Читать книгу "Нефритовые сны (сборник)"

Лист XXVI

У Эли была подруга, белокурая озорная девчонка. В прошлом они вместе учились в школе и с той поры хранили дружескую привязанность.

Случилось так, что мы втроем собрались у Эли. Мы пили вино, много болтали, я поочередно танцевал с девушками. Тома только недавно пришла в себя после тяжелого аборта (я уже знал, что это такое) и теперь упивалась жизнью. Обнявшись, мы танцевали втроем; шутя и подталкивая друг дружку, отправлялись на кухню курить.

– Как вам нравится наша необыкновенная семейка? – улыбалась Тома.

– Обычный вариант, – шутливо морщилась Эля. – По нашим временам, это обычный вариант.

– Почти традиционный! – подхватывал я.

– Тогда выпьем за добрые традиции, – соглашалась Тома. – И за традиционную ориентацию!

Мы выпивали за ориентацию и целовались, стараясь, чтобы получился одновременный тройной поцелуй, для чего приходилось прижиматься лицами, соединяя в одной точке носы.

– В следующий раз я принесу травки – и мы улетим в Париж! – нараспев изрекла Тома.

– Мы уже на подлете к нему! – заметил я, увеличивая громкость музыки.

Когда Эля, натанцевавшаяся, упала, отдуваясь, в кресло, сияющая, излучающая энергию и молодость, я, переполняемый восхищением, опустился перед ней на пол.

– Тома, посмотри скорее! Смотри, какая она кайфовенькая! – с нескрываемым обожанием вскричал я. – Смотри, какое личико! – и я бережно повернул голову Эли в Томину сторону.

Тома послала нам воздушный поцелуй.

– Ты рекламируешь меня, словно на продажу, – заметила Эля. (Сейчас те ее слова кажутся наполненными пророческим смыслом.)

Далеко за полночь Эля постлала для себя и Томы на диване, а мне – на узенькой кушетке. Однако я почему-то заранее был уверен, что кушетка не понадобится…

Они лежа курили, передавая из руки в руку сигаретку, и спать вроде как никто не собирался. Перед тем я поставил кассету с записью песенок французских шансонье.

– Почти что Париж, – разнежено молвила Тома.

А когда она попросила налить им ликеру, я понял, что мой звездный час настал. С бутылкой в руке я направился к ним через комнату в наряде Адама. Тома захлопала в ладоши, Эля театрально закатила глаза. Я присел на край дивана и заявил, что не сойду с этого места даже под угрозой смертной казни. Одной рукой передавая им зажатые между пальцами рюмки, другую я простер под одеяло, легонько поглаживая и сдвигая тонкую ткань, облекающую их горячие тела. Я вдруг почувствовал, что сейчас, так же как в моих снах, рушатся все запреты и условности, и все становится возможным.

…Ручка выпадает из моих пальцев. Я вынужден приостановиться и перевести дух. Я как будто только что пережил это, и мои ладони, лежащие на поверхности стола, кажется, и сейчас ощущают теплоту и гладкость кожи двух прелестных нимф.

– Пусть это будет самая чудесная ночь в нашей жизни, – склоняясь над ними, вдохновенно шептал я, – фантастическая ночь, когда мы забудем, кто мы, забудем про вчера и про завтра и утонем в любви… – я говорил и гладил их обеих под одеялом, и уже одно это было восхитительно и ново (мое пребывание в одной постели с Мариной и Наташей, естественно, не в счет).

– Мы уже вовсю тонем в любви, – прижимаясь щекой к подружке, повела на меня глазами Эля, – а ты все еще на суше.

Я нырнул к ним, как в русалочий омут. Проникнув в самую середину, я сладостно изумился дивному ощущению множества ног. Наши ноги образовывали целую гроздь! Две головки – темно– и светловолосая – приникли к моим плечам с двух сторон, как когда-то давно мы с приятелем Толиком приникли к Дупе. Нет, много-много нежнее. Я гладил их почти безвольно, расслабленно, словно растворяясь, словно заполняя собой пространство между ними, облекая, окутывая их, вливаясь в них.

Невозможно описать все пережитое мною в ту ночь. Временами мне чудилось, будто я уже умер и нахожусь в раю, что большего упоения уже быть не может. Или будто все мы угодили в иное измерение.

Наш союз трех и был этим новым измерением.

– Я аист, – ангельским голоском пропела Тома. – Я не женщина, я просто аист. Мне ничего больше не нужно, так мне хорошо.

