Читать книгу "Ледяное сердце не болит"

Надежда в ужасе оглянулась. Похититель медленно шел к ней по узкому проходу между двумя машинами. И, несмотря на то, что он так и не снял окровавленную марлевую повязку, закрывающую низ лица, по глазам было видно, что он ухмыляется. Его приближение было вдвойне страшнее оттого, что оно происходило в полном безмолвии. Маньяк не произносил ни слова, только улыбался.

В отчаянии Надя нащупала в кармане джинсов железные шары от кровати. Вытащила один, размахнулась и метнула, целя в голову маньяку. Тот легко увернулся от снаряда – шарик с грохотом ударился о заднее крыло машины и покатился по полу.

Надежда кинулась налево вдоль запертых ворот. Она уже ничего не пыталась разыскать, что могло бы послужить ей оружием. Бежать! Она думала только о том, чтобы сбежать, спрятаться от маньяка, увернуться от его окровавленных рук!..

В углу гаража Надя наткнулась на дверь. Сзади она слышала легкие шаги мужчины. Если бы он прибавил шагу или побежал – он бы в два счета догнал ее. Однако похититель почему-то не торопился – он шел размеренно и неотвратимо, словно в страшном сне.

Надежда распахнула дверь. За ней, в узком колодце, располагалась железная винтовая лестница, ведущая куда-то наверх. Девушке ничего не оставалось делать, кроме как побежать по ее ступеням.

На повороте, который совершала лестница, Надя увидела, что преступник следует за ней. Их разделяло семь-восемь ступеней. Из последних сил, тяжело дыша, Надя попыталась бежать быстрее.

Еще одна дверь – видимо, ведущая на второй этаж. Надя распахнула ее.

Перед ней предстала большая комната – величиной с находящийся внизу гараж. В углу поблескивали красные угольки в черном чреве камина. Возле него валялось пять-семь поленьев. Комната, видимо, задумывалась как гостиная – однако назвать ее таковой сейчас язык не поворачивался. Кроме ободранного дивана, стоящего метрах в трех от камина, никакой мебели в комнате не было. Зато лежала груда длинных досок, стояло несколько мешков с цементом и связка пластиковых труб. Оба окна, имеющиеся в комнате, были задрапированы черными шторами.

Сзади мерно прогремели ступеньки. Грохот сменился тихими шагами. Преследователь, поняла Надежда, также оказался в комнате. Он тяжело, со свистом, дышал.

И тогда Надя решилась. Она схватила одно из поленьев, лежащих у камина, и кинулась к окну. Не раскрывая штор, ткнула в них деревянным тараном. Послышался веселый звон разбитого стекла. Из-за портьеры дохнуло холодом.

Сзади все ближе слышались размеренные шаги маньяка.

Надя откинула гардину. За окном была ночь. Небольшой заснеженный двор освещался прожектором. Дальше угадывался высокий забор – и лес.

В окне образовалась изрядная дыра. В нее можно было бы пролезть, но… К громадному разочарованию Нади, проем был защищен толстой декоративной решеткой. Ее прутья оказались настолько плотно расположены друг к другу, что никакой возможности протиснуться сквозь них не было.

А похититель уже дышал ей в затылок. И тогда она закричала – в морозное окно – изо всех сил, отчаянно:

– Помогите!..

Ее крик оборвался на полуслове: маньяк сзади подошел к Наде вплотную и грубо обхватил за шею сгибом локтя. Девушка захрипела.

* * *

Всего пять домов стояло на окраинной улице дачного поселка, словно в насмешку названной Главной.

Машину Полуянов оставил у опушки леса – так, чтобы ее нельзя было разглядеть из окон здешних домов. Сам, не спеша, прошелся по улочке. Путь ему освещали луна и единственный фонарь. Кроме того, матово светил прожектор за одним из высоких заборов.

Тут с неделю назад прошелся грейдер – он отодвинул сугробы и засыпал ими заборы на половину их высоты. И очень хорошо стало видно, в каких домах живут, а какие – заброшены, по крайней мере, до весны.

В одноэтажных зеленых домишках под номерами 1А и 1Б наглухо заколочены окна, террасы прикрыты огромными листами ДВП. Судя по завалам снега у штакетника, в последнее время во дворы не только на машинах не заезжали, но и калитку не открывали.

