Читать книгу "Ледяное сердце не болит"

Она заново собрала кровать. Установила ее на прежнее место. Затем бросила на нее матрац дырой вниз. А верхний край его подняла, наполовину прикрыв спинку. Если она будет полусидеть на кровати, опираясь на него, похититель вряд ли что-нибудь заметит.

Оба шара-набалдашника Надежда оставила в кармане джинсов, а железный прут сунула под матрац в изголовье кровати. И в качестве последнего аккорда переставила к кровати табуретку и водрузила на нее пустую миску, бутылку с водой и пустой баллон. С первого взгляда получалось, что ничего здесь не произошло. Покорная, смирная жертва поела, попила, помылась – и кротко лежит, ждет своей участи. На самом деле, полусидя на кровати, Надежда продумывала план своих дальнейших действий. И отчаянно трусила. Ее козырь – внезапность, но как, когда, каким образом лучше напасть на маньяка?

И в этот момент на верхнем этаже раздались знакомые звуки: сперва скрип открывающихся ворот, потом мерное урчание движка, шелест шин по гравию. А вот хлопает дверца, и человек выпрыгивает из кабины. Закрываются двери гаража…

Надя напряглась. Нервы натянулись в струнку. Она приготовилась к бою.

* * *

Он спешил.

Надо было взять Жанну Ойленбург до того, как она вновь переедет за город. Из загородного дома она выезжала редко и в основном либо в сопровождении мужа, либо горничной. Поэтому следовало схватить ее в Москве.

Пока Кай добирался до Гостиницы, он следил по карманному компьютеру за местоположением Ойленбург. Маячок, прикрепленный к днищу «купера», сигнализировал, что она выехала из Палашевского переулка, спустилась вниз по Тверской, развернулась у телеграфа, а потом по бульварам добралась до Петровки. На Петровке она запарковалась в устье Кузнецкого Моста: то ли по магазинам пошла, то ли в кафе – а может, у нее свидание?

Когда Кай входил в Гостиницу, маячок свидетельствовал, что мини-«Купер» по-прежнему стоит на пересечении Петровки и Кузнецкого. Надо как можно скорее освободить номер для Жанночки.

Он поднялся к себе, взглянул, что демонстрируют видеокамеры в кельях пленных. Мария Бахарева лежала в той же позе, как он ее оставил, – только крови, выглядевшей в не цветном изображении черной, натекло на постель еще больше. По картинке он не мог определить: жива она или уже мертва. Но даже при том несовершенном показе становилось ясно: она уже не жилец.

А вот вторая видеокамера – в закутке, где была заключена Митрофанова, – не работала. По экрану шла сплошная рябь. «Черт! Опять система барахлит, – подумал Кай. Он устанавливал видеокамеры сам, не мог доверить работу никому постороннему. А электрика была не самой сильной его стороной. – Может, крысы кабель перегрызли».

Он не заподозрил подвоха. В доме было полно крыс, особенно сейчас, в холодную пору. Они в основном гнездились на кухне и под ней. Приходилось даже убирать все крупы и макароны в стеклянные банки.

Он переоделся, а затем спустился на один этаж, в гостиную, а после в гараж и еще ниже – в подвал.

* * *

Надя слышала его приближающиеся шаги. Она подумала: может быть, лучше встать и спрятаться за дверью? И как только маньяк откроет засов, напасть на него? Ударить железным штырем? Но интуиция (а может, страх) подсказала ей: не дергайся. Лежи себе как лежишь. Вот если он опять подойдет и склонится над ней – тогда…

Шаги прошаркали по лестнице. Замерли у стальной двери. Сердце у Нади застучало. Она нащупала под головой свое оружие, но притворилась спящей.

* * *

С Митрофановой все было в порядке. Она полусидела в кровати и делала вид, что спит. А может, и вправду спит. Однако сейчас Каю было не до нее. Надо как можно скорей избавиться от Бахаревой, чтобы очистить место для новой гостьи.

Он достал ключи и открыл вторую камеру.

* * *

Надя услышала: шаги удаляются от ее двери. Потом загремели засовы соседней камеры, и хлопнула дверь. За стеной по-прежнему было тихо, и даже мужских шагов не слышно.

