Читать книгу "Ледяное сердце не болит"

Прав оказался олигарх: он со своим компроматом такой один – а журналистов много. И огромное их количество менее разборчиво, чем Дима. Или магнат предложил Казанцеву больше денег?.. Да нет, скорее даже меньше – видок у редактора отдела политики был такой обтруханный и ненасытный, что сразу становилось ясно: этот за гривенник удавится.

Сейчас Дима поступил бы с информацией, случайно добытой им в кабинете ответсека, иначе. Наверное, придержал бы ее: какой замечательный козырь в рукаве против нелюбимого редактора отдела! Во всяком случае, не стал бы действовать, как тогда – когда был он еще совсем молодым, горячим и режущим правду-матку наотмашь.

В тот же день Полуянов случайно столкнулся с Казанцевым в редакционном буфете. Тот выговаривал хорошенькой продавщице за некачественный якобы винегрет. Бедняжка только краснела. Дима (о молодость, молодость!), желая защитить смазливую девушку, подошел сзади к коллеге и прошептал:

– Конечно, Хариди кормит лучше.

Казанцев дернулся, словно от удара, осекся на полуфразе и сам немедленно стал покрываться бордовой краской. Подавальщица была спасена. Но через минуту коллега подсел за столик к Полуянову и принялся выпытывать: что Дима имел в виду, да при чем здесь Хариди, и что вообще – он, Казанцев, не понимает – происходит?

И хотя Дима больше не кололся и ругал себя (проклятое слово не воробей! И в самом деле вылетело, не поймаешь!), Казанцев отошел от его столика в черной уверенности, что Полуянов что-то знает о его сделке с мультимиллионером.

Назавтра статья «ДЕПУТАТСКАЯ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ ДВАЖДЫ СУДИМОГО» вышла в «Молодежных вестях», и это была катастрофа. Катастрофа – потому, что аналогичные заметки, направленные против депутата Чубукова, в тот же день появились и в «Комсомольской правде», и в «Вечерней Москве». Хотя и написанные разными словами (и подписанные, естественно, различными фамилиями), статьи содержали одинаковый набор обвинений: судимость депутата, его офшоры и тройное гражданство. Анатолий Степанович, главный редактор «Молвестей», заперся в своем кабинете с экземплярами всех трех статей в трех органах печати. Весть о тройном ударе (обратившемся, намеренно или случайно, тройной подставой для купившихся журналистов) немедленно стала предметом обсуждений в редакционных кабинетах, курилках и буфетах. Дима трижды перекрестился, что у него хватило ума и воли не попасться на удочку Хариди.

А вечерние выпуски теленовостей принесли еще более потрясающие вести: под Москвой во время охоты случайным выстрелом был убит депутат Госдумы Чубуков. В редакции поговаривали, что немедленно после данного известия главный редактор «Молвестей» позвонил на мобильный Казанцеву и разговаривал с ним исключительно матерно. Главнюгу можно было понять: в глазах общественного мнения получалось, что утром свой выстрел по депутату нанесли щелкоперы, гиены пера, – а тем же вечером его добил наемный убийца.

Судьба Казанцева была предрешена – при том, что Полуянов не сделал ровным счетом ничего, чтобы его закопать. На следующий же день редколлегия гуманно предложила Казанцеву написать заявление «по собственному желанию». А через час главный собрал весь коллектив и, поставив изгоя на лобное место, разразился речью, что не потерпит в своем издании заказных материалов и продажных журналистов.

Спустя пару часов Дима нечаянно встретил в редакционном коридоре Казанцева. Изгнанник, завивающий горе веревочкой, успел уже изрядно накеросиниться. «Тварь! – отчетливо прошипел он вслед Полуянову. – Иуда! Стукач!» Дима не обратил бы внимания на оскорбления поверженного недруга – когда бы их не слушали еще как минимум трое сотрудников, в том числе одна милая практикантка. Он рванулся к Казанцеву:

– Ну-ка, повтори, что ты сказал!