Зато соседний дом выглядит обитаемым. Двор за забором в полтора человеческих роста освещен прожектором. Въезд в ворота расчищен. На площадке у въезда – следы шин. Их еще не успел замести легкий ночной снежок.

Полуянов подошел ближе. Вгляделся в рисунок протекторов. На снегу отпечатались широкие следы зимней резины с шипами. Они вполне могли принадлежать какой-то большой машине: например, джипу.

Из-за забора выглядывал добротный дом: кирпичный, в три этажа, да еще и с мансардой. Над высокой железной трубой поднимался легкий дымок. Ни одно окно не освещено – однако дом явно обитаем.

Ни на железных автоматических воротах, ни рядом нет ни звонка, ни домофона, ни номера дома. Однако Дима даже не сомневался: это – дом 4А, некогда принадлежавший покойному Воскресенскому.

Внутренний карман куртки приятно оттягивал пистолет. Полуянов на секунду задумался. Что ему теперь делать? Ломиться в ворота? Перелезть втихую через забор? Позвонить по мобильнику оперу Савельеву?

Однако тут произошло нечто, заставившее Диму напрочь отбросить раздумья.

Высокое зарешеченное окно на втором этаже особняка вдруг разбилось и осыпалось наружу дождем осколков. Похоже, в него ударили чем-то тяжелым изнутри. Затем за окном зашевелились гардины, за ними замелькали чьи-то силуэты.

А потом до Димы донесся – явно исходящий из окна – отчаянный девичий крик:

– Помогите!..

Крик стих на полуслове, полузадушенный, – однако и двух слогов оказалось бы довольно, чтобы Дима узнал голос. Полуянов готов был биться об заклад: голос принадлежал Наде.

Ни секунды больше не раздумывая, журналист подбежал к забору. Подпрыгнул, схватился за его верхнюю кромку. Подтянулся на руках. Перебросил ногу через забор. Перевалился сам – и прыгнул внутрь двора на снег.

* * *

Надежда задыхалась в жестком объятии похитителя. Хрипела. Пыталась каблуком лягнуть его по коленной чашечке. Все бесполезно.

Маньяк был настороже. Он ловко уворачивался от ее ударов.

А потом Надя почувствовала острый укол в плечо. Дернулась изо всех сил. Раз, другой. Бесполезно. У маньяка железная хватка. И тут Наде разом отказали все чувства – будто бы ее накрыли тяжелым душным одеялом. И она, словно тряпичная кукла, повалилась на пол.

* * *

Полуянов стремительно, в несколько прыжков, пересек заснеженный двор. Помимо расчищенного въезда в гараж, на остальной территории снег оказался кое-где по колено, а кое-где – даже выше. В сугробах Дима оставил глубокие явственные следы. В его короткие сапоги набился снег.

Журналист очутился у железных ворот гаража. Ворота наглухо закрыты, никакой калитки рядом не видно. Что, в этот дом нет входа? Только въезд? Быть такого не может! Должен быть хотя бы черный ход.

Прячась в тени дома, незваный гость завернул за угол. Изнутри не доносилось ни звука. Что там происходит с Надей? Он должен действовать очень быстро.

Вероятно, Надежде в какой-то момент удалось вырваться. Она ухитрилась устроить бунт на корабле?.. Но, судя по оборвавшемуся на полуслове крику, мятеж подавлен. А с бунтовщиками разговор обычно бывает коротким…

За углом дома снова начались глубокие сугробы. Дима запрыгал по ним, пытаясь выйти к тыльной стороне особняка. Вот он уже достиг угла. Выглянул.

Да, сзади есть черный ход: высокое крыльцо, наполовину заметенное снегом. Оно сереет в темноте, еле освещаемое матовой лампой луны. Журналист бросился к крыльцу.

И вдруг – на заднем дворе вспыхнул яркий свет. Он слепил. Он отражался в кристалликах снега. И громкий мужской голос откуда-то с высоты второго этажа прокричал:

– Стоять!

Дима замер.

Сверху прозвучала новая команда:

– Руки в гору! Не двигаться!

Полуянов не послушался. Он отпрыгнул в обратную сторону – к углу дома.