Надя поняла: бой откладывается. И почувствовала неописуемое облегчение. Все мышцы расслабились. Она глубоко вздохнула. Схватка переносится на неопределенное время.

* * *

Бахарева выглядела куда хуже, чем даже утром, когда он ее оставил. Не помогли ни глюкоза внутривенно, ни анальгетики, ни даже морфий.

И тогда он понял: к сожалению, речь уже не может идти о смерти в отмщение. Он-то в глубине души надеялся, что за те несколько часов, пока он отсутствовал, она если не выправится, то слегка приободрится… И сумеет перед гибелью бросить обвинения в адрес собственного отца, который обрек ее на муки…

Но нет – нынче она едва дышала. Теперь, даже если снова вколоть ей стимулятор, вид у нее будет только несчастный и жалкий. А время не ждет. Значит, убийство-возмездие не состоится. А жаль. Ах, как жаль. Он и не насладился как следует Марией. Ее смертью он, конечно, отомстил – однако не полной мерой. Не так, как отец Бахарев того заслуживал.

Кай подошел к ее кровати. Она тяжело дышала. Он наклонился к ней и громко спросил:

– Чего ты хочешь?!

Это было ее последнее желание – только она еще не знала об этом.

Вопрос медленно, но добрался до ее сознания, и Мария прошептала:

– Пи-ить…

Кай предусмотрительно захватил с собой бутылочку минералки и поднес к ее губам. Она жадно ухватила горлышко губами, словно младенец – соску или материнский сосок. Сделала несколько глотков, закашлялась, застонала. Из бутылки ей на грудь пролилось немного влаги.

Он отобрал бутылку и поставил ее на пол.

Наступала пора последнего расчета.

Видеокамеру он принес с собой. Водрузил ее на штатив – изображение должно быть качественным, а не дрожать, как в фильмах фон Триера. Кай построил последнюю мизансцену с Бахаревой так: он сам на переднем плане. В том же самом хирургическом костюме, заляпанном кровью, в шапочке, маске до бровей – и черных очках. На заднем плане – несчастная Мария. Ее землистое лицо на голом матрасе. Если повезет, то второй камерой, с потолка, можно будет снять другой ракурс – и смонтировать для пущего эффекта оба изображения, цветное и черно-белое. Получится маленький фильм.

Он надвинул шапочку глубже на лоб, нажал на камере «пуск», отошел на исходную позицию.

Обращаясь к камере, произнес:

– Теперь до тебя наконец дошло, Роман Иванович Бахарев, отчего страдала твоя дочь? И почему она умирает?

И сделал шаг назад от штатива. Оказался рядом с кроватью, где лежала Мария, вытащил из внутреннего кармана длинный и тонкий, словно спица, нож – и вонзил его прямо в грудь девушке. Бахарева сделала глубокий вздох, а потом как будто кашлянула, и из ее рта вытекла тонкая струйка крови.

«Вот и все», – подумал Кай. Он был расстроен. Глубокая печаль охватила его. Нет, он не жалел девчонку. Его огорчало только то, что в итоге у нее получилась не смерть-воздаяние, а смерть-избавление…

Однако некогда было рефлексировать. Шел четвертый час. Скоро солнце сядет. И Жанна Ойленбург может отправиться назад в свой особняк. Пора поторапливаться.

Он никогда не думал, что столичный ритм и стресс – быстрей, быстрей, быстрей! – достанет его даже в таком непростом и интимном деле, как убийство. А вот поди ж ты!.. Ему тоже приходилось спешить, он даже не мог как следует насладиться своей местью.

Кай отключил камеру, вытащил из нее диск, спрятал в карман халата.

Дверь в этот каземат можно больше не закрывать.

Он поднялся наверх, в гараж. Взял там любимую болгарку, подключил к удлинителю, воткнул в сеть. Потом спустился вместе с пилой в каморку к Марии.

* * *

Надежда жадно прислушивалась к тому, что происходило в соседнем помещении. Она услышала вроде две-три фразы, негромко произнесенные мужским голосом, и все. И тишина. Затем мужские шаги протопали вверх по лестнице.