Мы купались в блаженстве, как в облаках. Погружаясь под одеяло, я упивался ароматом, гладкостью, бархатистостью женских тел. Словно зачарованный художник, я благоговейно обмакивал кисть то в один, то в другой божественные сосуды, в их драгоценную влагу – влагу Лунного Цветка, выражаясь языком Тантры, росу экстаза. Я чувствовал, как вливается в меня ни с чем не сравнимая благодать. Наверное, это и была та самая энергия Кундалини, какой одаривают мужчину женщины, черпая ее из космоса.

Я просил их целовать и ласкать одной другую, и это наше единение, наша полная раскрытость друг другу, навстречу изливающейся из нас любви, и вправду создавало ощущение рая, царства вечной женственности, высочайшего надчеловеческого счастья. Мгновениями мне становилось искренне жаль большинства людей, тянущих жизнь среди забот, делишек, довольствующихся законной женой или супругом, а то и телевизором и ни разу не соприкоснувшихся с чудом всеобъемлющей любви, безграничного взаимного доверия и интимнейшего слияния нескольких человеческих существ. Признаться, более чистых эмоций в сексе я не испытывал ни до, ни после этого случая. Казалось, даже мой неистовый бес разнежился, раскис в ту ночь, пустив прозрачные тягучие слюнки…

Лист XXVII

Веселая, беззаботная, сладкогрудая Тома появлялась у Эли и после. Ее задорный смех поныне звенит в моих ушах и будит во мне сладкую грусть. Увы, ничто не повторяется…

Как-то она намекнула мне, что до меня у Эли был жених, исполнительный директор того же агентства, весьма положительный, “устоявшийся”, по выражению Томы, молодой человек, с которым Эля порвала якобы из-за меня.

Мне посчастливилось повидать его, этого высокопоставленного Элиного жениха. И даже иметь с ним беседу.

Произошло это утром. Моросил мелкий дождичек, воздух был насыщен сыростью, как в моечном отделении бани. Я только что посадил Элю на автобус и, стоя у остановки, тщетно пытался отыскать ее лицо в конгломерате человеческих голов, спрессованных за задним стеклом. Едва автобус отвалил, одурело покачиваясь, как у обочины рядом со мной почти беззвучно притормозила новенькая изумрудно-зеленая «Ауди». Дверца приоткрылась, и из-за нее высунулась круглая, с нежным пушком волос голова. Из-под расстегнутого бежевого пальто тянулся почти до асфальта длинный темно-зеленый (под цвет авто) шарф.

– Прошу вас, сядьте в машину, – прозвучало негромко, но требовательно.

Я не двинулся с места.

– Нам необходимо перетолковать, – прибавил обладатель головы и автомобиля, заметно раздражаясь.

– С какой стати? – грубовато ответил я, с первых же секунд почуяв, что все это связано с Элей. – Кто вы такой, чтобы мне хотелось с вами толковать?

– Я тоже не знаю, кто вы такой, – выдохнул он, и пухлое лицо его слегка порозовело. – Я не знаю вашего имени! – продолжал он, все более приходя в истерическое состояние. – Мне нет до этого дела! Но я спрашиваю: зачем вам Элеонора?! Зачем именно она, когда для таких, как вы, полно девиц соответствующего пошиба?! Для вас она игрушка, вы, растлитель!

– О, какие громкие слова! – усмехнулся я, подойдя ближе и взявшись рукой за мокрую дверцу автомобиля. – Я растлитель, а вы, разумеется, святоша. И вы, конечно же, намеревались Элю осчастливить. И какое же счастье, позвольте спросить, вы собирались ей преподнести? – презрительно скривил я губы, упиваясь своей ролью негодяя. – Тихий семейный уют? Десяток новых платьев? Счастье готовить вам ужин? Наслаждение ждать вас по вечерам после ваших деловых встреч и фуршетов? Или блаженство родить от вас дитя, похожее на вас же? – и я издевательски заглядывал ему в лицо.

– А вы?! – вскричал он. – Я, по крайней мере, в состоянии обеспечить ей нормальную жизнь, какой живут нормальные люди, а не сумасшедшие вроде вас. Ведь вы не в себе, это сразу видно. И вы ее делаете такой же. Она не появляется в офисе, она не слышит, что ей говорят… Ей светило повышение, а теперь место занято!.. Вы тянете ее в болото. Оставьте ее! Исчезните! Я заплачу! Я дам тебе хорошие деньги. Только сгинь!

