Читать книгу "Нефритовые сны (сборник)"
7
О том, как закончилась эта история с Партээ, я составил представление по тем отрывочным сведениям, что просочились ко мне, пока я находился на лечении.
Судя по всему, правительства, международные гуманитарные организации долгое время не признавали реальность поступающих об острове слухов. А когда спохватились, дело зашло уже чересчур далеко. И тогда, очевидно, на высшем уровне было решено провести спецоперацию – провести быстро и тайно. После обследования острова с воздуха на него была высажена группа войск ООН (несомненно, подготовленная технически и морально). Всех, кого нашли на острове живыми (а таких, я думаю, набралось человек триста, не более), – вывезли и распихали по психиатрическим клиникам. Сразу вслед за этим остров подвергся массированному ракетному удару. Все живое на нем было уничтожено, а остатки суши поглотил океан. (Впрочем, подозреваю, что образцы тех фантастических растений хранятся в каких-нибудь секретных лабораториях и для них придумывается новая, еще более коварная роль.)
Столь же скоро уничтожилась и память о Партээ – подобно тому, как улетучивается без следа вчерашняя мода.
Мне же все долгие месяцы реабилитации упорно внушалось, будто Партээ – плод моего душевного расстройства, будто такого острова нет и никогда не существовало. И если бы я не притворился, что поверил в эту ложь, мне вряд ли удалось бы вырваться из своего заточения.
Разумеется, моя жизнь после Партээ коренным образом переменилась. Журналистику я бросил (как и семью). Некоторые злопыхатели, я знаю, осмеивают меня: дескать, никогда я не был журналистом, а жена сама оставила меня, после того, как я угодил в психушку. Напрасные старания. Меня им не сбить.
В настоящую пору я занимаюсь разведением цветов в собственной оранжерее в родном Флоренсе, штат Алабама. И вот что удивительно: временами я замечаю, что мои цветы – обычные земные ирисы, орхидеи, астры – узнают меня на расстоянии. Да-да, узнают! Они слегка поворачивают мне навстречу свои дивные головки и лукаво поглядывают на меня. А их нежный искусительный аромат (такой сладкий, сыровато-нутряной) будит во мне дурманные воспоминания…
Январь 2002 г.© 2007, ИНСТИТУТ СОИТОЛОГИИ
Оргия
Рассказ
– Милости просим, – Георгий изогнулся в комическом поклоне, пропуская своих гостий в дверь.
На вид им было лет по пятнадцать-шестнадцать. Одна – белокурая, с косичками-веревочками на висках и шаловливыми глазками. Другая – изящная смуглая шатенка с большим лиловым обольстительным ртом.
– Можешь звать меня Беленькая, – представилась первая.
– А меня – Темненькая, – прибавила вторая, и обе разразились очередным приступом смеха. («Обкуренные», – мельком предположил Георгий.)
Георгий (он же Жора, он же Жорж, или Жоржик, как снисходительно прозывала его жена) час назад проводил эту самую жену в деловую поездку и чувствовал себя готовым к самым несусветным оргиям.
Гостьи, как оказалось, тоже. Беленькая прямо с порога впорхнула в комнату, врубила на всю громкость музыкальный центр – и давай скакать прямо в туфлях на супружеском ложе.
– Сдурела?! – возмутился Жорж. – Меня жена изувечит. Слезай махом!
– Не слезу, пока меня здесь не трахнешь, – последовал дерзкий ответ.
– Сейчас мы трахнем эту кобылку вдвоем! – подмигнула Георгию Темненькая.
– Сначала стащим с кровати. – Но пока Жорж тянул брыкающуюся и хохочущую кобылку, обхватив под мышками, Темненькая ловко сдернула с нее бежевые, с ажурной оторочкой трусики и вставила палец в потайную дырочку. Лежащая сразу притихла и присмирела, и даже прикрыла глаза.
– Дай руку, – потребовала у Жоры Темненькая и заменила свой палец пальцем Жоржа. Георгий ощутил тесную влажную глубину. Беленькая медленно сводила и разводила ноги. Жорж на время забыл про ее туфли и запачканное белое покрывало… Внезапно холодная мокрая струю ударила в него сбоку, обрызгивая постель и раскинувшуюся на ней девчонку, (которая не замедлила испустить пронзительный визг). Оказалось, это Темненькая, разболтав найденную в холодильнике баночку с пивом, окатила «сладкую парочку» пенным фонтаном.