Через минуту шаги спустились и замолкли в комнате соседки. Все это время рядом царила тишина, и Надю вдруг осенило: «А ведь она – умерла!.. Ту заключенную, что пытали и мучили вчера, сегодня – добили. Или она скончалась сама». И тут Надя ощутила тягостность, растерянность, которая всегда возникает в присутствии мертвого человека. На глаза навернулись слезы.

А затем из-за стены донесся свист циркулярной пилы. Через секунду тональность звука переменилась, и Надя вздрогнула всем телом: «Он распиливает жертву на куски!»

Жуткий свист продолжался с короткими перерывами минуту, другую, третью… У Нади от ужаса даже свело пальцы на ногах. Слезы сами собой высохли. Она сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. «Господи, – бормотала она про себя, – господи, помилуй меня…» Потом за стеной раздался глухой стук.

Кто бы ни орудовал там, он был не человек: человеку свойственны чувства, хотя бы такие простые, как сострадание и отвращение. И – не животное: животные не распиливают хладнокровно свои жертвы. И даже – не маньяк: маньяк, убивая, испытывает какие-то чувства, порой чрезвычайно сильные.

Похоже, там орудовал холодный, бездушный робот. Человек со льдом вместо сердца.

* * *

В итоге Мария поместилась в три мешка.

Левую руку, голову и обрубок правой руки Кай положил в один – холщовый, из-под сахара. Туловище – в другой, из крафт-бумаги. Обе ноги – в полиэтиленовый.

Затем Кай перенес мешки по одному в машину. На пол фургона он перед тем предусмотрительно положил полиэтиленовую пленку в несколько слоев. Перетащить то, что осталось от Марии, в «Форд» оказалось легко. Каждый мешок весил не больше пятнадцати килограммов.

Вот только… Абсолютно вся камера, где содержалась Мария, – стены, пол и даже потолок – были покрыта красными, бурыми и черными каплями и кляксами. И весь халат его, и шапка, и маска, и перчатки – оказались в крови. Ну, халат еще можно постирать. А вот как прикажете убирать в камере? Самому браться за ведро с тряпкой? Нет уж, увольте! И дело не в том, что он интеллигент-чистюля, белые ручки свои не хочет замарать. Он давно уже перестал быть интеллигентом. С первого же дня, как попал в тюрьму. Ему не чужда черная работа. Просто времени уже – почти четыре. Минут через сорок начнет темнеть. И как ему прикажете управляться в темноте с этими тремя мешками?

Тут ему пришла в голову счастливая мысль: а что, если приказать прибраться во второй камере – Митрофановой? Все равно ведь сидит у себя в «нумере», ждет своей очереди и ничего не делает, только кашу даром жрет… Да, идея хорошая – однако надо все как следует подготовить. Убрать отсюда, из бывшей комнаты бывшей Бахаревой (неплохой каламбур получился, а?), режущий инструмент, принести ведро, тряпку, чистящие средства… Но время, время! У него совершенно нет на это времени! Может быть, он позже запряжет Митрофанову – когда вернется.

Или вообще оставить комнату как есть? Допустим, он заселит сюда Жанну Ойленбург. Можно представить, как вытянется ее лицо, когда она увидит буренькие пятнышки на стенах. А может, устроить переезд? Отправить в «красную комнату» (Кай хихикнул: хорошее придумалось название, он будет этот нумер теперь именно так называть) Митрофанову. А на ее место поселить Ойленбург. Неплохо было бы, только не слишком ли сложно? Самые лучшие решения – простые, не зря его учили великие режиссеры. Митрофанова и без того примерно представляет (благодаря слуховому восприятию), что творится в соседней с ней камере. Для нее «красная комната» откровением, шоком, скорее всего, не станет. А вот если засунуть туда Ойленбург… Но ее для начала надо захватить…

Обо всем этом Кай думал, пока выгонял свой «Транзит», груженный бывшей Бахаревой, из гаража, а потом из ворот Гостиницы.

* * *

Дима знал, чувствовал, был уверен: у него очень мало времени.

И еще: он не может, не должен надеяться ни на какую милицию, ни на какого Савельева.