Вместо ответа изгнанник попытался ударить Полуянова в лицо. Но Дима не зря практиковался в ушу и самбо. Он успел парировать выпад, а вторым ударом уложил взъярившегося коллегу.

Тут, естественно, спохватились свидетели схватки – принялись мужиков растаскивать.

– Да зачем мне про тебя стучать было?! – презрительно бросил Полуянов напоследок поверженному врагу. – Ты сам себя перед всеми выдал!..

В тот же день Дима заперся в своем кабинете и стал названивать Хариди. Хотел у него, на голубом глазу, получить комментарий по поводу убийства депутата Чубукова. Секретарши, изысканно-любезные перед первой встречей журналиста с миллионером, теперь отвечали ледяными голосами: «Савва Иваныч занят… Уехал… На совещании…»

Самолюбие молодого репортера Полуянова оказалось уязвлено.

С подобного чувства начинались многие журналистские расследования.

Он стал копать: где, когда и по какому поводу пересекались пути-дорожки Хариди и Чубукова. Выяснил для начала, что они чуть ли не пятнадцать лет знакомы. Еще в конце восьмидесятых Хариди создал свой первый кооператив в Ростове-на-Дону, а Чубуков в том же городе и в то же время трудился вторым секретарем одного из райкомов партии. Значит, надо ехать в Ростов, раскапывать тайные пружины вражды между мультимиллионером и убитым депутатом.

Дима отправился с заявлением на командировку к главному редактору. Тот не черкнул, как обычно, в углу: «В приказ!» – а начал расспрашивать: «Почему в Ростов?.. Зачем?.. С кем там встречаться?..» Когда молодой репортер изложил всю подноготную, главный аккуратно сложил заявление о командировке вчетверо, не менее аккуратно порвал его и ссыпал останки в корзину. На отчаянный вскрик журналиста: «Почему, Анатолий Степанович?!» – покачал умудренной в бумажных боях головой: «Не надо этим заниматься, Дима. Хватит с нас Холодова с Листьевым».

Разумеется, против воли главного да за свой счет отправиться в Ростов Полуянов не мог. Но и тему просто так не оставил. Спустя месяц, заполненный бесплодными поисками кого-нибудь, знавшего молодых Чубукова с Хариди, Диму наконец вывели на женщину, работавшую в ту пору в районной ростовской прокуратуре. Словоохотливая дамочка (очарованная к тому же красотой молодого репортера) поведала Диме, что за интрига произошла там, в Ростове, десять лет назад, между будущими VIP-персонами: богачом Хариди и депутатом Госдумы Чубуковым.

История, по версии полуяновского источника, началась с женщины. Хариди, молодой, красивый и уже тогда богатый, отбил у невзрачного Чубукова любовницу. Тот решил отомстить – своими, аппаратными методами (райком партии, в коем служил Чубуков, тогда, в конце восьмидесятых, еще являлся реальной силой). На кооперативы и центры НТТМ (научно-технического творчества молодежи), которые возглавлял грек, посыпались проверка за проверкой: из ОБХСС, из райфинотдела, из народного контроля… Хариди быстренько подвели под статью о «хищениях государственной собственности в особо крупных размерах». Тот ударился в бега. Любовницу он с собой не взял.

Однако обратно к победителю – Чубукову – девушка все равно не вернулась. Затем дело против Хариди само собой развалилось – но он больше никогда в донской столице не появлялся. Вынырнул в Москве, где с учетверенной силой стал растить свой капитал, пользуясь шальными временами конца восьмидесятых – начала девяностых. А чуть позже в Белокаменной объявился и Чубуков – его перевели в центральный аппарат только что созданной компартии РСФСР.

«Столько лет прошло… Почему Хариди вдруг решил наехать на Чубукова именно сейчас?» – спросил тогда Дима у своей информаторши. Та не знала. Однако дала телефон человека, недавно уволенного из охранных структур бизнес-империи Хариди: может быть, он что-то знает и не побоится рассказать Полуянову?

