Читать книгу "Буратино и спички. Короткие рассказы"

Поезд ещё пару суток стучал колесами и потрясывал народ, который занимался кто чем – спал, читал, пил, обсуждал мировые проблемы. Он вёз всех навстречу событиям, которым было уготовано обязательно случиться с каждым. Кто тогда знал, как это сложно одновременно и жить там, и жить с тем, и жить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Получается, что у каждого свой Островский.

Сейчас я и Алекс живем по разные стороны границы. Он успешный бизнесмен, а я просто живу в Лондоне. Как это произошло, нам до сих пор не понятно. Видимо по необъяснимой прихоти звёзд, игральных костей или просто так легла чья-то карта. Хотя скорее всего, всё гораздо проще…

Я сам был тому виной и главной причиной когда сказал

– Извини, официантом не поеду…

Глава 12
Канонизация Серёги

Немногим удается повторить на бис свой лучший трюк, и тем более экспромт, а войти дважды в одну и ту же воду, говорят, вообще невозможно.

А как быть с теми, кто пробует и не боится опровергать эти концепции человеческой ограниченности?

Я считаю, что их надо по меньшей мере канонизировать при жизни. Они уже святы в своём Откровении, ибо не ведают что творят.

Серёга, с грехом пополам окончивший ленинградский военно-медицинский институт в 1984, словно в отместку за свои блудливые студенческие годы загремел в Афганистан и отмотал свои 24 месяца лейтенантом-медиком, вытаскивая из под огня моджахедов раненных и полуживых пацанов. Всяких, без рук, без ног, с намотанными на руки кишками, волочил их за ремень за ближайший камень, бинтовал их и, глядя в их закатывающиеся глаза, говорил с ними не переставая, чтобы они не ушли. Говорил обо всём: об их костромской деревне, о девках, о рыбалке, о родителях, в общем, о Родине.

Служить ей он больше не смог, комиссовался и, выйдя на станции Киров-Пассажирская, прямиком отправился устраиваться врачом на скорую помощь. И всё исключительно ради однажды пойманного адреналинового драйва, который его уже не отпускал. Жизнь на гражданке разочаровывала отсутствием возбуждающих прелюдий. Она состояла из примитивных одноактных форм жизнедеятельности городской разнополой биомассы. Это было сплошное стоккатто и никаких увертюр, да ещё страна покатилась в пропасть и начала разваливаться на глазах.

Комсомольцы ворвались в бизнес c молодецким задором, реформаторы возглавили всеобщий распил, а кгбшники смекали как им «переорганизовать» организованную преступность и посадить всех коммерсов на длинные поводки. Мир был абсурден в своей неподражаемости и многие в нём просто потерялись.

Дураки продолжали ходить на работу. Умные скупали приватизационные чеки. Длинные резиновые дни не приносили ни радости, ни понимания того, куда бежать и за что хвататься. Люди напивались быстро, любили по-животному нетерпеливо, тут же трезвели и просили денег в займы после 10-минутного знакомства без долгих вступлений. Терялись навсегда.

Он много раз хотел вернуться только для того, чтобы снова ощутить под ложечкой то щекочущее чувство, схожее с нарастающим крещендо характерным для оконцовки полового акта. Эта фаза зреющего напряжения, длящегося когда несколько часов, а когда и нескольких суток, цепляла сильнее кокса, которого всегда было в избытке в карманах моджахедов закончивших свой путь воина и лежащих на земле с усталой улыбкой на лице.

Девушки разбегались от Сергея, едва рассмотрев звериный блеск в его глазах, а те немногие жертвы своего гормонального срыва, которые удачно проскочили этот порог доверия, сами обрывали его телефон уже на следующий день.

По сравнению с Панджшером торговый молл в этого полусонного финского городка Котке, расположившегося в 90 километрах от советско-финской границы, был не более чем палата для душевно-больных со свободным режимом и без вечерней переклички.