Он должен сам отыскать Надю и вызволить ее из той кошмарной беды, в которую она попала.

Ему нужно самому установить преступника. Тем более что Полуянов – может быть, это бред, но все-таки! – чувствовал, что похититель имеет какое-то отношение к его, Диминой, жизни. Журналист научился верить своей интуиции, и сейчас она прямо-таки вопила о том, что действовать надо быстро и что похититель как-то пересекался с ним, Димой. От этих мыслей внутри все нетерпеливо зудело – похожее чувство он испытывал в тех редких случаях (в основном в начале своей карьеры), когда ему надо было срочно сдавать заметку, а у него еще не имелось идей, о чем писать.

Журналист вышел из деревянного шалмана вместе с опером. Они пожали друг другу руки. Савельев бросил на своем ужасном английском:

– Летс кип коннект!

И Диму на миг охватило ощущение дежавю: вот так же, пять лет назад, они прощались с опером у того же метро, и он бросил на английском ту же фразу… А затем… Затем последовали головоломные приключения, в итоге закончившиеся вполне благополучно. Только тогда Надя была с журналистом рядом. От первой и до последней минуты. А Полуянов тогда еще нисколько не ценил и не понимал, какое, оказывается, счастье, что эта тихая милая девушка находится с ним рядом…

Савельев пешком почапал по улице Адмирала Макарова в сторону своего управления. Дима нырнул в метро «Водный стадион». Кстати, где здесь находится водный стадион? Сроду его тут не видел!

Народу в метро было немного. Все в шапках, в шарфах поверх шуб и дубленок.

«Думай давай!» – приказал Дима себе. Ему всегда хорошо думалось в метро. Лучше даже, чем за рулем. В подземке ничто не отвлекало. Под стук колес, уставясь в схему метрополитена или какую-нибудь рекламку…

«Кто бы это мог быть?.. Совсем сошел с ума опустившийся журналист Казанцев?.. Но, спрашивается, при чем тут зампрефекта Бахарев и его юная дочь? Бахарев тоже где-то перешел несчастному Казанцеву дорогу? И теперь тот ему мстит?.. Или рассмотрим другую версию. Допустим, это моя сбрендившая любовь на пятом курсе Юля… Стоп. Но «Фордом Транзит» управлял мужчина. И мужчина был на той безумной пленке. Мужик отрезал Бахаревой руку… Может быть, ненормальная Юля наняла кого-нибудь? Или настолько влюбила в себя мужика, что он начинает мстить всем, кто пренебрег его любушкой?.. А вот это уже ерунда, – осадил сам себя Полуянов. – Бред на уровне женских детективов. В жизни так не бывает. В жизни все гораздо логичней и проще. Жизнь не роман, она выбирает самые прямые и простые пути».

Поезд проносился мимо «Сокола», «Аэропорта», «Динамо». Дима любил «зеленую» ветку. В ее станциях чувствовалось что-то величественное, словно в сталинских высотках, и в то же время нечто теплое, домашнее. В вагоне ему стало жарко, и он снял шапку, размотал шарф, расстегнул дубленку.

«Давай пойдем иным путем, – сказал он себе. – Что может связывать простую библиотекаршу Митрофанову и дочку Бахарева, питомицу ВШЭ, явно из мажоров? Могли они когда-то встречаться?.. Надя мне ничего ни о какой Бахаревой не рассказывала… Ни о какой юной, семнадцатилетней Марии – тоже… Но, может, они виделись накоротке? Или, например, обе случайно стали обладательницами какой-то тайны, которая угрожает кому-то явным разоблачением?.. Но если вдруг они обе сделались кому-то неудобны и их знание стало кому-то угрожать – зачем расправляться с девушками столь садистски, столь вызывающе?.. Зачем снимать процесс на видеопленку и подбрасывать диски с записями?..»

Промчалась «Белорусская» – здесь, на пересечении с Кольцевой, многие пассажиры вышли, а вагон пополнился новыми людьми. Пролетела «Маяковская» – самая любимая Димина станция в московской подземке. Хорошо идти по ней, не спеша, запрокинув голову, и наблюдать, как парят на фоне лазурного мозаичного неба люди, комбайны, планеры кисти Дейнеки. Но сейчас Полуянову было совсем не до прогулок по станциям и даже не до мыслей о них.