Дима уже чуял сладкий аромат сенсации, которую он вот-вот создаст своими руками, как его вызвал к себе главный редактор. Главнюга выглядел усталым и озабоченным. «Я же просил тебя, Дима, – с отеческой укоризной попенял он подчиненному, – не копаться в дерьме вокруг Хариди. Ну, ладно: ты – молодую, горячую свою башку в петлю суешь. Но и мою лысую голову вместе с собой тянешь. Бросай ты это дело, очень тебя прошу. А то ведь докопаешься до контрольного выстрела в голову».

Тогда Полуянов молча вышел из кабинета – а через пять минут вернулся с заявлением об увольнении.

Главный поступил с бумагой так же, как месяц назад с заявкой на командировку в Ростов-на-Дону: аккуратно сложил вчетверо и не менее аккуратно порвал. Проговорил: «Глупостей не надо делать даже по молодости». А потом нажал кнопку селектора, обращаясь к секретарше: «Мариночка Максимовна, документы на Англию ушли уже? Нет? Тогда включите в группу Полуянова. И распорядитесь, чтобы курьер съездил к нему домой за загранпаспортом». Затем встал из-за стола, похлопал журналиста по плечу: «Давай, Дима, съезди в туманный Альбион, отдохни, развейся. Напиши для газеты путевые заметки. А Хариди выброси, пожалуйста, из головы. Ты нам нужен живым и желательно здоровым».

И Полуянов сдался. Он запер магнитофонную ленту с записями откровений про Хариди и Чубукова и ее расшифровку в сейф – и больше к ней не вернулся. И касаемо данного расследования совесть его мучила только потому, что он так и не довел его до конца. А следствие по делу о гибели Чубукова (за ним молодой журналист внимательно следил) постановило, что убийство тогда, в феврале девяносто восьмого, совершил по неосторожности многолетний друг и помощник депутата. Друг-помощник чрезвычайно переживал и искренне раскаивался – и в итоге получил четыре года условно.

Теперь все уже забыли о той истории. Госдумовское кресло Чубукова давным-давно занял другой депутат. Женщина, послужившая для Полуянова источником сведений о том, как Савва Иваныч поссорился с будущим депутатом, три года назад погибла в автомобильной катастрофе. Сам Хариди практически перестал светиться на экранах телевизоров и на полосах газет. Поговаривали, что большую часть своего бизнеса он перевел на Кипр и вместе с семьей стал жить на теплом острове практически безвыездно – во всяком случае, в России уже лет пять не появлялся.

Но отчего же Диме сейчас явилась во сне эта фамилия – Хариди? Журналист верил в едва ли не божественную природу интуиции и всячески старался к ней прислушиваться. Почему грек-мультимиллионер вдруг, восемь лет спустя, мог ополчиться на Полуянова? В те времена, в девяносто восьмом, когда все было горячо и Дима действительно вел расследование, он бы еще понял… Но зачем Хариди сейчас нацеливаться на близких «разгребателя грязи»? Чем нынче может быть ему опасен он, Полуянов?

И почему фамилия мультимиллионера прозвучала во сне в одной упряжке с именем Казанцева, столь крупно проколовшегося на той давней истории? Почему в Димином подсознании вдруг всплыл бывший редактор отдела политики?

Казанцев, изгнанный из «Молвестей», поступил тогда работать чуть ли не в многотиражку. В первое время после событий Диме доносили добрые друзья: пострадавший коллега, когда история начала порастать быльем, стал направо-налево рассказывать, что его карьеру в большой газете погубил Полуянов – чуть ли не штатный стукач, известный всем наушник и доносчик.

Кулаки чесались отдубасить сплетника и клеветника как следует, но… Брань на вороте не виснет, справедливо рассудил Дима и никаких контрмер против распускаемых слухов предпринимать не стал. А потом и сама история постепенно забылась, и Казанцев провалился куда-то в щель времен: то ли спился, то ли уехал за кордон, а может быть, помер…

И тем не менее сейчас, гуляя снежным ранним утром с Родионом и перебирая в уме список своих возможных врагов, Полуянов почему-то не сомневался: Казанцев должен до сих пор ненавидеть его. