Читать книгу "Ледяное сердце не болит"

Но детские мечты на то и детские, чтобы никогда в точности не сбываться. Девушке не довелось ни разу даже перед классом побывать Жанной Сергеевной. На первом же курсе ее необычную красоту заметили представители модельного агентства «Гоу Вест», и началось: учеба, кастинги, просмотры, показы… А еще через два года к ней посватался немецкий мультимиллионер с российскими корнями Макс Ойленбург, и пришлось, естественно, покончить и с модельным бизнесом, и тем более с будущей педагогической карьерой – но ни о первом, ни тем паче о втором Жанна Сергеевна ни капельки не жалела. Разве что – о давешней школьной мечте об огромном офисе и вышколенной секретарше.

Однако порой девичьи фантазии сбываются не в деталях, а в главном своем, коренном содержании. Вот и теперь у двадцатипятилетней Жанны Ойленбург нет ни шикарного офиса, ни вышколенной секретарши – однако практически все, кто с ней пересекается, называют ее не иначе, как по имени-отчеству. Даже партнеры мужа – у которых в моде похлопывания по плечу и уменьшительные имена, похожие на клички, – Сержи, Ники, Вики – величают ее, как ни трудно иностранцам бывает это произнести, Жанной Сергеевной. Не говоря уже о прислуге. Или даже о самых близких, доверенных людях, почти подругах – массажистке, парикмахерше, маникюрше.

А временами она и чувствовала себя кем-то вроде директора. Ее обязанностью было (в первую голову перед самой собой): обеспечивать функционирование сложного механизма, который звался семьей Ойленбург. Она должна следить, чтобы на завтрак, обед и ужин подавались те блюда, которые любит Макс; чтобы в шкафу его ждал набор свежих сорочек, чтобы вовремя совершались посадки в пригородном особняке и платежи за замок в Германии и квартиру в Пальма-де-Майорка. А в дальнейшем ей, конечно, придется взять на себя воспроизводство фамилии Ойленбург, и это подразумевало появление целой роты новых подчиненных: врачей, медсестер, нянюшек, воспитателей, учителей.

Словом, хлопот хватало. Вот и сейчас, думала Жанна Сергеевна, надевая мягчайший белейший халат, следует сделать выбор, куда они с супругом поедут в традиционное весеннее путешествие. Собственно, главный выбор уже сделан ею вместе с Максом на семейном совете (а точнее, конечно же, ею): они отправляются на неделю в Венецию. (Подумать только! Она еще ни разу за свои двадцать пять лет не бывала в Венеции!) Однако проработка всех деталей будущего путешествия ложилась на ее плечи: заказать авиабилеты и трансфер от аэропорта до гостиницы и саму гостиницу. А главное, нужно сделать выбор, где конкретно они с Максом будут жить. В отеле «Эксельсиор» на острове Лидо-ди-Венеция, где обычно останавливаются все звезды венецианского фестиваля? Или в одном из старинных, тоже пятизвездных, отелей самой Венеции, с видом на Гран-канал: например, в отеле «Регина и Европа»?

Конечно, «Эксельсиор» с видом на Адриатическое море, с коридорами, по коим, может, будут хаживать Том Круз и Ричард Гир, пленял. Но ежели они поселятся в нем, им с Максом придется каждодневно добираться до основной Венеции на водном такси. А тамошние водные такси, сообщали многочисленные путеводители, лично проштудированные Жанной Сергеевной, дико дороги. И Макс настолько по-детски расстраивается, когда ему приходится расставаться хотя бы с сотней евро наличными – даром что мультимиллионер. Еще, чего доброго, заставит ее перемещаться на вапоретто (водный автобус), что будет уже полным неприличием и моветоном. Поэтому, конечно, решила Жанна Сергеевна, занимаясь в своей спальне утренним скромным макияжем, следует выбрать гостиницу на Гран-канале. Но вот какую конкретно предпочесть? И еще: надо всерьез подумать о гардеробе. В отелях на Большом канале останавливаются миллиардеры, шейхи и другие коронованные особы. Не может же она выглядеть в их обществе сибирской лохушкой!