«Как связаны между собой Бахарева и Митрофанова?.. Надо, конечно, попытаться отработать эту версию. Позвонить, например, напарнице Нади лисичке Кристине… Но почему бы не поставить вопрос иначе: а как он сам, Полуянов, связан со старшим Бахаревым?..»

Дима порылся в памяти. Нет, ни с каким Бахаревым (или Бахаревой) он незнаком. И не писал о таком персонаже никогда. Может, давно, на заре журналистской юности, он и сталкивался с ним – но не как с главным героем очерка или фельетона (иначе бы он помнил!), а с проходным персонажем, о котором в статье остается фраза-другая. Такое может быть – но для того чтобы выяснить наверняка, надо перечитать все собственные статьи за последние пятнадцать лет. А еще лучше – все свои блокноты перелистать. Но где, спрашивается, взять на это время?

На «Тверской» Полуянов вышел, продираясь сквозь шубы жаждущих войти. Прошел по переходу на «Пушкинскую», привычно втиснулся в последний вагон. На метро получалось путешествовать гораздо быстрее, чем на машине. Ничем, кроме чистого пижонства, не объяснить тот факт, что он каждое утро заводил свою «Короллу» – и потом как минимум полтора часа толкался по пробкам, прежде чем являлся на работу.

А сейчас мало того, что все путешествие займет не более часа, он еще кое-какие планы сумел в метро построить. Ему нужно поговорить с жеманницей Кристиной на предмет того, что связывало Митрофанову и Бахареву. А потом, может, спросить об этом и Надину начальницу (с которой она его столь счастливо недавно познакомила). Это раз. Затем все-таки добиться разговора со странной Юлей из его собственного прошлого. Это два. И, наконец, три: выяснить у коллег, где сейчас пребывает бывший коллега Казанцев. И, может, поговорить с ним самим.

Дима вышел на «Улице 1905 года» и под студеным ветром пошел к редакции. Чтобы не околеть, пришлось и шапку надеть, и шарфом замотаться, и дубленку застегнуть. «И все-таки, – подумал Дима, – все эти ходы так тривиальны… А нужно какое-то озарение, вдохновение, взрыв! Времени у меня нет, времени! Не могу я сейчас спокойно обзванивать людей и выяснять у них подробности их частной жизни…»

Опять внутри появилось поганое чувство, оттого что Надя в опасности, время идет, а он не может ей помочь – просто не знает, как.

Глава 9

Как только Надя услыхала шум машины и поняла, что похититель опять куда-то уезжает, она сразу почувствовала, как отпускает напряжение внутри ее. Ее собранность и готовность к бою были столь сильны, что, когда нужда в них отпала, Надя даже заплакала.

Она лежала и плакала и не стирала слез. Надя подготовила орудия, чтобы схватиться с садистом, – но она до сих пор не знала, есть ли в ее арсенале самая главная для драки составляющая: готовность драться. Она вообще росла спокойной девочкой. И не припоминала, чтобы когда-нибудь в жизни дралась. Разве что в раннем детстве, когда они, еще в Питере, в шутку боролись с другом детства Полуяновым. Димочка – все-таки на четыре года старше! – всегда побеждал. А чтобы по-настоящему… Она даже мужчин никогда по щекам не лупила. Все ее поклонники (до Полуянова) какими-то задохликами были и особых поводов, чтобы влепить им пощечину, не подавали. А Дима пока тоже вел себя практически безупречно.

Если бы похититель вдруг стал домогаться Надю как женщину – тогда бы ей было легче ударить его. Или даже убить. Но он был какой-то… Словно и не мужчина вовсе. Словно робот. Он, этот садист (чувствовала Надя), никаких по отношению к женщинам сексуальных эмоций не испытывает. Это и в жестах, и в словах, и в фигуре его читалось.

«Может, он гомосексуалист?» – спросила она себя. И сама же себе ответила: «Запросто!» Но тогда у него должен быть партнер: сообщник или любовник. А если их двое, дела обстоят еще паскуднее.