Жорж вмиг опомнился и бросился за хулиганкой. Та с веселым криком запрыгнула на кровать, оттуда – на кушетку, затем на кресло (хрустнувшее от неожиданности), перебежала в другую комнату, служащую Жориной жене кабинетом. Здесь проказница забралась на стол, отфутболив попутно стопу папок, и задрала на себе юбку:
– Стриптиз!
– Только не на этом столе! – взмолился Жорж.
Не обращая внимания на его увещевания, вихляя бедрами и сияя на фоне загорелых ног и живота беленькими трусиками, она принялась танцевать прямо на бумагах, сбрасывая с себя то кофточку, то лифчик и швыряя их в стоящего на коленях Жоржа. Оставшись в чем мать родила, она повернулась задом и покачивалась, дразня его. Жорж пополз было к ней, но в этот миг из-за его спины выступила Беленькая, также совершенно голая.
– Нет! – простонал хозяин, завидев в руках у нее пластиковую бутылку кетчупа. Он закрыл глаза, а когда открыл, всё перед ним – и тело Темненькой, и обои, и бумаги на столе – было заплевано красными кляксами.
Теперь Георгий гнался за Беленькой, бормоча на бегу проклятия. Он настиг ее в спальне, повалил на ковер и, отобрав бутылку, силой разукрасил ее саму и даже впрыснул в промежность.
– Придурок! – заколотила та кулачками обидчика в грудь. – Щиплет же!
– А ты пописай – и перестанет, – хохотнула появившаяся в дверях подруга.
– Не волнуйся так, расслабься, – Темненькая привалилась на спину Георгия, обнимая его и одновременно расстегивая пуговицы его рубашки.
Беленькая, воспользовавшись моментом, высвободилась, после чего и в самом деле присела и помочилась на ковер изрядно разбавленным томатным соком.
Жорж обречёно смотрел на расползающееся пятно. «Я же сам хотел оргии, – вяло шевельнулось у него в мозгу. – Это и есть оргия».
…Девчонки раздевали его вдвоем, размякшего, глупо улыбающегося, затем, раздетого, любовно поливали майонезом, кетчупом и сметаной. Он не противился и сам охотно мазал своих гостий. На него нашло какое-то бунтарское веселье. «Плевал я на это квартиру! “Здесь не сядь, это не трогай, не наследи…” Хватит с меня!»
– Плевать я хотел! – выкрикивал он, шлепая себя по заду.
Беленькая тем временем углядела за стеклом серванта литровую бутылку шотландского виски, сберегаемого для особых случаев («а чем сейчас не особый?»), и её пустили по кругу. После чего Георгий еще более разрезвился. Он бегал по комнате на четвереньках, изображая из себя конягу, с двумя наездницами, скользящими по его перемазанному крупу, ржал, фыркал по лошадиному и привставал на дыбки. Всадницы старались удержаться, стискивая его бока поджатыми ножками. Удержаться было крайне трудно. Свалившаяся первой считалась проигравшей. Она принуждена была слизывать нежно-розовый клубничный йогурт, каким Жорж обильно поливал грудки и промежность второй амазонки. Если же падали обе – то и поливал и облизывал обеих Жорж-конь.
Когда эта игра наскучила, придумали новую. Теперь уже девчонки становились на четвереньки и убегали от жеребца-Жоры, который стремился настичь какую-нибудь и “покрыть” прямо на ходу. Иногда ему это удавалось, хотя добыча тотчас же соскакивала с крючка и вновь улепетывала. Порой настигнутая притормаживала и позволяла ему сделать два-три качка, после чего вырывалась и бежала дальше, активно двигая разукрашенными крепенькими ягодицами. И это только пуще распаляло и без того возбужденного преследователя.
– Всё, не могу, – разгоряченный, запыхавшийся, Жорж распластался на полу. – Мои яйца сейчас лопнут. Сделайте же что-нибудь!
