машину из Германии. Когда мой отец увидел, как наш сосед Николай Егорович (простой кандидат наук из сельско-хозяйственной академии) вынул из своего Запорожца-968 масляный щуп и попытался заливать в это отверстие через лейку масло, его сердце дрогнуло. Он понял – страну надо спасать!

Отец сделал всё, чтобы сохранить для страны своих героев и отговорил его от этой авантюры поехать и привезти себе какую-нибудь «Аудишечку». Отец заслужил по меньшей мере орден «За спасение профессорского и академического состава», но время было примитивное и дикое, об орденах никто не думал, всем нужны были только деньги, блага, a тем, кто хоть что-то понимал, приватизационные чеки. Бес накопительства сорвался с цепи, вырвался из будки и пошел инфицировать всех вокруг, цапая всех за ляжки, и не было от него никакой вакцины или хозяина чтобы его приструнить.

Благодаря отцу я водил машину давно, но всякого рода бумажки в городе, где все тебя знают с детства, были не особенно нужны. Все ходили в одни и те же школы. Все занимались у одних и тех же тренеров, и та половина города что была хулиганами, и та другая что была милицией. И тем не менее, я срочно выиграл водительские права в футбол на спор у районного отделения ГАИ, сорвался с места и отправился по намоленному маршруту Москва-Франкфурт в авто-Мекку.

Я рвался в бой за денежными знаками, ведомый путевой звездой моей иллюзии достатка. Общество распределения методично менялось на общество потребления и я хотел стать одним из этих консуматоров новой формации, нового типа. И предложи мне Алекс сейчас поехать в Германию и поработать официантом, то я бы не раздумывая согласился Ведь любой труд красит человека. Именно так я и думал в самом начале моей трудовой деятельности, когда сдавал в ларёк стеклотары посуду, просто со временем сместились акценты и поменялись рабочие приоритеты.

Однако в этой жизни всему есть своё отведённое время и всё происходит по заранее начертанному плану, который написан тебе ещё при рождении, и пытаться ускорять, либо менять его не имеет никакого смысла. Себе только делать хуже.

2

К Штефану меня привез Алекс, сказав мне, что тот как раз искал того, кто помог бы ему благоустроить сад и что он договорился с ним обо всём. «Работа – детский сад, а деньги не маленькие» – сказал он мне.

Штефан работал в банке и на вид был очень породистым немцем, крепким и рыжеволосым. Его манера работать в саду в белой рубашке поразила меня своей буржуазностью. Последний раз я видел такое несуразное зрелище в кино, когда Атос, Портос и Арамис в парчёвых рубахах шпагами отбивали атаку разбойников пытавшихся загнать их на сеновал навозными вилами и топорами.

Алекс хорошо сошёлся со Штефаном после дня рождения его отца Карла, который они отмечали в ресторане «Кёнигсбаyер», где он обслуживал эту шумную компанию. Познакомился сначала с его отцом, а потом и с ним.

Отец сразу и необъяснимо, как на спиритуальном сеансе, принял Алекса как члена своей семьи, а не официанта. Так что ему даже в голову не приходило и мысли вписать им в счёт пару лишних тарелок того, чего они не заказывали или подсунуть какую-нибудь «китайку». Отец Штефана пил свое пиво красиво и сдержанно, молодежь не мучала себя ненужными манерами, смеялась и горланила на весь ресторан песни, поздравления, тосты.

Он расспросил Алекса, как получилось, что он так хорошо знает немецкий язык, как он решился уехать в незнакомую страну, отвесил ему пару комплиментов за его расторопность и сообразительность. A когда под конец вечера он сказал по-русски – «приходи к нам как-нибудь, поговорим о сём и о том», Алекс от неожиданности чуть не выронил из рук чистую тарелку, которую собирался ему поменять.

3

Дом Штефана был по-немецки аккуратным и большим, с огромным садом не меньше чем 20 соток и имел форму зигзага. Он копировал изгиб то ли ручья, то ли крохотной речушки уходившей к другим соседям справа, которые имели совсем маленький домик. Штефан выкатил из кладовки целую вешалку с одинаковыми белыми рубашками, которые он уже не собирался носить и которые едва отличались друг от друг небольшой потертостью воротника и манжетов.

«Мне в таких на работу уже нельзя. У нас на работе жесткий дресс-код! – отшутился он – Одевай, это твоя рабочая одежда, мои сапоги тебе точно подойдут, а перчатки возьми в домике для инструментов»

Быстро поставив мне задачу на день, он садился за руль своей новой Ауди и улетал в свой банк, где работал начальником какого-то отдела, и возвращался уже после 17:00. К полудню приходила его мать. Tочнее, ее привозил Карл, отец Штефана, и она принималась колдовать на кухне, кормила меня полуденным обедом, а затем накрывала большой стол к 18:00, чтобы мы все вместе могли по ужинать. Карл oбычно курил на веранде, читал книгу и время от времени посматривал на меня издали с нескрываемым любопытством.

Задания были до бесстыдства просты: перекопать те или иные грядки, поправить дорожки, подрезать деревья. Однажды я делал планировку рельефа – срывал какой-то бугор перед ручьем, чтобы заложить это место плиткой и облагородить его край. В другой раз копал ямы под новые столбы для забора, и прочее и прочее.

Теперь я прекрасно понимаю, что Штефан мог легко обойтись без этих мало-значимых улучшений для свого сада, но исправно давал мне каждое утро новые задания, которые я принимал за немецкую педантичность, болезненное внимание к мелким деталям и их врождённое стремление к идеальному порядку.

На работы меня привозил Алекс «по дороге» на свою смену к себе в ресторан, а обратно к нему домой меня уже забрасывал Карл по пути в свой дом в пригороде поздно вечером.

Днём за ланчем мы сидели с Карлом и его женой по два часа за столом и ещё столько же вечером, когда к нам присоединялся Штефан. Мы ели на самой прекрасной посуде, а пожилая женщина обслуживала нас в таком стиле, которому позавидовал бы самый лучший ресторан страны. Мы неторопливо разговаривали на разные темы, меня очень мягко спрашивали обо всем, что происходит в России, о том, как там живут люди, о моих родителях, о друзьях, о том, как y нас учат в школе и в институте.

Самым поразительным было то, что мне ни разу не дали почувствовать себя настоящим гастарбайтером, и моя скованность, натужность и злоба медленно улетучивалась. Но когда я ловил себя на этой мысли, то зверел от неё ещё больше. Мне казалось, что я терял какую-то важную частичку самого себя, свою воинственность, свои защитные реакции, без которых мне было не выжить в моём мире, там, куда мне было необходимо возвращаться.

Kакое-то время те восемьдесят немецких марок, которые мне стыдливо выдавал Штефан в конце каждого трудодня, я принимал с изрядной долей надменности, словно говоря «ну так и быть, возьму». Несмотря на живот, набитый к вечеру немецкими деликатесами, которых так никогда и не увидело большинство моей родни, я делал всем большое одолжение, что брал деньги и садился в машину к его отцу, который через двадцать минут плавной езды по автобану высаживал меня около дома Алекса и уезжал дальше к себе домой. На следующее утро всё повторялось сначала.

Я просыпался задолго до Алекса (разница во времени давала себя знать), лежал и думал о том, как мы ходили с ним в одну школу, дурили, служили в одной части в армии, как я нашел его в штабном вагоне, про то как вообще развернулась наша жизнь. Но всё резко заканчивалось треском будильника, который он заводил себе возвращаясь поздно за пoлночь из своего ресторана (чтобы не проспать меня), мы вставали и завтракали.

Я настраивался на трудовой подвиг в привычной для себя манере, как будто в день перед соревнованиями. Уже к концу завтрака я медленно накручивал себя, собирался в один большой кулак, с ускорением допивал свой кофе и решительно вставал из-за стола. Всё! Я был снова готов порвать как грелку любого тузика, который бы встал у меня на пути к моей мечте о достойно оплаченном труде и стремлению к авто-независимости.

В один из своих выходных дней Алекс приехал за мной в Штефану и обнаружил меня на улице перед домом, где я поправлял несколько провалившихся тротуарных плиток.

– Cделай, пожалуйста, что нибудь с лицом, – сказал он, потрясенный моей физиономией, – с таким зверским видом здесь нельзя работать по найму. Сделай лицо добрее и когда мимо проходят люди, пожалуйста, улыбайся им.

Лицо всегда подводило меня, ведь в школе учили быть искренним и говорить правду в глаза. Двуличие – страшный грех комсомольца! Тогда же пришло понимание того, что и лицо при этом должно соответствовать моменту. В начале моей трудовой деятельности во Франкфурте, я не мог принять и малой толики жалости по отношению к себе (даже от Алекса) и если бы почувствовал её, то наверняка бы взорвался на месте. Постоянно вертелось на уме школьное стихотворение

Нас не нужно жалеть! Ведь и мы никого б не жалели…

Поэтому я работал с этой лопатой в этом немецком саду с каменным лицом спартанца, выражавшим предельную решимость потерпеть сколько будет надо. Что я мог тогда сделать с собой, если всегда готовил себя в семи тысячники, а жизнь неожиданно заставила меня работать совершенно по другому профилю.

Примерно за две недели чувства притупились и я уже отправлялся на «плантации» как негр-невольник пожизненно обречённый работать на этом Барбадосе, совершенно не стесняясь самого себя, пружинящей походкой, легкий и свободный от предрассудков. Кандалов не было, но и бежать с острова было некуда. Можно было, конечно, отказаться от цели, проявить малодушие, пожалеть себя, завалиться в магазины с теми дойчмарками, что уже были, накупить всего и появиться на перроне станции Киров-Пассажирская в крутой европейской одежде из Primark и в ботинках из Deichmann, но возвращаться пустым, без колёс было уже как-то не солидно, не по-пацански. Благо сумма накапливалась уже достойная и машин по этой цене в близлежащих автогаражах было более чем достаточно. В общем, всё шло по плану. Оставалось потерпеть ещё чуть-чуть.

В один день, когда Карл смотрел на меня особенно пристально, мне поставили задачу сменить два старых подгнивших заборных столба и поставить новые. Задание было детским. Я быстро отсоединил поперечные лаги, снял целиком первый пролёт забора и вырвал первый столб, который превратился практически в труху. Вырвал легко, играючи, как свой молочный зуб. Дел оставалось на раз плюнуть. Второй столб был чуть по-крепче, и я решил его сперва расшатать. Столб сначала пошёл, но вдруг уперся и решил стоять насмерть, как генерал Паулюс под Сталинградом. Я пытался принудить его к добровольной сдаче живым, шваркнул по нему несколько раз лопатой, тряс его и снова пытался копать. Почва была каменистая.

Карл внимательно смотрел через стекло веранды на то, как я воюю со столбом.

Сразу за этим пролётом забора, уже на соседской территории росло дерево, по-моему какое-то фруктовое, но окрепкое на вид. Я упёрся в него ногой и, вцепившись обоими руками в столб, потянул что было сил на себя. Он конечно упал, оставив глубоко в земле большую часть своего сгнившего конца. С жалобным треском надломилось и дерево. Оно оказалось совсем непрочным. Так бывает часто. Погибает невиновный прохожий случайно оказавшийся на месте происшествия. В неправильном месте. В неправильное время. Вот так сошлись звезды. Это же сплошь и рядом в новостях на каждом канале! Но хоть заложники освобождены! И это главное… мозг привычно искал себе удобное оправдание.

– «Андрей, ты поспешил. Аврал у нас не работает. У нас даже слова такого нет, – сказал на русском языке Карл, который подошел ко мне сзади, – у нас есть хорошая немецкая поговорка на эту тему: «сначала должна работать моя голова, потом мои машины, а если ничего не получается, то тогда уже мои руки»

Я вспомнил как мы с отцом и дедом ходили на какую-то шабашку. Дед клал кирпичную стенку, отец штукатурил, двое каких-то ханыг, которых они подобрали около вокзала, месили раствор, а я бегал всем за питьевой водой на колонку. Они все очень спешили и научили меня основному девизу шабашника – «делать надо всё быстрее, чтобы в конце всегда оставалось время переделать (если вдруг что не так)». А эта концепция Карла существенно отличалась и в ней чувствовался какой-то подвох.

Карл сходил в хозяйственный домик и принес целую гору всевозможных щипчиков, пилочек, кусачек, небольшой ломик и начал организовывать процесс извлечения остатков столба из земли. Мне стало так не по себе, словно это не я принадлежал к нации Егорова и Кантарии, а он. Я стоял и переминался около него с ноги на ногу, а он орудовал своими инструментами, подпиливал какие-то корешки в земле, поддевал их ломиком… Меня охватило чувство жуткого стыда за то, что я создаю ему эти проблемы и он (в таком преклонном возрасте!) стоит тут из-за меня на коленках как самурай на татами.

– Давайте я закончу. У вас коленки заболят.

– Не бойся, не заболят, я у вас в Иркутске на коленках простоял шесть лет, кафельную плитку на пол клал в больницах, в детских садиках, в банях, в моргах.

(!!!) Я всегда подспудно подозревал, что судя по его возрасту, близкому к возрасту моего деда, он вполне мог и повоевать, и посидеть у нас в плену. Но это было очень некофмортно принять себе на веру, ведь Карл был какой-то очень живой, а мой дед (вот как пару лет) уже не был.

Все это ещё более убило меня и я сник совсем; хорошо, что остатки столба скоро покорились. Было уже около 15:00 часов. Он оставил меня расширять яму, готовить раствор и устанавливать новый столб, а сам взял две бутылки сухого мозельского вина и пошел к соседям улаживать международный скандал.

Соседи, семейство Штерн, были нормальные немцы, простые ребята с Поволжья. Как настоящие Volksdeutsche, они знали всё о перипетиях исторического единения с титульными нациями, поэтому никогда ни в чем не отказывали соседям, всегда были предельно вежливы и без лишних скандалов приняли данайские дары от Карла и приглашение на обед. Мы расположились на веранде, где обычно все обедали или ужинали при хорошей погоде. Стол и стулья поставили так, чтобы место происшествия было скрыто за высокими кустами и ничто не напоминало присутствующим о моей вине и не нарушало процесс всепрощения.

Штерны имели родственные линии в том большом немецком переселении на Волгу, которoe случилoсь ещё при немке Екатерине Великой, и прошли полную закалку совком. Оба были сделаны в СССР, а это была пожизненная метка принадлежности к чему-то бóльшему нежели просто запись в книге актов гражданского состояния Автономной Советской Социалистической республики немцев Поволжья (АССРНП). Они были и не совсем русские, и не совсем немцы. Когда в 1989 упала стена и открылись все шлюзы, они по зову крови рванули сразу, как только пришло формальное письмо-приглашение от каких-то дальних родственников, получили свои подъёмные и приземлились в этом тихом пригороде Франкфурта. Генрих быстро нашел работу водителем, а Анна со своей неподтвержденной квалификацией врача так и осталась сидеть дома с двумя детьми на своем «социале» в 1,400 марок. Было бессмысленно пропадать весь день на какой-нибудь черновой работе, чтобы в итоге получить те же деньги и не видеть детей. Их дом был просто маленьким по сравнению с домом Штефана и раньше принадлежал приходскому священнику, который последние годы так и жил у себя в костеле. Дом сдавала его сестра, а после его смерти и вовсе решила продать. Так в нем оказались Штерны.

Разговор об их яблоне Карл решил не заводить повторно (раз уже пришли – значит простили). Выпив за здоровье друг друга, все продолжили разговор на русском языке и, затронув несколько разных тем, неизбежно пришли к той особенно важной, которая постоянно мучала меня с того самого дня когда я понял, что все нормальные здания в нашем городе (не требовавшие ремонта по двадцать лет!) были построены пленными немцами.