«Или, может, с его партнером что-то случилось? – начала фантазировать Надежда. – Его убили, или посадили, или он от СПИДа умер? И теперь оставшийся в живых мстит за него – всем женщинам подряд?..»

Гадать и придумывать можно было сколько угодно. От этого положение Нади никак не могло перемениться к лучшему. И как бы она ни убегала от страшной реальности, против воли в мозгу блеснула мысль: «Мою соседку маньяк уже, похоже, замучил насмерть. И теперь повез хоронить ее тело. Значит, я – следующая на очереди».

От этой мысли холодел позвоночник.

И, стало быть, у нее не оставалось иного выхода, кроме как драться.

* * *

Кай выехал из Гостиницы, когда уже стало очевидно: зимний день прошел безвозвратно. Солнце собиралось вот-вот упасть за ели леса.

По заснеженным улицам поселка он выехал на дорогу. То была второстепенная трасса, соединявшая между собой несколько подмосковных населенных пунктов и пару воинских частей. Машины шли в один ряд в каждую из сторон, их разделяла сплошная полоса. Сюда то и дело приезжали в поисках легкой охоты гаишники. Они штрафовали лихачей, обгоняющих медлительные грузовики или автобусы. Каю были совершенно ни к чему разборки с ГИБДД, поэтому он тащился, как послушный мальчик, в колонне машин. Перед самым поворотом на проселок и вправду стояли гаишники.

Кай свернул прямо перед ними в сторону леса. Они проводили белый «Транзит» профессионально внимательными взглядами, однако останавливать не стали. Видимо, никто – никакой Полуянов! – не подал на машину в розыск.

Однако от соседства ментов Кая мгновенно аж в пот бросило. Хорош бы он был, если б они его тормознули – с расчлененным трупом в фургоне.

Дорога шла в сторону леса. За два года он все здешние окрестности изъездил на авто, а пуще на велосипеде. Когда-то проселок предназначался для нужд военных: широкий, с добротной бетонной основой. Но не ремонтировали дорогу с тех пор, как армия перестала быть главным приоритетом России. То есть – уже лет двадцать. (И, видимо, никогда больше ее чинить не будут.) В бетоне образовались огромные ямы, сейчас присыпанные снежком.

«Форд» на первой передаче переваливался по колдобинам. Заходящее солнце сделало весь пейзаж красно-белым. И еще черным – из-за стены леса, видневшейся там, где кончалась дорога.

Кай проехал мачту сотовой связи. За ней за бетонным забором располагался лакокрасочный заводик. В бывшей церкви – без куполов и колокольни – находилось заводоуправление. От завода попахивало химикатами. Жаль, что у Кая нет под рукой цистерны чистой соляной кислоты – чтобы растворять трупы без следа.

На автобусной остановке ждали транспорт две закутанные женские фигуры. Они проводили «Транзит» взглядами. Теперь, если их спросят, они скажут, что мимо проезжал белый фургон. Но кто и почему их будет спрашивать?

За заводом военная дорога круто ушла налево. Кай свернул направо, к лесу. Здесь, наверно, раз или два за зиму прошел грейдер. Поэтому фургон, цепляясь за наст шипами, легко скользил по дороге.

Затем зимник пошел вдоль линии электропередачи. Кай разогнался до шестидесяти. Справа мелькала полоса леса. Слева тянулись опоры ЛЭП с натянутыми между ними проводами. Воздух становился сумеречнее, и чем дальше фургон удалялся от жилья, тем, казалось, стремительней темнело.

Наконец дорога кончилась. Точнее, она повернула в лес, но путь автомобилю преграждали бетонные надолбы. Избитая, погнутая варварами металлическая доска извещала, что впереди госзаказник, въезд на автотранспорте и разведение костров категорически запрещены.

Кай остановился. Заглушил движок. Выпрыгнул из машины. Далеко-далеко, в серой морозной дымке виднелись обезглавленная церковь и забор лакокрасочного завода. В абсолютной тишине слегка потрескивала разрядами линия электропередачи.