Обновлять гардероб в Москве? Но в здешних бутиках под видом новых коллекций порой впаривают нечто, что во всем мире оттаскали уже год-два назад. И, потом, у Жанны Сергеевны совершенно не было уверенности, что даже бутики в Третьяковском проезде и Петровском пассаже предлагают аутентичные вещи, а не качественные, но подделки, сварганенные где-нибудь в Польше, а то и в Китае. Было соблазнительно, конечно, заняться шопингом непосредственно на месте – тем более что Жанне Сергеевне ужасно нравилась (и очень ей шла) одежда от типично венецианского модельера Миссони. Но если она первые же дни в городе гондол и каналов посвятит себя покупкам, Макс в одиночку захандрит. Да и, между прочим, запить может, опять будет фишками швыряться…

Словом, проблемы, проблемы – голова от них пухнет. А ведь надо еще проконтролировать мажордома Кашкина – насколько умело бригада справилась с системой в загородном доме. Сам он – вот уж на что бесполезное создание! – никогда в жизни не позвонит. Не переставая размышлять на животрепещущие темы, Жанна вышла к завтраку в малой гостиной. Все было так, как она любила: снежно-белая скатерть, куверты, серебряный кофейник, подогретый круассан, салат из свежих фруктов в хрустальной вазе.

– Доброе утро, Жанна Сергеевна, – склонилась в почтительном поклоне Нинка в униформе горничной.

– Привет! – легко откликнулась Жанночка. – Холодно на улице?

– Мороз спадает, Жанна Сергеевна. Всего минус пятнадцать.

«Вот так спадает: минус пятнадцать!.. – подумала про себя Жанна. – Чертова страна. Как бы мне все-таки уговорить Макса забить на бизнес в России и перебраться туда, где потеплее? Не понимает – все твердит: сейчас здесь Клондайк, перспективы, огромные возможности! Хочет делать деньги в Москве… Вот и еще одна забота, не на один день и даже не на месяц, а на перспективу: умело совмещая кнут и пряник, стоны и восхищение, добиться в итоге, чтобы они переселились в те края, где, по крайней мере, минус пятнадцать никто не сопровождает довольным «теплеет»…»

Заботы, заботы… А ведь надо их решать. Потихоньку, в порядке поступления, разруливать…

После завтрака Жанна Сергеевна решила, раз уж она в Москве, лично доехать до турбюро – благо постоянные организаторы ее заграничных путешествий расположены тут неподалеку, в Палашевском переулке.

– Скажи Вике, – скомандовала она Нинке, крутящейся поблизости и время от времени подливавшей ей кофе, – пусть спустится, погреет мне машину.

– Какую, Жанна Сергеевна?

– Я в город еду, поэтому «Кайенн» может отдохнуть. Пускай она от мини-«Купера» ключи возьмет.

– Хорошо, Жанна Сергеевна.

Из шуб она выбрала стриженую норку от «Фенди» по пояс, чтобы не мешала авто вести. На ноги надела скромненькие сапожки от «Джимми Шу» на трехсантиметровом каблучке.

– До свидания, Жанна Сергеевна, – поклонилась Нинка.

– С обедом меня не жди, в городе поем. В какое время мы с Максом ужинать будем – я тебе ближе к вечеру позвоню. Пока!

…Выехав на своем мини-«Купере» из ворот охраняемого двора, Жанна Сергеевна совершенно не обратила внимания на грязно-белый рыдван «Форд Транзит», поджидавший ее на углу Малой Бронной и Патриарших. Едва она проехала мимо и повернула на Бронную, фургон мягко тронулся и потихоньку отправился вслед за ней.

Глава 8

Надо было действовать сейчас и срочно. Пока Ойленбург в Москве. Пока она еще не вернулась в свой особняк за городом. Там ее достать будет сложнее.

Но для того чтобы взять Ойленбург, надо сначала освободить место в Гостинице. Кай не колебался, кого выписать – конечно, Бахареву. Она уже отработанный материал. Мария свою роль сыграла. А к Митрофановой он даже не приступал. Она, можно сказать, еще нетронутая. И с ней Кай, конечно, будет поаккуратнее. Не станет никуда спешить. Распорядится ею так, чтобы ее надолго хватило.

А с Бахаревой пора кончать.

Он проводил Ойленбург до расположенного в Палашевском переулке турагентства. Когда модельная красавица зашла внутрь, он подошел к ее «мини-куперу», наклонился и, сделав вид, словно шнурок завязывает, прикрепил ко дну машины маячок на липучке. Никто из немногочисленных прохожих – закутанных в шарфы, бегущих по своим делам – ничего не заметил. Он вернулся в фургон и проверил аппаратуру. Техника работала. Сигнал от маячка на днище машины, принадлежащей Ойленбург, оказался ясным и мощным. Слава Интернету, благодаря которому можно заказать любое оборудование, шпионское в том числе. А Ойленбург – это не скромная библиотекарша Митрофанова и не студентка Бахарева. С ней ему понадобится серьезная подготовка. Слава богу, муж ее, сволочь Максим, для женушки своей охраны не нанял. Прекраснодушная свинья! Впрочем, Каю же от этого лучше.

Но сейчас главное – освободить место в Гостинице. Не выключая приемник сигнала, он вывернул на Тверскую. Интересно: после утренней погони получили гаишники ориентировку на белый «Форд Транзит»? Вряд ли. Пока Полуянов доберется до ментовки (если вообще туда соберется), пока ему поверят, пока чухнутся… Но все равно – от машины надо поскорей избавляться. Хорошо бы успеть ее использовать для того, чтобы вывезти из Гостиницы Бахареву. А потом можно совершенно спокойно заселить на ее место Ойленбург.

Абсолютно благополучно Кай проехал мимо милицейских постов у строящихся заново «Националя» и гостиницы «Москва». Миновал Манежную площадь, поднялся к Лубянке и нырнул в Лубянскую улицу, как всегда, запруженную машинами. Никакого внимания на него не обратил и «гаец», всегда дежуривший у светофора около бывшего Сорокового гастронома и зданий ФСБ. А аппаратура прекрасно показывала сигнал от маячка на днище авто Ойленбург. Машина по-прежнему стояла без движения – криво, по-женски припаркованная возле турбюро.

Кай не думал о том, что ему придется сейчас совершить. Во всяком случае, эмоционально его предстоящее событие никак не трогало. Не случайно Базальт придумал ему такую кликуху: Кай. Да, он Кай. Человек со льдом вместо сердца. Только лед в его нутре такой породы, что ничто и никто, ни один человек со своими ужимками не в силах его растопить…

«Итак, о чем это я?.. Ах да, о предстоящем убийстве Бахаревой… Какими все-таки разными бывают в человеческом мире убийства!.. Человек может принести другому сородичу смерть как наказание, или как возмездие, или как воздаяние… А может – как избавление… Вот и сейчас конечная точка моего пути – смерть. Но для Бахаревой кончина будет уже (к сожалению) благодеянием, высвобождением… Однако в то же время необходимо, чтобы для отца, Романа Ивановича, ее гибель стала последней каплей в отмщении. Чтобы он больше никогда уже не смог забыть смерть любимой его девочки…»

А Кай неожиданно вспомнил свое самое первое убийство. Оно, первое, и помнилось ярче всех. Оно и было – что там греха таить – самым человечным, самым оправданным. Оно стало результатом поединка двух хищников, в котором он неожиданно победил. Точнее, не так: он перед началом схватки считался овцой, против которой выступал лев, окруженный сворой шакалов. Гибель Кая – если не физическая, то полнейшая моральная – казалась всем предопределенной. Та статья, которую Каю инкриминировали, предполагала, что его опустят – тут же, еще в изоляторе временного содержания. И весь дальнейший срок ему суждено будет мотать безмолвным, всеми презираемым животным: спать под шконкой, вылизывать миски, сидеть у параши… И он предполагал, что сегодня-завтра его возьмут, и был готов к тюрьме, причем не только внутренне…

…Кая ввели в камеру. Впервые в жизни. Без очков. Без шнурков. Без пояса. Камера ударила в нос смрадом: пота, мочи, кала, спермы. Он непроизвольно поднес руки ко рту, словно желая в ужасе зажать и рот, и нос, и изо всех сил закашлялся.

Казалось, никто из старожилов камеры сперва не заметил его появления, и это дало ему возможность быстро сориентироваться: кто здесь – бугор, где фраерки, где парашники. Судя по статье УК, по которой его обвиняли, ему было уготовано существовать среди последних.

Один из опущенных, самый грязный, дернулся к нему с вопросом. Невинным вопросом:

– Закурить есть?

– Для тебя – нет, – твердо отвечал Кай, предчувствуя, что для него наступает тот самый «последний и решительный бой».

Ответ и по форме, и по сути был чрезвычайно резким для новичка.

Гиены возбудились:

– Ты че сказал?

– Ты че, борзеешь?

– Борзеешь, падла?

Они произнесли эти слова на три голоса – не успевал затихнуть один, тут же вступал другой, словно речевка была хорошо отрепетирована в процессе множества представлений. Бугор (как он определил его) лениво, по-львиному, открыл, любопытствуя, глаз на своей нижней койке.

– Пошли вы в жопу, козлы, – намеренно резко отвечал новичок. Ему было что терять: и честь, и жизнь.

И тогда он ударил левой рукой снизу вверху по горлу – одного и, одновременно, правой в переносицу – второго. Уроки ушу, которые он брал у Китайца помимо общих для всех занятий по сценодвижению, спасли ему жизнь.

Оставался еще третий шакал, но он опешил и отступил на полшага назад. Сцена разыгрывалась совсем не по привычному для него сценарию. Бугор привстал на своей койке. Путь к нему был открыт. И тогда Кай вытащил изо рта иглу и успел нанести восемь (как насчитали потом) ударов в его глаза и горло. Бугор (оказавшийся Яремкиным Павлом Васильевичем) скончался, так и не придя в сознание.

А Кая – стали бить. Его забили бы до смерти, когда бы не охрана. Как ни странно, мусора все-таки открыли дверь камеры и дубинками отогнали от него шакалов.

Очнулся Кай в тюремной больничке. У него была сломана челюсть, семь ребер, разорвана селезенка, не говоря уже о многочисленных ушибах и сотрясении мозга.

Как ни странно, делу дали ход. Тогда как раз пришел к власти новый начальник тюрьмы. Уволили надсмотрщиков, допустивших пронос одним подследственным в камеру холодного оружия, а также нарушение режима, повлекшее за собой смерть другого подследственного. К тому же он, вшивый интеллигент, убивший вора с семью ходками, был удобен для сурового и показательного наказания. Каю вначале светило два, от силы три, максимум – четыре года общего режима. А он, после того как вышел из больнички, получил на суде за убийство П.В. Яремкина десять лет режима строгого.

Зато его ни разу больше за годы лагерей не пытались опустить.

Следователей очень интересовало, откуда в руках Кая взялась игла. Но после самой первой битвы и после двух недель между жизнью и смертью в больничке психологическое (да и физическое) давление мусоров и прокурорских могло его только насмешить. Они так и не узнали, что перед самым арестом Кай проглотил иглу (в защитном пластиковом чехле) – а когда вошел в камеру и якобы загородился рукой от вони, вытолкнул ее из желудка наружу (трюку с иглой его в свое время научил Китаец).

…Никто не остановил белый фургон Кая ни на посту на пересечении Ярославки и МКАД, ни на въезде в Королев.

Прекрасно. Не хватало ему недоразумений. Сегодня у него еще очень много дел.

* * *

Счет времени Надя потеряла на удивление быстро. Да и немудрено было. Ни единого солнечного луча не проникало в подвал, где она находилась. (А о том, что это подвал, можно было судить по затхлой сырости, которая оказалась доминирующим запахом в комнате с грубыми стенами.) С потолка светила голая тусклая лампочка. После того как похититель в очередной раз избил ее, Надя бросилась ничком на кровать. Долго плакала, а потом, незаметно для себя, уснула.

И насколько тяжко приходилось ей сейчас в реальной жизни, настолько красивым и радостным оказался сон. Ей снилось солнце, море, скалистые берега неведомой страны. И она – на белой яхте. Яхта покачивается по лазоревым волнам, и где-то рядом, она знает, – Дима.

А вот и он. Димка, отфыркиваясь, выныривает из моря, словно Ихтиандр. Прозрачная вода стекает по его красивому лицу. В несколько мощных гребков Полуянов достигает яхты. Хватается за лесенку, спущенную в воду. Кричит ей что-то снизу. Надежда не может расслышать, подходит к борту. Она ясно видит красивый волосатый торс Димы, уже наполовину вылезшего из воды. Она наконец-то может разобрать, что он кричит. «Ты – следующая!» – кричит он. Но, несмотря на то, что солнце ярко светит и даже печет тело, Наде почему-то ужасно не хочется лезть в воду. «Давай, давай, полезай!» – подбадривает Дима. Он уже почти выбрался по лесенке из воды, и его голова находится вровень с бортом яхты. По его загорелым плечам стекают струйки воды. Полуянов протягивает сильную руку. Хватает Надю за запястье. А следующим движением изо всех сил тянет ее на себя. Девушка теряет равновесие. Она чувствует, что летит в воду, и от этого ее охватывает такой ужас, что она дергается всем телом – и просыпается.

Над сырыми стенами светит тусклая лампочка. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В ушах звучит голос: «Ты – следующая!» Только теперь ей чудится, что эти слова произнес не Дима, а кто-то другой, грозный, всевидящий… «Купаться в воде, плавать – это к смерти, – вспомнила Надя и многочисленные сонники, и то, как толковала сны покойная мамочка. – В воде плавал Дима… А я летела в море, да не долетела… Не дай бог, с Димой тоже что-то случилось…»

Надежда, потерявшаяся во времени, не имеющая связи с внешним миром, знать не знала, что сон, так хорошо начинавшийся и оказавшийся в итоге зловещим, приснился ей ровно в тот момент, когда журналист, преследуя белый «Транзит», попал в аварию.

Однако и того, что Надя видела во сне, ей хватило, чтобы с новой силой начать беспокоиться. И за возлюбленного, ну а больше – за себя. Фраза «Ты – следующая», произнесенная во сне Димой, болезненно отдавалась в ушах. Вспомнились ужасные крики, доносившиеся вчера из-за стены. Вспомнилось хирургическое одеяние маньяка в мелких брызгах человеческой крови. Оставалось лишь догадываться, в какой очереди Надежда будет следующей. Дрожь пробирала, когда Надя начинала задумываться о том, что ей грозит. Она сразу же, чтобы не сойти с ума от страха, гнала от себя эти мысли.

Девушка встала с кровати. От спанья в одежде казалось, будто она отлежала все тело – и мозги в придачу. Болели синяки на лице, побаливали ребра. Распухла губа, разбитая позавчера (или когда это было?) похитителем. И невозможно было посмотреться в зеркало – не имелось в камере, конечно, никаких зеркал. И причесаться невозможно было тоже – разве что распутать, а потом пригладить волосы пятерней. Но самое ужасное, что негде было помыться – даже лицо умыть. И еще очень хотелось пить. И есть – тоже. Надя подумала, что зря она, конечно, разгрохала тогда миску с кашей. Кусочки каши присохли к полу. Их так никто и не собрал. Но Надя, как ни хотелось ей есть, все равно не смогла бы заставить себя поднимать еду с пола.

Все, что ей оставалось, – лежать на кровати и ждать своей участи. Какой участи? Живодер начнет с ней свои опыты? Или – ее найдут и спасут? Наверняка Димка уже и сам делает все, что может, и всех вокруг на уши поставил.

Однако лежать, сложив лапки, нельзя. Надя почему-то была уверена в этом. Она должна бороться, биться. Трепыхаться, словом. Кто его знает: может, она, как та лягушка из притчи, возьмет и хаотическими своими движениями собьет молоко, где ей предназначалось утонуть, и превратит его в масло, и выберется…

Надя сделала над собой усилие и вскочила. Подошла к стене, из-за которой вчера доносились нечеловеческие женские крики. Постучала в нее ладонью. Крикнула в треть силы:

– Эй, как ты там?

Нет ответа.

Заколотила кулаком. Закричала сильнее:

– Эй, отзовись, как ты?!

А за стенкой по-прежнему тихо, словно в могиле. Может, той женщины уже и нет там? Или она там, но – мертвая?

Надя застучала по стене изо всех сил. Непонятно почему из ее глаз хлынули слезы. Она во всю мочь заорала:

– Эй!! Подруга!! Отзовись! Прошу тебя! Эй!

В ответ не доносилось ни малейшего звука. Уткнув лицо в ладони, Настя разревелась и сползла на пол.

Неужели она так и не узнает, кем была та незнакомка за стеной, и никогда не увидит ее? И никто не узнает, что она сама, Надя, была здесь? Неужели в этом каземате пройдут ее последние часы?

Вдруг откуда-то сверху она расслышала шум мотора. Затем совершенно явственно над головой прошуршали шины, скрипнули тормоза. Да, там наверху, у него, похитителя, находится гараж. Хлопнула дверца машины, послышались шаги, затем все стихло.

Повинуясь интуиции, Надя поднялась с пола и бросилась на кровать. Сжалась в комок, прикрыла глаза. Отчего-то она решила, что маньяк скоро пожалует сюда. Однако похитителя все не было и не было. Устав лежать в одной позе, Надя повернулась на спину и прикрыла глаза рукой.

И тут наконец задребезжали ключи и запоры. Проскрипела дверь. Откуда-то подуло сыроватым ветром. Дверь захлопнулась. Рядом с кроватью прошелестели шаги.

Надя подавила искушение отнять от глаз руку и поглядеть на убийцу. Почему-то ей казалось безопасней притвориться спящей. Все ее тело напряглось в ожидании чего-то ужасного и непоправимого.

Однако в каземате прозвучали односложные слова:

– Есть. Пить. Мыться.

Каждое из слов сопровождалось коротким стуком или звяканьем о табурет.

Затем он наклонился к ней. Прямо к ее лицу. Надя ощутила сильный запах его одеколона и, на своем лице, его несвежее дыхание, словно у крокодила. Девушка вся сжалась, по-прежнему не отводя руки от глаз. Затем зловонное дыхание отодвинулось от нее, и ставший уже хорошо знакомым голос однотонно произнес:

– Делаешь вид, что спишь. Значит, боишься. Хорошо. Правильно боишься.

Потом шаги прошелестели прочь, и загремели запоры. Захлопнулась снаружи дверь. И только тогда Надя отвела ладонь от глаз и увидела, что на табурете появилась миска, исходящая паром, и литровая бутылка минеральной воды, а также пятилитровый баллон, заполненный водой иного сорта – сероватой, мутной.

Надя вскочила с кровати и заглянула в миску. Она была почти до краев заполнена жидкой гречневой кашей. В каше плавал, оплывая, кусок масла. Девушка схватила бутылку, отвинтила пробку и припала к горлышку. В один присест она выпила едва ли не половину и заставила себя остановиться. «Судя по всему, здесь принято одноразовое питание, – подумала она, – надо беречь и воду, и силы». Затем она принялась за кашу – похититель не забыл принести алюминиевую ложку, и за эту малость Надя испытала к нему нечто вроде благодарности. Никогда еще гречка, да вдобавок не перебранная, без души сваренная, не казалась ей столь вкусной. Надежда даже сама не заметила, как уплела целый котелок.

И в этот момент над потолком взрычал мотор автомобиля. Затем заскрипели шины по гравию, распахнулись и захлопнулись ворота. Он куда-то уехал. Наверное, Надя осталась одна здесь – если не считать молчащей женщины за стеной.

Если у похитителя, конечно, нет сообщников.

И вода, и каша придали ей силы. Настроение резко поднялось. Она пока еще жива. Жива и невредима. Теперь еще хорошо бы помыться…

И вдруг Надя заметила, что в углу комнаты, противоположном двери, под самым потолком находится какой-то предмет. Туда практически не доставал свет слабенькой лампочки, и объект таился в тени.

Девушка быстро освободила табуретку от миски с ложкой, бутылки, баллона и подтащила ее в тот угол. Встала на нее. Потолки в камере оказались высокими, и Надежда, даже вытянув руку, не смогла достать до устройства. Однако вблизи она разглядела, что это видеокамера скрытого наблюдения.

«Значит, этот подонок следит за мной. И видит все, что я делаю. Вот сволочь!.. Где у него пункт наблюдения? Наверное, здесь. Вряд ли он берет мониторы с собой в фургон. Значит, сейчас он меня не видит…»

В голове Нади стал брезжить смутный план. Она спустилась и сделала несколько кругов по своей камере: от двери в угол и назад. Постепенно план приобрел более стройные очертания.

В далеком детстве, когда они с мамой еще жили в Ленинграде, Надя спала примерно на такой же кровати. На ней и мамочка тоже спала, когда была маленькой. Кровать была старой, панцирной, металлической. Главврач Аркадий Семенович, мамин (как она сейчас понимала) любовник и завзятый рыболов, сделал для нее импровизированную переднюю стенку из рыболовецкой сети, чтобы Надя по ночам с постели не сваливалась.

А потом, когда чуть подросла, сколько она на ней играла! И прыгала как сумасшедшая на звенящих пружинах. И отвинчивала от спинок блестящие шарики. Катала их с грохотом по полу – а еще они были у Нади драгоценными камнями. Алмазами. И ими можно было играть в магазин. Куклам за них покупать наряды. А мама Надюшку ругала за то, что она «кровать мучает».

Потом ту кровать сослали на дачу в Борисову Гриву. А когда они с мамой обменяли питерское жилье на Москву, забирать ее, конечно, не стали. Так она на проданной даче и сгинула. Два года назад Надя в приступе ностальгии приехала в Борисову Гриву (она была в Питере на конференции библиотекарей) и зашла на свою дачу. Их старый дом осел на один бок. Новые хозяева строили большой, каменный. Разумеется, не они сами, а бригада приезжих. И вот панцирную сетку от Надиной старой кровати они использовали в качестве сита, чтобы песок сквозь нее просеивать…

Ностальгические воспоминания пронеслись в душе девушки за несколько секунд. Хорошо, что они приходили. Они почему-то внушали оптимизм: жизнь не кончена! – и заставляли Надю действовать.

Итак, конструкцию кровати, которую для Нади выбрал похититель, она знала как свои пять пальцев.

Надя переложила свалявшийся матрасик на табуретку. Она прекрасно помнила, как кровать разбирается. В железном каркасе сетки есть по два отверстия с каждой стороны. Они надеваются на железные шпеньки, торчащие из спинок. Надя схватилась за сетку у изголовья, дернула ее вверх. Она даже не ожидала, что передняя спинка отсоединится настолько легко и быстро. И свалится с грохотом на пол: дзынь!

Наверно, на кровати давно никто не спал, и ее собрали только что, перед Надиным появлением в заточении.

«Теперь займемся спинкой». Надя взялась откручивать железные шарики наверху. Сколько раз она делала это в детстве! И потому знала, что они являются не только декоративным элементом, но и скрепляют каркас спинки.

С этой кроватью, видно, никакие дети сроду не играли. Шарики на спинке проржавели и не поддавались. Надя промучилась с одним – не получилось. Взялась за другой. Никакого толку.

Тогда ее взгляд упал на набитый ватой матрасик, который она бросила на табуретку. Он был такой старый и полуистлевший, что наверняка в нем имелись дырочки.

И в самом деле: когда она просмотрела его весь, увидела с одного краю пару отверстий в ткани. Из них торчала серая вата. Засунув в дырки ногти, а потом и пальцы, девушка рванула матрацную обивку. Она с треском подалась. Из дыры взметнулась пыль, полезли клоки ваты. Надя аккуратно вырвала довольно большой кусок полосатой материи.

И, вооружившись тряпкой, снова принялась за набалдашники на спинке. Поднатужилась изо всех сил, и… шарик подался. Надя открутила его. «Отлично!» Теперь она держала в кулаке граммов сто компактного железа. В советские времена металла на товары для народа не жалели.