– Я вернулся в 1955, – сказал Карл – тогда отпустили всех. Мы работали в трудовых бригадах на разных стройках и даже получали деньги по 7 рублей в месяц и махорку. Жили, работали и каждый день ждали. Я даже выучил русский.

Это было невероятно. Я столько раз играл в детстве в «наших и немцев» и никогда не думал о том, что встречусь однaжды с одним настоящим, который когда-то сидел по ту сторону окопов и возможно стрелял в моего деда. И вот сегодня встретился (!), но я был не в самой своей лучшей боевой форме. Я сам был как в плену и изводил себя, мучаясь от необходимости ходить в чужой белой рубахе по саду с лопатой и зарабатывать на свою первую машину, как на условно-досрочное освобождение от всех наших пожизненных бед и мытарств.

– Плен это суровая школа жизни.

До этого момента я слышал только два изречения на подобную тему – «профсоюзы – школа коммунизма» и «тюрьма – школа для настоящего пацана», но его рассказ подтвердил большую схожесть этих концепций в приобретении реального жизненного опыта. Его забрали в армию в январе 1945 восемнадцатилетним парнем и уже через два месяца он шагал в колонне пленных на восток.

– Плен – неотъемлемая часть любых игр с оружием, а как в любой игре здесь есть свои правила. И вести себя надо по правилам, а то пропадешь. Плен не вечен, когда-нибудь тебя найдут, обменяют, вернут, есть международные нормы, есть Красный Крест. Конечно, ничего подобного у вас не работало, но всё было более менее терпимо. Можно ли было ускорить возвращение? Многие пытались – и ничего не вышло. Пытались бежать, топить своих, сотрудничать, несколько десятков тысяч наших фашистов за ночь превратились в антифашистов, да всё равно их промариновали почти столько же, так что пришли всего на год раньше. Кто бы им поверил? А три с лишним миллиона остальных просто молча отработали свой срок и вернулись. Всех отпустили примерно в одно время, через девять-десять лет, a последних в 1955.

– И что никто не пытался бежать?» – спросил я и поразился собственной глупости. Куда бежать? Тысячи километров! И без знания языка!

– Бежали, конечно, но немногие. По вашим данным за эти десять лет таких побегов было около 11 000, но 10 000 поймали тут же, за пару дней.

– Так всё-таки около 1 000 смогли уйти?! – сказал я и тут же представил себя на месте одного из них.

– A потом?

– Потом… всех отпустили: и тех кто просил, и тех кто не просил. Так что, ребята, жизнь она везде одинакова. И мудрость, которую приобретаешь, тоже везде одинакова…..как там у ваших зэков говорится – не плачь, не бойся, не проси?

– Кстати, – подумал я, – хорошо, что он напомнил о зэках!

В нашем городе всё еще были в почёте бритые головы, но на смену спортивным костюмам уже медленно приходили малиновые пиджаки и я решил, что отработаю лишний день и тоже привезу себе один. Буду ходить между колонн областной филармонии, как Нерон в пурпурной тоге, и там же забью свою первую стрелку. Подъеду туда на новой машине, в белой рубахе и возьму с собой Серёгу. И лопаты как в фильме «Крестный Отец». Хорошее напоминание о моих мучениях на этих плантациях и первой сделке с совестью в немецком огороде.

Хотя, позвольте! Какая совесть? Я не плакал, и не тем более не боялся и, если официально и по всем понятиям, то и не попросил. Это Алекс сходил за меня и договорился. Я просто не стал его обламывать, мы же друзья с детства.

Так что, приехал пацаном и вернусь не официантом, a всё остальное это мелкие детали большого романа, или как сказал какой-то российский политик Жириновский «один раз – не пид***с (т.е. можно)», а они большие мастера словами играть. Иногда как скажут и прямо в точку!