Он открыл заднюю дверь фургона и достал оттуда две лопаты: одну – для уборки снега и вторую – штыковую. Затем вывалил из машины первый мешок – джутовый, снизу весь промокший от крови. Этот, где лежали руки и голова Марии, следовало спрятать тщательней всего. Чтобы никто не смог случайно наткнуться на него и установить личность убитой.

В правую руку Кай взял мешок, в левую – обе лопаты. Вошел в лес. Он проваливался в снег по колено, а то и выше. Наконец он зашел в чащу так, что перестал видеть машину и просеку. Бросил мешок и принялся копать. Сначала на площади примерно два на два метра он отбросил снег и докопался до морозной земли. Затем стал взрывать грунт штыковой лопатой. Почва совершенно промерзла. Лопата ее практически не брала. Приходилось бить сверху штыком. Кай пожалел, что не взял с собой лома. Он распарился, снял куртку и бросил ее на снег.

Наконец ему удалось вырыть яму глубиной сантиметров тридцать. Он бросил туда мешок с частью останков Бахаревой. Сверху забросал землей. «И никто не узнает, где могилка твоя», – ухмыльнулся он. Мини-курганчик закидал снегом.

Затем Кай вернулся к машине. В лесу уже совершенно стемнело, но на просеке из-за лежащего снега казалось еще светло. Не включая огня, он вытащил из фургона два оставшихся мешка, а также полиэтиленовую пленку, куда натекла кровь. Аккуратно, стараясь не запачкаться, Кай свернул полиэтилен. Затем вытащил из-под сиденья мощный фонарик. Сунул его в задний карман джинсов.

Потом, со свернутой пленкой в одной руке и двумя оставшимися мешками в другой, он снова углубился в лес. Если бы не его собственные следы, он бы, пожалуй, не смог бы найти лопаты – настолько в чаще стало темно.

Оставшиеся мешки с бывшей Бахаревой он отнес еще метров на тридцать в глубь леса. Потом вернулся на место первой могилки за лопатами. Фонарь пристроил между двумя голыми ветвями. Мертвенный свет освещал лапы елей и искрами вспыхивал на нетронутом снегу.

Два других мешка он не стал зарывать в землю. Просто раскопал снег, кинул их в образовавшуюся яму и забросал сугроб сверху. Он надеялся, что в течение зимы, которая продлится еще долго, хищные звери (а они остались здесь, в подмосковных лесах) сожрут человечину.

Наконец все закончилось. Кай вернулся к «Форду». На темном небе появились две первых, самых ярких, звезды – Венера и Сириус.

Он снял перчатки и вытер ладони и лицо снегом. Сразу заломило руки и щеки. Почему-то вспомнилось, как они с Базальтом каждый вечер возле бараков умывались до пояса снегом. Так продолжалось каждую зиму в течение семи лет. А зима в тех краях длилась десять месяцев в году. Потом Базальт умер, и Кай был последним, кто навещал его в лагерной больничке. Перед смертью кум сделал очередную попытку расколоть Базальта, обещая взамен, что тот умрет на свободе и его похоронят на родине. Но Базальт ему ничего не рассказал – а вот Каю свою тайну доверил. Тот даже не удивился, что он поведал все именно ему. В конце концов, никого, ближе Кая, у Базальта все эти семь лет не было.

Кай с удовольствием залез в относительно теплую кабину. Завел мотор и включил на полную мощность печку. Фары осветили темный лес: геометрически строгие лапы елей и беспорядок осин. В слепящих лучах вспыхнули и исчезли глаза какого-то зверя.

Кай развернулся на небольшой площадке, взрывая снег, и покатил назад.

При выезде на межпоселковую трассу по-прежнему стояли гаишники. Странно: обычно они появлялись здесь всего на часок, чтобы насшибать себе наличных на вечер и быстренько отвалить. Кай подъехал к перекрестку и включил левую мигалку. Мерзнущий гаишник в валенках издалека махнул ему жезлом. Кай повернул налево, выехал на основную трассу, а потом сдал задним ходом к гаишнику. Даже в свете далекого фонаря было видно, какое у сержанта красное, будто опаленное, лицо. Кай оказал ему уважение: выпрыгнул навстречу из фургона.

Милиционер неразборчиво представился, а потом пробурчал сакраментальное:

– Документики ваши попрошу.

Кай полез за пазуху, во внутренний карман парки. Спокойно – с документами у него все было в порядке. И в этот момент он заметил у себя на куртке, прямо на груди возле «молнии», капельку крови – маленькую, красную на черном. Принимая документы, мент ощупал его лицо изучающим взглядом. После восьми лет тюрем и зон обычный взгляд какого-то там сержанта был для Кая все равно что слону дробина. Но вот эта кровь на куртке… Сердце ускоренно застучало. Заметит? А если да, как отмотаться? Голову курице рубил, соседка попросила. Сразу последует вопрос: что за соседка, где проживает? Ответ: на нашей улице, Пионерская, тринадцать. Может, проедем к ней, бульончику куриного похлебаем? А вот тут уже прокол, и придется лепить горбатого на голубом глазу: поехали, вот только пузырь купим, соседка очень беленькую уважает…

Все эти идеи молнией пронеслись в мозгу Кая, и придумка была неплоха, если только за ней не последует: а не проехать ли нам, гражданин хороший, в отделение, там эксперты разберутся, какой такой курицы у вас кровь на куртке… И что тогда делать?

Бить мента лопатой по голове. Вытаскивать у него из кобуры пистолет. И стрелять второго, который сидит в «раковой шейке» с очередным задержанным, якобы протокол составляет, а сам на взятку нарывается… Ох, убийство ментов – как нехорошо! Они смерть своих не прощают, это вам не никому не нужные девки, пусть одна даже дочка чиновника, а вторая – любовница журналиста… «Господи, – мысленно взмолился Кай, – сделай так, чтобы мент не заметил этого пятнышка – ради него же самого тебя прошу!..»

Сержант еще раз внимательно посмотрел на Кая, однако документы не отдал.

– Полис ОСАГО имеется?

– Так точно, в бардачке.

– Пойдемте, кузов откройте.

Пока шли, сержант мимоходом спросил:

– Куда следуете?

– Домой.

– Откуда?

Они здесь давно стоят, наверняка засекли, как он на проселок два часа назад въезжал.

– На лакокрасочный ездил.

Вопросы сыпались один за одним, и отвечать на них следовало в таком же темпе, ни на секунду не задумываясь.

– Зачем?

– Краску купить.

– Купили?

– Нет.

– Что ж так?

– Не было той, что мне нужно.

По ходу дела Кай открыл заднюю дверь фургона. Мильтон посветил туда фонарем. Пусто. С полиэтилена, которым Кай застелил пол, слава богу, ни капли не протекло. И слава богу, они остановили его сейчас, а не двумя часами ранее. Иначе точно хана. И, скорей всего, нет у них никакой ориентировки на белый «Транзит».

«Была бы ориентировка, он бы со мной так благодушно не разговаривал. И все равно – машину надо менять. Срочно. Сегодня же».

– Проезжайте, – наконец решительно произнес сержант, тряхнув его документами. – Счастливого пути.

– Спасибо на добром слове.

Он залез в кабину. Эйфория – спасен! спасен! – охватила его. Странно: а всего неделю назад он считал, что в нем уже умерли все чувства. И сердце и вправду превратилось в кусок льда. Но теперь, когда появились девки, он начал чувствовать. Радоваться, волноваться, ликовать. Его Миссия вдохнула жизнь в него самого. В который уже раз Кай возрождался заново.

Мотор урчал, работала печка, дула теплом по ногам – однако он не двигал свой «Форд» с места. Раньше он планировал посмотреть, что происходит с «Купером» гражданки Ойленбург, когда вернется в Гостиницу. Теперь, после разговора с ментом, он счел, что ему поперла фишка, и решил глянуть прямо сейчас. Включил ноутбук, настроился на нужный сайт.

А вот и он, замечательный «купер»: стоит все в том же месте, в устье Кузнецкого Моста. Это хорошее предзнаменование.

Нужно срочно возвратиться домой, поменять машину и ехать в Москву брать Жанну Сергеевну Ойленбург.