И точно в ответ на свой призыв, он ощутил, как тоненькая теплая струйка полилась ему на живот. Он вскинул голову. Темненькая стояла над ним, широко расставив ноги и орошала его водичкой собственного изготовления. Ненадолго струйка задержалась на члене, который вздрагивал и качался под ее воздействием, точно стрела подъемного крана; затем переместилась в область груди, шеи и наконец достигла лица. И с этого момента, как показалось Георгию, он окончательно превратился в скота.
Дальнейшее протекало, как в угаре. Раскорячась, девчонки по очереди насаживались на вздыбленную «стрелу» Жоржа. Походя пили виски, выхватывая друг у друга бутылку и расплескивая содержимое. Кто-то опрокинул аквариум. Рыбки трепыхались в лужах на ковре и на животе Жоры. Одну из них, красную, с черным хвостом, Темненькая запустила, живую, себе во влагалище. Жорж пытался ее извлечь, скользкую и не поддающуюся, объясняя, что это любимый меченосец жены. Беленькая, в очередной раз гарцуя на Жорже, допила остатки спиртного и запустила бутылку в угол комнаты, где раздался звон (кажется, там располагался трельяж).
– О-оргия-а-а! – завопил Жора, но Темненькая прервала его, усевшись ему на рот, так что он не мог дышать и только мычал, пускал слюну и вместе с тем чувствовал, как с невероятным блаженством изливается весь в яростно скачущую на нем Беленькую. В глазах у него брызнули фейерверки.
…А наутро, на два дня прежде срока, вернулась из поездки жена. В неузнаваемой квартире она нашла своего Жоржика. Голый, перепачканный кулинарными смесями, он мирно спал на измаранном мокром ковре в провонявшей комнате. Вне сомнения, супруга незамедлительно спровадила бы его в известное лечебное заведение, если бы не всплыли некоторые детали, в корне менявшие характер происшедшего. А именно: на зеркале в ванной комнате лиловой губной помадой было выведено округлым школярским почерком: «Привет дуре-жене». На люстре в спальне (где покоился на полу Жорж) висели незнакомые маленькие трусики – впрочем, достаточно знакомые Жоржу – кремовые трусики Беленькой. Трусы же Темненькой, белые, с рельефно вышитым на пикантном месте серебристым цветочком, обнаружились в морозильной камере холодильника. Раскрытый нараспашку, холодильник стоял в луже воды, будто описавшись от пережитого в эту ночь потрясения. Всем своим обескураженным видом он как бы говорил, виновато косясь на хозяйку: «Оргия, понимаешь ли…»
Август 2002 г.© 2007, ИНСТИТУТ СОИТОЛОГИИ
О бормашине, колготках и врачебной этике
Рассказ
Сижу я на днях в очереди в стоматологический кабинет и тихо матерюсь: время уходит коту, мягко говоря, под хвост, тогда как мне спешно нужно толкнуть в номер очередной эротический рассказ. Хоть прямо тут сиди и сочиняй.
И тут меня словно стукнуло: да ведь зубоврачебное дело – это сплошная эротика! Все эти тампоны, зеркальца, кресла… Так и напрашивается аналогия с гинекологическим кабинетом – с той разницей, что здесь тебе забираются в другое место. Стал я об этом размышлять, а в голове уже складывался текст:
* * *
«Поначалу я сидел, как полагается пациенту – то есть как затраханный паралитик – оцепенелый, с перекошенным, набитым ватой ртом и возведенными к потолку глазами. Пахло толчёной зубной костью. Врач, с особенным вниманием заглядывая ко мне в рот, мягко и упруго, словно мяч, прижималась к моей руке, лежащей на подлокотнике кресла. Прижималась так плотно, что я невольно скосил глаза вниз и вправо и увидел её коленку. Коленка была обтянута тёмно-серым узорчатым капроном. И как бы дразня меня, она то выглядывала из-за бортов белого халата, то пряталась, а то показывались и другие, не менее аппетитные части женской ножки.
Раззадоренный этой игрой, а, возможно, и под влиянием местного наркоза, слегка замутившего мозги, я неожиданно для самого себя положил ладонь на эту гладкую шелковистую (и какую притягательную!) поверхность. Наконечник в руке лекарши дрогнул и, кажется, слегка задел жалом мой язык. Естественно, это давало мне право на компенсацию. Уже смелее я повёл ладонь вверх. Мне показалось, что бор стал притормаживать. Переведя взгляд на лицо врача (в нижней части задрапированное марлей), я обнаружил, что у неё закрыты глаза. Она буравила мне зуб вслепую. Вот так профессионализм!