Раздался выстрел. Судя по звуку, из охотничьего ружья. Пуля взрыла снег в двух шагах от журналиста.

Кто услышит этот выстрел на опушке леса, кто насторожится? Здесь такое безлюдье, что можно палить даже из пушки.

Дима остановился по колено в сугробе.

– Руки вверх, я сказал!

Полуянов поднял руки и одновременно вскинул глаза. Из распахнутого окна второго этажа высовывалось дуло. За ним маячило бледное пятно лица.

Дима хоть и стоял с поднятыми руками, однако его грела тяжесть пистолета во внутреннем кармане куртки. А глубокий и звучный голос сверху предупредил:

– Будешь выеживаться, Полуянов, – первой схлопочет пулю твоя девчонка. Понял?!

Журналист кивнул. Он чувствовал себя кем-то вроде заключенного, застигнутого при попытке к бегству. Глаза слепил прожектор, он на мушке, а откуда-то сверху, с вышки, доносятся команды.

– А теперь медленно иди к крыльцу. Тихо, спокойно, чтобы я все время видел твои руки…

Дима послушно выполняет команды. Снова – по колено в снегу – прибредает к крыльцу.

– Поднимайся на него. А теперь – опустись на колени. Руки вперед! Упри их в стену. Живо, живо!..

Полуянов в точности следует распоряжениям похитителя. Его колени сквозь джинсы холодит снег, ладони – жжет холод глазурованного кирпича.

«Маньяку нужно отойти от окна, – мелькает мысль (голова удивительно ясная), – потом спуститься на первый этаж и только тогда открыть дверь здесь, на крыльце. Он не будет видеть меня как минимум секунд тридцать».

Дима поднимает глаза. Дуло ружья уже исчезло из окна. Окно второго этажа закрыто. За ним не видно ничьего лица. Что делать? Достать пистолет и принять бой? Наверняка – неравный, потому что маньяк защищен стенами дома. И в его руках – Надя.

Или оставить пока оружие зачехленным? В надежде на то, что похититель его не обыщет? И начать бой, только когда он, Дима, узнает, где его подруга, что с ней? И когда окажется с похитителем лицом к лицу?

Даже короткий период рефлексии оказался в сложившейся ситуации чрезмерным. Открылась дверь. На крыльцо вышел похититель. В его руках винтовка. По виду – многозарядное ружье «МР-154», производства Ижевского механического завода. Там Дима как-то был в командировке. Максимальное количество зарядов – шесть. Один выстрел уже прозвучал. Все эти мысли мгновенно проносятся в голове журналиста.

Убийца с ружьем почему-то одет в салатовый костюм практикующего хирурга. Левое плечо испачкано кровью. На похитителе нет ни шапочки, ни марлевой повязки, и Дима явственно видит в свете прожектора ежик коротко постриженных седых волос, жилистую шею, узкий провал рта. Глаза пусты – в них нет никакого выражения.

На вид человек в хирургическом костюме уже очень немолод – ему явно за пятьдесят, а то и под шестьдесят. Но Полуянов узнал его. Это он ускользнул от него на белом «Транзите» сутки назад. Он был запечатлен на последней ужасной видеозаписи.

Кроме того, он – бывший руководитель киношколы Воскресенский. Постаревший не на десять лет, прошедших с тех пор, как они виделись, а на все двадцать пять. Воскресенский – скончавшийся, по официальным данным, два года назад в тюрьме.

Оживший Димин кошмар.

Не переставая целиться журналисту в голову, преступник, обогнув стоявшего на коленях Полуянова, зашел ему за спину. Изо рта и от халата Воскресенского поднимался пар. Лицо было потным.

– Руки назад! За спину! – резко скомандовал он, одновременно упирая ствол ружья Диме в затылок.

Полуянов покорно опустил руки и завел их за спину. «Только бы он не обыскал меня! – мелькнуло в голове. – Только б не обыскал!»

– Голову вниз, руки поднять выше, сомкнуть их!

«Он приказывает, он командует, распоряжается – ничего общего с тем интеллигентом, что пришел ко мне в поисках правды десять лет назад».

По-прежнему упирая дуло в голову Диме, маньяк, орудуя одной правой рукой, неловко связал ему кисти за спиной скотчем. Однако крепость узла Дима пока проверять не стал.

– Встать! – резко прозвучала новая команда.

С трудом – со связанными за спиной руками – Полуянов поднялся с колен.

– Вперед! – ружье ткнулось журналисту в шею.

Он шагнул с крыльца внутрь дома. Прямо перед ним, в узком круглом бетонном колодце, вверх поднималась винтовая лестница.

– Пошел! Медленно!

Дима встал на железную ступеньку и безропотно начал подниматься по гремящей лестнице. Плечи зябко ощущали нацеленный сзади ствол.

«Итак, я стал еще одним пленником маньяка. Впрочем, он не обыскал меня. И мой пистолет по-прежнему ждет своего часа. И руки связаны не слишком крепко. Это означает хоть смутную, но надежду».

Они достигли второго этажа.

– Вперед! – Дима получил удар дулом между лопаток. Подумалось: «А ему явно доставляет удовольствие помыкать людьми. За годы, проведенные в тюрьме, Воскресенский стал настоящим садистом».

Полуянов плечом распахнул дверь – и оказался в большой комнате, превращенной в некое подобие склада. Шикарный камин – в нем тлели угли – контрастировал со стоящим перед ним ободранным диваном. Куча стройматериалов посреди комнаты резала глаз на фоне плотных и дорогих портьер на окнах. Из дальнего окна тянуло ледяным ветром.

Однако убранство комнаты Дима отметил лишь краешком сознания – потому что у разбитого окна на полу ничком лежала Надя. Она не шевелилась.

Полуянов кинулся к ней через комнату – не думая о направленном ему в спину стволе, не думая о том, что может получить пулю.

Он бросился перед Надеждой на колени. Наклонился и дотронулся губами до виска. На виске отчетливо билась маленькая жилка. Изо рта вырывалось слабое дыхание. Надя была жива.

– Она просто спит, – снисходительно пояснил маньяк. – Отойди от нее. И сядь, не мельтеши.

Дима послушался. Он тяжело поднялся на ноги. Воскресенский стоял на пороге, по-прежнему направляя оружие в сторону Полуянова.

Единственным местом, где можно было усесться, оказался диван у камина. Журналист подошел к нему и плюхнулся боком.

Похититель также сменил свою диспозицию. Он проследовал мимо камина, по пути подбросив в него пару поленьев, и встал у другого, неразбитого окна – по всей видимости, ведущего во двор.

– Ты оказался умнее, чем я думал, – философски заметил Воскресенский. – Ты нашел меня быстрей, чем я рассчитывал.

Сидя лицом к маньяку, Дима постарался, напрягая и ослабляя предплечья, растянуть скотч, стягивающий его запястья.

– Как ты догадался, что я жив? – спросил похититель, жадно рассматривая лицо журналиста.

«Главное – не злить его. Говорить мирно, спокойно и со всем соглашаться. Выигрывать время и стараться освободить руки. И тогда, может быть…»

– Ты сам, – чуть ли не раболепно начал Полуянов, – оставил мне наводки. – Теперь он пытался сдвинуть скотч с запястий пальцами и ногтями.

Реплика журналиста пришлась Воскресенскому по вкусу. Его лицо расплылось в холодной улыбке.

– В своей последней записи, – продолжал Дима, – ты сказал: «Только мертвецы выходят отсюда». Я сразу подумал о том, что где-то слышал эту фразу. Потом понял, откуда она. И проверил. Это из «Графа Монте-Кристо». Ее говорит Эдмон Дантес, когда собирается обменяться судьбой с умершим аббатом Фариа. Вот я и подумал, что ты – жив, просто с кем-то обменялся документами и биографией…

Похититель довольно хохотнул.

– Молодец!.. А раньше? В самой первой записи? Ты ничего не заметил?..

– Заметил, – кивнул журналист. Ему явно удалось ослабить путы, связывающие руки, однако до того, чтобы полностью освободить их, было еще далеко. – Но уже задним числом, после того, как просмотрел вторую запись.

– Ну, и что ты увидел там? – хитренько прищурился Воскресенский: его лицо стало точь-в-точь как у преподавателя, принимающего экзамен у любимого студента. «А он и вправду стал совсем безумным», – мелькнуло у Полуянова.

– Всю дорогу ты там цитируешь Шекспира. «Гамлета». И вдруг – строчки, которых у Шекспира нет: «Пусть бог мщения уступит мне место, чтобы я покарал злых». Ведь это тоже цитата из «Графа Монте-Кристо», верно?

Маньяк захохотал, закинув голову. В его широко раскрытом рту стал виден недостаток зубов и тускло блеснули две стальные коронки. Дима теперь начал вращать кисти вокруг своей оси и очень надеялся, что похититель не заметит движения его плеч. Чтобы отвлечь его внимание, журналист продолжил:

– Ты ведь, словно Дантес с аббатом Фариа, обменялся судьбой с неким Кисленковым. Его похоронили в колонии под твоим именем. А ты – с его документами вышел на свободу… Наверное, тебе пришлось заплатить начальству колонии?

– Пришлось, – усмехнулся Воскресенский. – Только заплатил не я – а он.

Последнее местоимение похититель произнес с придыханием: так говорят только об очень близком, любимом человеке.

– Базальт – то есть Кисленков, – пояснил он, – был богатым человеком. И он все оставил мне. Потому что я был его единственным другом, мир праху его.

Зажав ружье под левой подмышкой, Воскресенский истово перекрестился окровавленной правой рукой.

Тут Надя громко вздохнула и перевернулась на полу с живота на спину.

Глянув на часы, похититель прокомментировал:

– Просыпаться ей пока рано.

Дима попытался освободить правую руку из скотча, но этого ему не удалось, и, чтобы оправдать свои телодвижения, он подался на диване вперед.

– Значит, твой друг оставил тебе свое состояние – как аббат Фариа графу Монте-Кристо? И, как Монте-Кристо, ты решил мстить?

– Это было далеко не состояние, а просто деньги, – усмехнулся Воскресенский.

«Снова цитата из «Монте-Кристо», – подумал Дима. – Они там, в колонии, наверное, Дюма всем отрядом читали. И мечтали о побеге и о несметных богатствах, которые их ждут на воле… Но Воскресенскому не повезло – или, смотря чего он добивался, наоборот, подфартило… Я «Графа» тоже знаю чуть ли не наизусть. Я его Надьке маленькой вслух читал. Когда мне лет тринадцать было, а ей – девять… Надька-Надька, бедная девочка, как же я хочу, чтобы все кончилось хорошо…»

– Денег, что оставил мне Базальт, оказалось не так много, – продолжал разглагольствовать Воскресенский. – Их мне всего-то хватило, чтобы построить этот дом. И приступить к выполнению своей Миссии.

– А в чем она состоит, твоя миссия?

– Выследить и покарать тех, кого я должен наказать.

– Должен? Но почему именно нас? – кротко спросил Полуянов. – Точнее, даже не нас, а наших любимых: дочерей, жен, возлюбленных?

– Как?! – вдруг взревел похититель. От его благодушия не осталось и следа. – Ты еще не понял?! Ты сам до сих пор не понял, в чем ты виноват?!

– Я догадываюсь, – смиренно ответил журналист.

Разговор, становясь конфликтным, требовал теперь большего напряжения. И, соответственно, у Полуянова меньше сил оставалось на то, чтобы развязать руки.

– Наверно, я, – продолжил он, – виновен за ту статью про тебя в газете.

– Именно! – голосом, полным сдавленной злобы, выкрикнул Воскресенский. – Именно за нее! Ты представил меня развратником, совратителем, педофилом! Даже те, кто защищал меня, после твоей статьи от меня отвернулись!.. Сколько тебе за нее заплатили?!

– Нисколько, – пожал плечами Полуянов. Правая рука, которую он пытался вытянуть, застряла в скотче в самой широкой части ладони. – Мне никогда и никто не платил за мои публикации.

– Тогда с чего ты взял, что я разместил фотографии тех девчонок в Интернете?! – взревел оппонент.

– Я сам их там видел, – пожал плечами журналист.

– Вранье!! – завопил маньяк и вдруг подскочил к Полуянову и саданул его прикладом по голове.

Дима опрокинулся навзничь. Упал спиной прямо на свои связанные руки. Перед глазами словно граната разорвалась. В голове загудело.

– Не я, не я, не я! – заорал похититель, топая ногой. Он стоял совсем рядом с диваном, потрясая винтовкой. – Не я отправил фото девчонок в Сеть!

Дима сел. Ему тяжело далось это движение, но лежа он бы не смог продолжать свои попытки освободиться. Голова у него гудела и кружилась. Воскресенского он видел нечетко – еще и потому, что удар приклада рассек ему левую бровь и обильно хлынувшая кровь стала заливать глаза.

«Да он просто псих ненормальный, – подумал Полуянов об оппоненте, – и спокойный разговор с ним невозможен. Теперь, просидев в тюрьме восемь лет, он понимает только язык силы».

– Неужто ты, мля, журналист, до сих пор не въехал?! – едва сдерживая ярость, прокричал похититель, мотая перед глазами Димы указательным пальцем. – Неужели не понимаешь, что это они тогда выложили в Интернет моих голеньких девчонок?! Чтобы мне было тяжелей защищаться и чтоб мне пришили две развратные статьи! И уже наверняка посадили!

– Они – это кто? – очень спокойно спросил Полуянов. Когда Воскресенский стал маячить слишком близко перед ним, о том, чтобы пытаться втихаря развязать путы, не могло быть и речи.

– Неужели ты до сих пор не понял?! Они – это те, кто хотел отобрать у меня особняк на Ордынке! В первую очередь – Ойленбург. Змея! Змея подколодная! Одной рукой он давал киношколе деньги, а другой – копал под меня!.. Он предлагал мне отступного, пытался договориться по-хорошему – не вышло. И поэтому он решил выжить меня из особняка по-плохому!..

Слава богу, Воскресенский отодвинулся от дивана, крутанулся на каблуках, бросил пару поленьев в камин и снова отошел – винтовка под мышкой – к окну.

Дима хоть и опасался новой вспышки гнева похитителя, однако все-таки спросил:

– И за это ты сейчас решил похитить молодую жену Ойленбурга?

– А-а, так ты хорошо осведомлен! – осклабился маньяк. – Уж не работаешь ли ты, Полуянов, заодно и на милицию? Или на ФСБ?

– Нет, – покачал головой тот, – я работаю только на самого себя. И еще – на Надю… А тебе не кажется, – спросил он безропотно, пытаясь поймать взглядом пустые глаза Воскресенского, – что ты наказываешь нас несоответственно нашей вине?

– То есть? – уставился в глаза Полуянову похититель.

Дима выдержал этот взгляд и спокойно пояснил:

– За мою неудачную статью ты караешь мою девушку, которая к этому делу совершенно никакого отношения не имеет.

– Вы – поломали мне жизнь, – с едва сдерживаемой яростью проговорил Воскресенский. – Ты, Полуянов. И еще Роман Бахарев, и Макс Ойленбург. То, что виноваты вы трое, я выяснил точно. И вы мне отдадите око за око. Теперь я сломаю жизнь – вам. И вы, трое, до самого конца жизни будете оплакивать своих близких. Тех, кого вы любили больше всех. И кто принял (или примет) мученическую смерть по вашей вине.

– Я – да. Я буду оплакивать. И поминать тебя, – уверенно сказал Полуянов. – Если с Надей, конечно, что-то случится. Потому что понимаю, что я виноват перед тобой. И я – уже испытываю угрызения совести. Но я не уверен: понял ли (или поймет) тот же чиновник Бахарев, за что его наказали. Наказали – жуткой смертью его дочери. Ведь она умерла, правда? Я думаю, что у товарища Бахарева в биографии – десятки случаев, похожих на твой, Воскресенский. Он чиновник – значит, вся его жизнь состояла из подкупа, интриг и подстав. И он никогда не поймет: кто и за что его покарал. И будет считать себя невинной жертвой. А тебя – жестоким и безжалостным убийцей.

– Ничего, – ухмыльнулся вчерашний зэк, – я постараюсь ему объяснить.

– Поверь мне, – покаянно сказал Полуянов, – я уже пострадал достаточно. А Надя тут вообще ни при чем. Отпусти ее. А если все-таки хочешь кого-то наказать – накажи меня.

– Отпускать – ее? – раздумчиво произнес Воскресенский и сморщил недовольную гримасу. – И мучить – тебя?.. Совсем неинтересно.

– Неинтересно? Зато – справедливо.

Кровь из разбитой брови перестала течь и начала засыхать у Димы на лице, вызывая нестерпимый зуд. Очень хотелось почесаться, но руки по-прежнему были связаны за спиной. Правда, Дима чувствовал: один хороший рывок, и путы могут разойтись. Могут. А могут – и не разойтись. Но в любом случае надо было решаться действовать.

– Хорошо, – сказал после раздумья похититель. – Раз ты явился сюда, я предлагаю тебе выбор. Твоя девчонка скоро проснется. И я могу поступить согласно своему плану. Я могу убить ее – только ты увидишь не видеозапись казни. Ты увидишь ее – в реальности.

«Он с таким вкусом говорит об убийствах. Он стал настоящим садистом. Почуял запах крови», – промелькнуло у Димы.

– Есть и другой вариант, – продолжал самозабвенно токовать Воскресенский. – Я могу убить тебя. У нее на глазах. А она – будет все видеть. Что ты выбираешь?

– А других вариантов нет? – спросил Дима. Он тянул время, мысленно готовясь броситься на маньяка. «Только бы удалось развязать руки», – думал он, шевеля за спиной пальцами, напрягая и расслабляя предплечья.

– А ты что хотел еще – шоколадку? – грубо засмеялся Воскресенский. – Вафлю в зефире?

– Раз других вариантов нет, – раздельно проговорил Полуянов, – я выбираю второй. Можешь убивать меня.

– Ах, ах, – усмехнулся садист, – какое трогательное самопожертвование! Будем надеяться, что твоя девчонка его оценит.

Он отошел от одного окна и приблизился к другому. Оказался рядом с лежащей на полу Надей. Ткнул ее под ребра дулом винтовки. Надежда во сне застонала.

Похититель склонился над ней, переложил оружие в левую руку, а правой с размаху дважды ударил девушку по щекам.

«Вот он – самый удобный момент, – промелькнуло у Полуянова. – Он не держит меня на мушке, я скрыт от него спинкой дивана… Ну, давай, действуй!..»

И в этот момент раздался звук, которого ждал Дима все это время. Ждал и боялся.

В наружном кармане его куртки пропищал сотовый телефон – сигнализируя, что у него на исходе батарейки.

Мороз сыграл с мобильником злую шутку.

Мороз – и то, что последние двадцать пять минут телефон работал в режиме разговора.

Перед тем как похититель заставил Диму поднять руки, тот нажал кнопку повтора последнего соединения.

* * *

Савельева звонок с Диминого телефона разбудил. Он уснул в своем кабинете прямо за столом.

Последующие пять секунд ему потребовались, чтобы уяснить, кто звонит и что происходит на противоположном конце соединения.

Затем майор позвонил оператору связи и с помощью сотовой компании определил точное расположение места, откуда поступил звонок.

Потом он связался с областным управлением внутренних дел и доложил о совершающемся в данный момент преступлении.

Затем опер выскочил во двор, завел свои собственные «Жигули» и помчался в сторону области. Несмотря на то, что он уже привел в действие милицейскую машину, и служба не требовала его дальнейшего участия в деле, и лично от майора Савельева теперь мало что зависело, он все-таки сам хотел оказаться там, где неугомонный Полуянов вел беседу с маньяком.

…Когда первая машина патрульно-постовой службы прибыла из города Королева на место преступления по адресу: поселок Оболдино, улица Главная, дом 4А, – в особняке уже началась стрельба.

* * *

После пощечин Воскресенского Надя медленно, словно пьяная, села на полу. Потом открыла глаза. Затем, машинально поправляя прическу, встала на ноги. И тут ей показалось, что она спит и видит продолжение сна. Потому что в пяти метрах от нее, за диваном, у камина, стоял Полуянов собственной персоной. Голова все еще кружилась от наркотика, который вколол ей маньяк, но Надя улыбнулась и прошептала: «Дима!» – так и не поняв доподлинно, явь это или сон.