Он задыхался в своей машине, словно улитка в скорлупе. Возможно, он в чем-то был прав. Даже тогда я подспудно ощущал, что, по большому счету, он прав, и я действительно гублю любимую женщину и разрушаю ее жизнь. Однако и его жалкий мирок с заданным стилем жизни, с автомобилем, чинным семейным бытом, обедами в ресторане в компании с такими же, похожими на престижные автомобили, существами, с размеренной половой жизнью, обеспеченной старостью – был мне в высшей степени противен, он казался мне еще худшим болотом для Эли, чем то, в какое ее затягивал я.

– Она моя! – нагло, почти с ненавистью проговорил я. – Она – мой образ и подобие. И странно, что ты до сих пор это не усвоил. Ты собирался свить с ней гнездышко?.. Рано или поздно она разнесла бы его в щепки! У тебя рога росли бы изо всех мест! Как ты этого еще не понял? У тебя серьезные намерения? Ну конечно: человек ты устоявшийся, у тебя красивая тачка и солидная должность. И было бы очень стильно завести вдобавок к тачке красивую жену-куклу. Наверное, немало найдется таких, что с радостью согласятся на такую роль, но не Эля! Она из другого материала, из других атомов и молекул! Она не для тебя, наодеколоненная дубина!

– Только не надо хамить, – процедил собеседник, и в глазах его блеснули нехорошие огоньки. – Смотри, как бы не пришлось раскаиваться.

– Пошел ты! – я толкнул дверцу и, не желая того, прищемил ему пальцы руки. Уже отойдя на десяток шагов и оглянувшись, я увидел, что он все еще трясет кистью.

Конечно, я вел себя по-хамски. Но уж очень мне хотелось щелкнуть по носу этого высоко себя ценящего, образцового самца. Хотя не знаю, кто из нас двоих отвратительнее. Наверное, оба отвратительны, каждый по-своему.

Лист XXVIII

А через несколько дней после той встречи меня подкараулили у входа в подъезд Элиного дома двое молодчиков (нанятых, полагаю, небезызвестным мне молодым человеком, поборником нравственности, стабильности и тихого семейного счастья). Я приметил их еще издалека и в нарочито беспечном скучающем облике обоих тотчас же уловил нечто темное, напружиненное и нацеленное именно против меня. Вслед за этим я почувствовал нервную дрожь и готовность к самым отчаянным действиям.

Приблизившись, я сходу, ломая их подготовленную тактику, лягнул одного из них в пах и, прошмыгнув в дверь, мимо лифта, дал стрекача вверх по лестнице.

Несколько дней после этого я испытывал злобное удовлетворение, вспоминая выскочившие из орбит глаза и раскрытый в немом крике рот получившего от меня удар подонка. И я думал: если когда-нибудь они все же изловят меня и прибьют, то пусть это случится не нынче, а потом, позднее, лишь бы не сейчас, когда я с Элей…

Пережитая опасность отразилась, между прочим, и на снах. Мне теперь то и дело снилось, будто я отбиваюсь от нападающих на меня врагов. С незначительными вариациями проигрывался примерно один и тот же сценарий: упреждая действия противника, я первым наношу удар. Например, всаживаю одному из молодчиков в грудь острое шило, отчетливо слыша, как покрякивают протыкаемые внутренние переборки. Смекнув во сне, что для такого детины длины шила маловато, я вытаскиваю свое оружие и вгоняю в ту же дырку длинный железный прут. И только после этого бросаюсь на второго, остолбеневшего от увиденной жестокости, валю его на землю и принимаюсь душить. Я отчетливо осязаю пальцами его горло – упругое и верткое, точно гофрированная труба пылесоса, ощущаю, как толчками подается по ней в голову кровь. Надо давить сильнее, ведь, насколько я понимаю, в остальном я все делаю верно. Но сколько я ни тужусь, передавленное горло с упорством помпы продолжает гнать кровь. Тогда, нашарив рукой увесистый камень, я обрушиваю его на голову жертвы. Череп раскалывается, точно кокос, на две равные пустотелые половинки. Впрочем, не совсем пустые: изнутри, из сердцевины, выползает нечто черное, блестящее, членистоногое, напоминающее краба, и весьма крепкое с виду. Что-то подсказывает мне, что в этом насекомом и заключена главная опасность. И тогда с ненавистью и омерзением я что есть сил принимаюсь колотить эту тварь камнем, топтать ногами…

Сейчас мне пришло в голову: не со своим ли мрачным подсознанием боролся я в тех чудовищных сценах.