Сотни бывших советских тружеников, а ныне операторов челночного бизнеса, заезжали из Петербурга в этот край непуганых оленей и изображали туристов, купив 2-х дневный автобусный экскурсионный тур с единственной целью исполнить двух-ходовую торговую операцию продать-купить. На четырёх остановках, где предполагался осмотр невыразительных лапландских достопримечательностей (Ваалимаа, Лаппеенранте, Иматре и Котка), нужно было успеть продать финнам алмазные надфили, свёрла, посеребрённые блёсны, мельхиоровые ложки и конечно разрешённые к провозу 2 литра водки. Легенда гласила, что однажды было продано 24!!! титановые лопаты с Кировского завода павшего жертвой конверсии. Финны всегда поджидали своё счастье точно по расписанию. Они приходили к автобусам большими компаниями, часто с детьми и семьями.

Это была передвижная школа актёрского мастерства. Вчерашние инженеры, учителя, рабочие развалившейся страны пробовали себя на новые роли, по началу безбожно фальшивили, теряли смысловую линию, путали реплики, в общем работали в непростых условиях, познавая азы театрального искусства с листа и без суфлёров.

И если с текстом ещё мало-мальски получалось (поскольку финны не были знакомы с первоисточником), то глаза актёров предательски выдавали их полный непрофессионализм. Да и у русского человека в то время на лице было то же, что и на уме – классовая ненависть к любому неравенству.

– Женщина, купите напильники (будешь пилить шею своему милому!)

– Купи блёсны, ссука (хоть нормального мужика себе зацепишь)!

– Нет??? – Не хер тогда сюда тогда было приходить!!!

– Мальчик, возьми папе водки (чтобы он с такой рожей тут не стоял)!!!

– Свёрла победитовые! Не горят!!!

– Не ве-е-е-рю! – закатывал глаза и выл серым волком Станиславский, желая наверное только одного – быстрее повеситься на вешалке этого театра.

Конечно, те зрители, которые приходили сюда с глубоким знанием предмета, быстро выбирали по дешёвке эти остатки индустриальной роскоши и, оставив в руках псевдо-туристов заветные финские марки, уже скоро сидели у какого-нибудь камина, обсуждая увиденное под долгожданную бутылочку «Столичной».

Сергей смотрел на происходящее с мрачным видом санитара морга, как человек, который уж точно ничем не мог помочь присутствующим. Свою бутылку водки он держал в кармане пальто как последнюю гранату и собирался использовать её только наверняка. Такими вещами не шутят.

Заключительной остановкой автобусного тура был торговый мол в городе Котка. Здесь по сценарию игралась вторая часть этой пьесы. За 40 минут на вырученные марки предстояло купить либо несколько рулонов шерстяной ткани, либо бытовую технику и затем сдать всё это с тройным подъёмом в комис или доставить под заказ более крупным операторам на рынке.

Сергей был здесь уже третий раз. Всё было организовано по прежнему примитивно. Три статические камеры видеонаблюдения с нешироким углом захвата и один полусонный безоружный охранник у выхода напоминали о традиционном финском нейтралитете и преобладающих в обществе пацифистских настроениях.

Металлический холод стеклянного горлышка гранаты посылал легкие и ритмичные покалывания в ладонь, и этими первыми тактами в тональности C-dur открывалась увертюра к оратории «Отход 40-й армии из Панджшерского ущелья». Три снайпера разглядывавшие зал в оптические прицелы трех камер наблюдения расположились явно не удачно. Каждая из них простреливала свой проход, но не захватывала даже и малой части общей панорамы. План был прост.

Конферансье объявлял «заканчиваем покупки – автобус отправляется». Трое туристов из группы прикрытия брали рывком на грудь по самой большой коробке с телевизором Toshiba 52мм и начинали корячиться перед снайперами, изображая непробиваемые БТРы. Тут же за их спинами пехота брала кто-что-унесёт и начинала движение к выходу, быстро уходя из под обстрела. В это время Серёга, расположившись недалеко от кассы, медленно доставал из кармана гранату и срывал чеку. Сделав два театральных глотка и обеспечив 100% внимание охранника и большинства кассиров, он неожиданно выпускал из рук эту бутылку «Столичной», которая со всего маху шлёпалась всмятку об бетонный пол со звуком пули сносящей череп. Это было сигналом отводить БТРы, группа прикрытия отпускала коробки с телевизорами на пол и уходила выполнив боевую задачу.

Водитель автобуса из Каменно-островского отделения ГорАвтоТранса (с идиотской фамилией Станиславский) сидел с вытаращенными глазами и оргазмировал не выпуская из рук руля.