И еще она видела, как маньяк стоит перед ее другом в угрожающей позе. В руках у него винтовка – а Дима почему-то держит руки за спиной. И тут маньяк зачем-то полез к Полуянову в боковой карман куртки. Он молчал, но по его позе Надежда догадалась, что похититель разъярен. Потом все было, как в замедленной съемке.

Он вытаскивает у Димы из куртки что-то маленькое – кажется, сотовый телефон, – смотрит на дисплей, а затем рычит что-то матерное и изо всех сил швыряет аппарат в стену. Телефончик, ударившись о мраморную облицовку камина, рассыпается на множество пластмассовых частей.

И тут – не успевает Надя ничего сообразить, голова у нее после наркотика совсем дурная – похититель направляет ствол винтовки в ее сторону. А Дима бросается вперед, на похитителя – руки у него до сих пор зачем-то спрятаны за спиной, – и толкает его всем телом.

Раздается выстрел. Пуля ударяет в стену где-то совсем рядом с Надеждой. В ее щеку впивается что-то острое – в первый момент она не соображает что, – а потом понимает, видимо, ее задел осколок кирпича или штукатурки, отлетевший от стены.

Дима что-то кричит ей. Смысл не сразу доходит до Нади, а затем она соображает, что он командует ей: «Ложись!» – и она поспешно падает на пол, закрывая голову руками, как это обычно делают люди при бомбежке в военных фильмах.

Последнее, что Надежда успевает увидеть: маньяк переводит дуло своего ружья в сторону Димы, а тот в длинном прыжке отскакивает за диван и рушится на пол, пытаясь скрыться от обстрела.

Звучит еще один выстрел, но куда попадает пуля, Надя не видит.

* * *

Падая на бок, Дима изо всех сил дергает руками, пытаясь освободиться от уз. И когда завалился на пол, он понял, что ему это удалось. Его руки свободны!

В этот момент раздался выстрел. Преступник выстрелил в него. Однако пуля прошила спинку дивана, изменила свое направление и застряла в полу рядом с головой журналиста.

Воскресенский больше не стреляет. Он подскакивает к разбитому окну, к лежащей Наде. Упирает ствол винтовки ей в затылок. Хрипит, обращаясь к журналисту:

– Все-таки будет по-моему! Она умрет на твоих глазах!

Рукой, затекшей после вынужденной неподвижности, Полуянов залезает во внутренний карман куртки. Вытаскивает пистолет. И – стреляет в Воскресенского.

Рука Димы не слушается, дрожит. Поэтому пуля попадает преступнику не в голову, как целил журналист, а в левое плечо.

Маньяк жив, и почти детское удивление проступает на его лице.

Мгновенная слабость охватывает Полуянова. Ведь дуло винтовки направлено в затылок Наде. Воскресенскому остается лишь нажать курок – и все, Нади не станет. А виноват в этом будет он, Дима.

Однако преступник решает первым делом расправиться с главной угрозой. Он отводит винтовку от Нади, вскидывает ее и стреляет в журналиста. Дима чувствует, как по его левому плечу с силой ударяет что-то.

И тогда он трижды стреляет в сторону Воскресенского. Он не видит, куда попадают пули из его «макарова», но убийца падает на пол. Оружие вываливается из его рук.

Дима вскакивает и бросается к Наде.

Она поднимает голову. По ее щеке и подбородку растекается кровь.

– Надька! – кричит Полуянов. – Как ты?! Что с тобой?!

«Значит, это не сон, – радостно думает Надя. – Он все-таки пришел меня спасти».

– Я в порядке, – бормочет Надежда. После наркотика и тяжелого сна язык плохо слушается ее. – А ты ранен…

Они поглощены друг другом и не замечают, что Воскресенский, четырежды раненный (в крови его плечи, и грудь, и живот), с трудом поднимается с пола, становится на колени, подтягивает к себе винтовку. Поднимает ее. И снова – целится Наде в голову.

Но выстрелить он не успевает. Пуля, пущенная из Диминого «макарова», попадет Воскресенскому прямо в лоб.

* * *

Через десять минут милиционеры, окружившие дом, видят, как открывается дверь, ведущая на заднее крыльцо, и на нем, одна за другой, появляются три фигуры: две женские и одна – мужская. У мужчины вся куртка залита кровью. Его левая рука безвольно болтается вдоль туловища. В правой, также опущенной, – пистолет.