Правда, в череде неприятных сновидений последних дней проскальзывали, теперь уже как редкий сюрприз, и эротические сюжеты, хотя и они приобрели какой-то зловещий оттенок. Вот один из них.

…Пустынная сумеречная улица. По ней торопливо движется, почти бежит изящная, со вкусом одетая дамочка, преследуемая безобразным, пропойного вида типом. Откуда-то появляется еще один человек – то ли муж, то ли бывший муж, то ли любовник этой молодки. Он гневно отгоняет преследователя.

– Да ты что! – кричит тот обиженно и злорадно. – Да она сама сюда приходит! Она у нас каждый вечер танцует голая!

“У нас” – это, оказывается, в каком-то злачном притоне. И вот следующая картина. Не верящий словам голодранца муж-любовник осторожно сходит по ступенькам вглубь мрачного полуподвала. Здесь теснота от столпившихся мужчин, грязных, оборванных, пьяных. Стоит дымный или банный чад. Люди всех возрастов, с отталкивающими, уродливыми физиономиями, напряженно подались вперед. В центре поставлен стул, и на нем, спиной к входу, восседает голая женщина (та самая дама, как я догадываюсь, ибо теперь я в роли мужа-любовника). Ее плечи, руки, бедра производят ритмичные танцевальные движения. Тут я замечаю, что вся она намылена. Рыхлая мыльная пена в некоторых местах уже подсохла и едва угадывается белесым налетом на коже. Толпа разгоряченно гудит, она уже не в силах сдерживать себя – и десяток рук, волосатых, заскорузлых вожделенно тянется к женскому телу. И только теперь я вижу, что это не люди, а чудища, сонм чудовищ, клыкастых, косматых… Да это же исподняя, мелькает у меня догадка.

Женщина вся извивается, поджимает к животу ноги, заслоняет ладонями груди, но ей не избежать этих бесчисленных, упорных, всепроникающих лап. И вместе с тем во всех ее движениях, в конвульсивных вздрагиваниях чувствуется, что именно это как раз и составляет для нее главное наслаждение, ради которого она здесь.

Выходит, в аду не только мучения, заключаю я, медленно пробуждаясь. Но прежде чем сон окончательно ускользает, подбирая хвост, в последнем его тающем мыльном мазке, в быстро меркнущем кадре женщина успевает не то повернуться ко мне, не то произвести какое-то знакомое движение плечом – и я потрясенно узнаю в ней Элю…

Лист XXIX

Нет, это несбыточно, это невозможно, как невозможен тот обитый изнутри одеялами сезам из моих мальчишеских видений, где голенькие девочки ласкают друг дружку и где я был допущен в их укромный медовый рай!

В один из вечеров, танцуя с Томой, пока Эля готовила на кухне кофе, я доверительно (и не без расчета) поделился с партнершей своими давними, бередящими мое воображение помыслами.

– Ты не человек, – прошептала она мне на ухо, – ты змей-искуситель. Хитрый и коварный.

– Я сам искушен змеем, – молвил я, довольный уже тем, что ее не отпугнуло мое откровение.

– Что ж, это можно организовать, – подумав, усмехнулась она. – Только, чур, я в этом не участвую… по некоторым соображениям личного плана. Зато у меня есть одна знакомая. О! Сущая дьяволица! Она способна в два счета довести до экстаза любую женщину. Уж поверь мне. Как-нибудь я ее приглашу. Но берегись… – и она как-то особенно, с прищуром посмотрела мне в глаза. – Это может плохо кончиться. В первую очередь – для тебя.

– Я не привык заглядывать далеко вперед, – возразил я. – Думать о последствиях – не мой удел. Я лишь опасаюсь, что Эля… Пойдет ли она на такое?

– Напрасно опасаешься, – было сказано мне. – Женщина, вкусившая греховный плод, пойдет на все, до конца… А я прихвачу травки. Для легкости полета.

– Быть может, я зря этому содействую, – положила она подбородок мне на плечо. – Хотя с другой стороны, Эльку уже не остановишь. Уж я-то ее знаю! Останавливаться надо было раньше.

Сейчас, когда я вывожу эти строки, душа моя готова кричать от боли. И все равно, даже сквозь боль мне сладостны, сладостны, сладостны эти воспоминания!