Стальные финские кассирши с железобетонными лицами от неожиданности подпрыгивали на месте, со скоростью метеорита откуда-то приносилась женщина со шваброй и трагическим лицом. Окружившая место скорби массовка срывалась на траурный вой. Охранник давно рыдал на плече у Сергея, мечтая превратиться в губку и обмакнуться всему целиком в это крошево благоухающего нектара. И горе пришедшее в этот дом казалась безутешным.

Три нетерпеливых сигнала Станиславского звучали как заключительное рондо.

Финальный акт в этой оргии исполнялся инструментом напоминающим по форме фаллоc. Николай Сергеевич, бывший главный энергетик Кировского завода, жестоко мстил с особым садизмом любому, на кого падала хоть малейшая тень вины за его преждевременную конверсию. Модернизированный электрошокер с пониженным трансформатором выдавал свои 40,000 вольт и выжигал за доли секунды все внутренности контрольной рамки сигнализации установленной на выходе из магазина.

Это было полное крещендо. Пехота, держа равнение на грудь четвертого, беспрепятственно выходила парадным строем к автобусу с руками полными добра.

– Вот вам, бляди, ваш Панджшер! – сказал Сергей охраннику и, окинув поле битвы прощальным взглядом, направился к выходу.

Автобус набитый трофейной бытовой техникой за час долетел до КПП «Торфяновка» и начал медленно переползать под шлагбаумами государственную границу. Николай Сергеевич дремал и бережно прижимал к груди свой инструмент, который потрудился сегодня на славу. Усталые бойцы умиротворенно спали, некоторые совсем по-детски, открыв рот и запрокинув голову.

Вышли без потерь. Это самое главное!

A за всё уже было заплачено раньше. И гораздо дороже.

Глава 13
Дурак, но свой

Олег женился первым из нас, и мы сразу невзлюбили его молодую жену. Она отобрала его у нас и он перестал ходить с нами в баню по субботам, на футбол по воскресеньям. А когда мы ещё какое-то время собирались у него по-старинке выпить пивка по средам, она, посидев с нами из вежливости за столом минут пять, брала первые освободившиеся тарелки и начинала их мыть, стоя к нам полубоком и посылая нам невербальный сигнал о том, что вечер закончен.

Боль нашей потери была совсем недетской.

Он был крупным парнем, но бесформенным и на нашем фоне рельефных апполонов у него, скорее всего, сформировалась заниженная самооценка. Вот он и согласился с тем, чтобы не искать добра от добра и сойтись с первой же девушкой, которая видимо тоже решила не усложнять себе жизнь поисками принца. «Принца всегда можно воспитать даже из гадкого утёнка» – думала она. И он наверное подумал, что воспитает свою принцессу, лишь бы попалась не лягушка, а там стерпится-слюбится, или вообще, хрен его знает, о чём он тогда думал!

В то время мы все, как линейные корабли, мечтали о большом плавании, а он взял и собственноручно спилил все мачты, демонтировал все свои палубы, камбуз и кубрик, и добровольно превратил себя в одномоторную лодку «Казанку». Мы скорбно наблюдали как он уплывал от нас за горизонт, а его мелкое суденышко поглощает морская пучина их бессмысленного быта.

В общем и целом, это была неплохая девушка. Они проплавали лет 15 рядом друг с другом каждый на своей волне, да так и не смогли воспитать друг друга до тонкого понимания того, что творится в душе у каждого. Не нашёл принц своей принцессы. И принцесса не нашла в нём принца. Не было сумашедшей любви, но зато был у них такой симбиоз утёнка и лягушки, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

По началу мы звали обоих на свои дни рождения и разные вечеринки, повторяя какое-то время про Олега одно и то же «ну надо же быть таким мудаком!». Возможно мы глубоко ошибались. Ведь в самом деле, в природе нет места эмоциям – любви с первого взгляда, всем этим страстям и прочим глупостям. Вы представляете, если этот процесс выйдет из-под контроля? И дело не только в том, что у жирафа дочь выйдет замуж за бизона. Вопрос в том, что дальше? Нарушится весь ход эволюции из-за этих всплесков сумашедшей любви. У Дарвина и так полный шкаф экспонатов без названия, без отряда, не имеющих ни класса, ни вида, и которые его последователи не знают куда девать. Так что основа жизни на Земле симбиоз. Спокойный и ровный симбиоз. Тогда может и Олег, и Дарвин, и эта девушка правы?