Признаться, мне было уже не до зуба, так как моя рука достигла предела, представленного тугим округлым холмиком и ложбинкой. И пока я детально изучал их географию, женщина всё сильнее приваливалась к креслу. Угол её крена достиг величины, после которой она неминуемо рухнула бы на меня, если бы не моё крепкое темя, на которое она весомо опиралась пятернёй. …И вместе с тем она не переставала сверлить – возможно, уже совсем другой зуб. Каждый был занят своим предметом, и потому, поворачиваясь всем телом вправо (чтобы задействовать и левую руку), я постарался не нарушать гармонии и сохранить голову и рот в прежнем положении.
Пространство между её ног медленно раздалось, предоставляя место для пары рук, а затем так сильно сжалось, что я почувствовал себя попавшим в капкан жуликом. При желании врач могла продырявить мне все зубы подряд, пока бы я беспомощно дергался и дрыгал ногами. Но она сделала другое – тронула какой-то рычаг, и кресло подо мной ухнуло до предела вниз и приняло почти горизонтальное положение.
– Шире рот! – скомандовала эскулапша и с вибрирующим наконечником в руке навалилась на меня.
Почему стоматологи трудятся стоя или сидя? Ведь, кажется, куда сподручнее лёжа? Моя врач понимала это лучше других и работала, лежа на мне. С пропитанной эфиром ваткой, накрученной на металлическую спицу, она, точно по бревну, вползла по мне насколько можно выше. Я, в свою очередь, пользуясь ее увлечённостью и вновь обретённой свободой рук, продолжил свои исследования. Может быть, слишком активно. Поэтому не её вина, что наэфиренная ватка оказалась в моей левой ноздре. Просто в этот миг я наконец-то справился с её колготками. В первый раз она оторвалась от моего рта и, усевшись на мне на манер всадницы, принялась елозить по моему оголившемуся животу, верно, выбирая удобную рабочую позу. Разумеется, я помогал ей изо всех сил.
…На беду, в эту минуту в кабинет вторглась долго отсутствовавшая сестра. В её блеснувшем взоре я, между прочим, сразу уловил холодящие душу садистские огоньки.
Наверное, она окончила медучилище с одними пятерками. Во всяком случае, своё дело она знала на «отлично». Не дожидаясь указаний, она заперла дверь, подхватила распластанные на полу колготки своей шефини и, опоясав ими мою шею, притянула голову к изголовью кресла. А чтобы я, размахивая руками, не мешал работе, руки мои тотчас же были прикручены к подлокотникам (в этот раз чулками медсестры). Во рту у меня – я не успел возразить – появился большущий ком ваты. Врач-стоматолог покинула моё бренное тело, и вдвоём они дружно застучали инструментами…
Остаётся лишь догадываться, чем бы это лечение для меня закончилось (не исключаю, что госпитализацией), если бы не бормашина. Её суставчатая лапа, временно бездействующая, болталась над самыми моими ногами, и когда врач села на мои колени, дабы лишить их излишней подвижности, сестра преждевременно включила обороты (видимо, я поторопился с выводом об её некогда отличной учебе).
Особое спасибо производителям колготок. Их продукция действительно эластичная и тянущаяся (пусть это и абсурдно звучит, но не все рекламы – враньё). Благодаря возникшему замешательству и этой самой эластичности я успел высвободить руки, а затем – с помощью рук – и шею.
А вот мужские брюки всё ещё далеки от совершенства: не будучи застегнуты на все пуговицы и пряжки, они не держатся на бёдрах, что наглядно проявляется в экстремальных условиях (например бега,)…»
* * *
Я вынужден прерваться, так как подошла моя настоящая очередь. И сижу я уже в реальном, а не воображаемом кресле, и вполне реальная врач, чуть более крупная, чем в моём сочинении (раза этак в два), апатично ковыряется у меня во рту и грузно, точно диван, прижимается к моей руке, лежащей на подлокотнике кресла. А из-за бортов халата изредка показывается могучая трикотажная коленка (выставить ногу дальше, должно быть, не позволяет врачебная этика).
© 2007, ИНСТИТУТ СОИТОЛОГИИ