…Обещанная Томой дьяволица танцевала, словно змея, длинноволосая (волосы с синим и фиолетовым отливом) блестящая змея в черном обтягивающем искрящемся трико. Движения ее были гибки, плавны и как будто гипнотизировали. Изгибаясь в талии, закидывая голову, она оглаживала себя ладонями, начиная с лица, шеи и заканчивая бедрами и зажимая встретившиеся ладони коленями, трущимися одно о другое. Порой она взглядывала на меня удлиненными змеиными глазами, и у меня возникало ощущение, будто между нами давно существует тайная и порочная связь. В промежутке, когда пили вино, я заметил, какие у нее длинные ухоженные ногти, раскрашенные в два цвета – бронзовый и синий. Обе краски разделялись по оси ногтя черной волнистой линией.

Эля, глотнувшая дурманный дымок Томиной “травки”, загадочная и такая желанная, обворожительно-манящая, повторяла на себе оглаживающие движения гостьи. Когда же Тома, подмигнув мне едва заметно, увлекла гостью на кухню, добросовестно притворив за собой дверь комнаты, я жадно приник к моей девочке, моему божеству. Захлебнувшись в поцелуе, мы рухнули на диван, я распустил молнию ее кожаной юбки… И когда, стоя перед диваном на коленях, я вызвал в ней сперва бессвязный лепет, затем первые, как бы пробные, протяжные напевные звуки, сзади меня неслышно возникла Томина подруга (я почувствовал ее спиной). Плавным движением она стянула с себя трико, словно черную блестящую змеиную кожу. Как она была восхитительно смугла и стройна, эта дьявольская женщина! Присев рядом со мной, она кончиками пальцев, вернее, кончиками ногтей, деликатно отстранила меня и сама продолжила дело.

Я оставался стоять на коленях, не веря своему счастью созерцать такое. В какое-то мгновение Эля вскинула голову, почувствовав перемену (родинка у уголка ее губ трогательно и как будто жалобно подрагивала), но тотчас же со стоном безвольно откинулась на подушку.

Все радости, что случались у меня до сих пор, померкли навсегда. Я пожирал глазами любимое, бесконечно мне дорогое создание, содрогался вместе с ним и вторил вырывающимся из него мольбам. Но что выделывала эта хищница, эта присосавшаяся к моей Эле вампирша! Ее руки, точно ловкие осторожные щупальца перебегали по ложбинам и взгоркам Элиного тела, а губы и влажный блестящий язык как будто стремились проникнуть сквозь кожу к сладостно дрожащим клеточкам. И каждое движение этого блестящего языка вызывало страстный ответный всплеск ласкаемого тела. И тягучий стон. И снова всплеск… и стон, но более долгий, плачущий и поющий.

Сидя на полу в позе богомольца, я с исступлением религиозного фанатика прижимал к губам вместо креста или иконки Элины телесно пахнувшие трусики.

Змееподобная демоница приникала к своей невменяемой жертве животом и касалась своими сосками ее напряженных, изнывающих сосков, и отползала назад, к ногам, и вновь тянулась вверх, к беззащитным губам и шее. Она переворачивала мою избранницу и целовала округлости ее ягодиц, скользила щекой и жалом по внутренней поверхности ее бедер и… припадала полураскрытым влажным ртом к распахнутым, ждущим этих прикосновений нижним губам. И каким трепетом, страстным дрожанием отвечало на эти касания любимое тело. А темнокожая фурия тем временем сама садилась Эле на грудь, раскинув ноги и изогнувшись в спине, и приближала к ее бледному лицу свои те, другие, более страстные уста, и Эля, моя Эля – о, дьявол! – самозабвенно ловила их языком.

Их совместные вздохи, колышущиеся, вздымающиеся в согласии тела, рассыпающиеся и путающиеся волосы, лилово-синие и черные, бессмысленные, утонувшие в самих себе, в беспредельном наслаждении глаза – вызывали во мне безотчетное, безумное желание проглотить их обеих, заглотить целиком, как питон заглатывает свою жертву. Но я лишь целовал время от времени ступни их ног и в бессилии, закрыв веки, ронял голову на ложе рядом с ними, слушая их разноголосые стоны. И мне мерещилось, как когда-то в прошлом, будто я срываюсь и падаю в бездну в последнем запредельном предсмертном экстазе. И когда нескончаемый, нарастающий волнами, заливчатый Элин крик достиг высшей пронзительности, мне показалось, что это хохочет сидящее во мне чудовище. И что Эля тоже летит в пропасть вместе со мной.