Нет. Все равно мудаки. Все трое. Как жить с такой лягушкой???

Среди моих родственников был Гена, приходившийся мне каким-то двоюродным дядькой. Человек он был внесистемный и вечно отмораживал какие-нибудь глупости. Его так и звали – Геня. И по совпадению или злому року он тоже играл на баяне!

В молодости он долго болтался по каким-то комсомольским стройкам, а когда у него ненадолго выветривался этот дух романтики и он, разойдясь с очередной бабой, оставался без кола и без двора, то органически тянулся в родные места. Мне он запомнился тем, что однажды будучи проездом на очередную стройку века, неожиданно нагрянул ночевать, а очень рано утром когда все ещё спали, погладил свои брюки и, убегая на вокзал, не нашел ничего лучшего, как поставить горячий утюг в холодильник. Объяснимо. Боялся ненароком учинить нам пожар. Хотел как лучше. Действовал надёжно, по интуиции. Так сказать, не мудрствовал лукаво.

– Надо же быть таким мудаком, – повторял неделями мой отец, посматривая на погибший холодильник «ЗиЛ» и вертя в руках его записку

Уехал. Как приеду – напишу. Утюг в холодильнике. Он долго не остывал. Гена.

Когда Геня приехал к нам в очередной раз, то поехал с нами на рыбалку. Отец имел свою резиновую лодку, а для Гени одолжил подобную у нашего соседа по гаражу. А вообще, в то время давать и просить в займы совсем не считалось зазорным, а если и случалось немного попортить занятую вещь, то расчёт происходил натурой и взаимными услугами, которые в итоге превращались в череду бесконечных одолжений и прочих бартерных комбинаций. Отцу давали всё и всегда, так как он мог починить с закрытыми глазами любую из существующих машин в нашем гаражном кооперативе. Это со временем все наши друзья и знакомые отфильтровались на две четкие категории – кому можно что-либо давать в займы и кому категорически нельзя. А вот тогда ещё нет.

B этой связи мне не нравился только один человек – отец моего одноклассника Игоря, он выпадал из этой системы, но не так как Геня, а как-то очень по-своему, я бы даже сказал идеологически. Он имел доступ к областной снабженческой базе и, как следствие, дом его был заполнен рядами дефицитных художественных книг от Стивенсона до Дюма, от Беляева до Жюль-Верна. Но на дверке книжного шкафа, как наручники на узнике свободы, висела игривая табличка «не шарь по полкам жадным взглядом – здесь книги не даются на дом!». Я всегда старался в его присутствии не смотреть на полки, а без него впивался глазами в каждый переплёт, мечтая хотя бы на день заполучить какую-нибудь из них, и легко проглотил бы даже за ночь любые 300 страниц такого текста. Как жил этот человек? Неужели он ни у кого никогда не брал ничего взаймы? Или его машина никогда ломалась?

Так вот. Собирались в предрассветной полудрёме. Геня погрузил свою лодку на багажник наших Жигулей, привязал, потом минут десять проискал сапоги, потом засуетился в темноте и как следствие, забыл вёсла у гаража.

Занять вёсла (!) к резиновой лодке (!) в лесу за 120 километров (!) от города было практически негде, и мы с отцом безжалостно отплыли от берега, оставив Геню решать свои трудности самому. Мы перегородили реку перетягой из кордовой нитки со вставками из авиационной резины (последнее изобретение рыбаков-любителей!), a сами ушли чуть в сторону к кустам и принялись за отвесное блеснение.

Через пару часов в девственную тишину этого утра стали просачиваться ритмичные чавкающие звуки, вызывающие неприличные ассоциации. Нашему возбуждению не было предела. Из-за поворота реки показалась резиновая лодка, которая уверенно продвигалась по воде и выходила на самый стрежень. Из нее гордо, как Степан Разин, на нас смотрел Геня, весь вид его говорил «а вы думали, что я сюда приехал на берегу сидеть??»

Он провел свой корабль мимо, продемонстрировав всю мощь человеческого разума и народной смекалки, и ушёл выше нас вверх против течения, заложив правый крен. Две совковые лопаты, которые он стащил на близлежащей ферме, исправно делали свое дело и его лодка, оставляя борозды на воде как патрульный катер, уверенно шла вперед.