Шарик мог стать отличным метательным орудием. Или, если его зажать в кулаке, – подобием кастета. Вот только хватит ли у Нади пороху применить это оружие в нешутейной схватке против здорового мужчины?

Чуть передохнув, Надя взялась за другой шар – и он с помощью тряпки тоже довольно быстро отвинтился. Замечательно. Второй набалдашник оказался в ее руках. И только третий, как она ни старалась, даже взмокла, ей свернуть не удалось.

Но все равно: кое-чем она теперь вооружилась. Однако железные шарики – еще не все. Решетки спинки, которые раньше удерживались набалдашниками, теперь свободно болтались в своих гнездах. И верхняя перекладина, лишенная жесткости, тоже начала болтаться. Одно усилие – и Надежда вырвала среднюю перекладину спинки из гнезда. Она оказалась приварена к нижней поперечине. Однако теперь ее можно было вращать и гнуть в любой плоскости.

Надя начала сгибать и разгибать ее в разные стороны до тех пор, пока перекладинка не оторвалась. Прекрасно. Теперь в руках у девушки оказался железный штырь длиной сантиметров тридцать. Неплохое оружие. Хотя бы для того, чтобы достать эту гадскую телекамеру под потолком.

Не особо задумываясь о последствиях, Надя вновь залезла на табуретку. Примерилась, размахнулась – и обрушила удар на видеокамеру. С первого раза ничего не вышло. Со второго – тоже… А раза с десятого Надежда сумела расколотить своей железякой линзу объектива. Наземь посыпались стеклянные осколки.

«Вот тебе! – воскликнула Надя, адресуясь к маньяку. – Будешь знать, как за девушками подглядывать!»

После того как Надежда расправилась с камерой, настроение у нее поднялось. Она уселась на табурет, отдышалась, а потом сказала себе (удивительно, как быстро человек в одиночестве привыкает разговаривать сам с собой!): «Ну, что ж – теперь можно и помыться».

И хоть у Нади не было ни мыла, ни шампуня – и всего пять литров тухлой воды, она сумела более-менее совершить свой туалет. И после того как помылась, настроение стало совсем радужным, словно она и не в одиночном заключении находилась, не в лапах маньяка. И все время в голове вертелась мысль, которую она опять высказала вслух: «Дима меня спасет! Димочка меня обязательно спасет». Да теперь она и сама была прекрасно вооружена для боя.

«Вооружена-то вооружена, – подумала Надежда, – да только хватит ли у меня решимости и сил, чтобы схватиться с маньяком? Он – мужчина. Он – мощный в плечах, выше меня, у него сильные руки. В открытом бою он, наверное, со мной и безо всякого оружия совладает. Значит, надо применить хитрость. Напасть неожиданно, из-за угла. Он ведь не ждет, что покорная жертва окажется вооружена и станет сопротивляться».

Надя пожалела, что сгоряча разбила видеокамеру. Это может насторожить его. К тому же, если маньяк станет просматривать в режиме записи все ее манипуляции с кроватью, он точно насторожится. И явится сюда, в ее подвал, подготовленным и вооруженным.

Но зато, можно быть почти уверенной, что похититель действует в одиночку. Если бы кто-то страховал его, он должен был заметить, что Надежда вытворяет с кроватью и видеокамерой. И, наверно, пресек бы попытку бунта и порчу имущества.

Размышляя о своих шансах, Надя потихоньку приводила свой каземат в порядок. Она и по жизни обожала, чтобы пространство вокруг нее было организованным, все вещички находились на своих местах. А теперь, в сырой каморке, порядок был вопросом жизни и смерти. Главное – не насторожить похитителя. Он и без того будет, наверное, держать ухо востро, когда не увидит изображения на своем мониторе (или с помощью чего он там за ней наблюдает?).

Осколки объектива Надя собрала с пола и ссыпала в таз с грязной водой. Туда же полетела высыпавшиеся из матраца труха и вата. Теперь похититель может заметить урон, который нанесли его имуществу, только когда будет выносить грязную воду. А может, он доверит эту черную работенку самой Наде?..