На реке промышляли еще три или четыре группы рыболовов, которые, увидев такое, порывались встать во весь рост и отдать ему честь. Oднако не решились сделать это на волнах, и поэтому просто проводили его уважительными взглядами, простив ему даже этот блядский звук, который впрочем вскоре прекратился. Геня вставал на якорь.

Был обычный день на реке. Клёв у кого-то был, у кого-то его не было. Мы подплывали к перетяге, вытаскивали её за резинку вверх над водой, проверяли крючки, уходили на новые места, блеснили, возвращались. Другие рыбаки тоже мигрировали по реке в поисках лучших мест. Геня активно маячил где-то в далеке чуть повыше нас и периодически махал своей удочкой.

Ближе к полудню рыба ушла на покой и можно было вернуться к машине и перекусить. Все стали сниматься с якоря и грести к берегу. Геня ещё колдовал со своими удочками, пытаясь на последок хоть что-нибудь поймать. Потом начал сматывать их и укладывать на дно лодки, а мы уже раздували костёр и вытаскивали из багажника продукты.

– Не едет – значит у него клюёт! – заключил отец.

Когда Геня выбрал свой якорь ещё только до половины, он уже понял, что лопаты не имеющие металического ограничителя как у настоящего весла давно тихо соскользнули по резиновым уключинам лодки и ушли на дно реки, бесславно завершив свой век вдали от обьектов сельскохозяйственного назначения…

Мы уже засыпали в котелок какую-то крупу, начали крошить туда картошку, как в этот момент раздался бешеный крик:

– Ядрёнa Люся-я-я-я!!!

По центру реки, прямо по стремнине мимо нас неслась по течению лодка. В ней отчаянно жестикулировал Геня. Он выл как будто его несло к ниагарскому водопаду и пытался грести к берегу руками, но его руки баяниста по своей производительности не могли даже близко сравниться с самой маленькой лопатой. На какое-то время лодка встала, но потом снова понеслась. Невыбранный якорь, который волочился за ней под водой, зацепил нашу перетягу, авиационная резина ещё какое-то время сопротивлялась, но не выдержала и, создав хорошее натяжение, запустила Геню и его лодку с еще бòльшей скоростью вниз по течению как из рогатки.

Он всегда принимал нестандартные решения и (пока лодка вроде бы на мгновение остановилась) решил прыгнуть в воду, с надеждой взяться за борт, грести ногами и утолкать лодку к берегу перед собой (был всего лишь август). Но Геня не был большим мастером ныряний и она тут же опрокинулась вверх дном. Когда он отфыркиваясь вынырнул из воды, то резиновая лодка уже давно ушла в автономное плавание далеко вниз по течению.

«Утону насмерть» – подумал Геня и принял решение плыть к берегу, даже не сбросив сапоги, и вскоре, тяжело дыша, сидел на гальке, глядя во след лодке уплывающей кверху дном. Отец уже был там, на берегу и наверное на секунду представил себе лицо соседа и все связанные с этим осложнения.…

Мы долго бежали вниз по реке практически молча, и только всё тот же бесстыдный хлюпающий звук от мокрых сапогов Гени нарушал сосредоточенность нашего бега. Течение вскоре успокоилось, лодку вынесло на плёс на одном из поворотов и она, пробороздив по песчаному дну своим невыбранным якорем несколько метров, вскоре сама встала на мели. Примерно через пол-километра….

– Надо же быть таким мудаком, – повторял неделями мой отец.

Геня быстро собрался и уехал колымить на Север, по-моему в Cалехард. Вернулся он только через год, как раз около майских праздников. Вся родня опять собиралась у нас.

– Пригласим Геню? – спросила мама.

– Он же полный дурак – ответил отец.

– Ну и что, – сказала бабушка – конечно дурак, но СВОЙ!»

На следующие выходные у Серёги был день рождения.

«А давай Олега с его дурой пригласим? – сказал я

«Давай – сказал Серега – давно не виделись, СВОЙ ведь, всё-таки»

Вот так и передается из поколения в поколение житейская мудрость. Если бы не она, человечество давно бы уничтожило друг друга в своём жестоком искусственном отборе, добило бы раненных своим воинствующим гуманизмом и закопало бы всех несогласных в своем стремлении построить идеальный мир.

А мы, с тех пор как открылась нам эта правда, вообще, своих не бросаем!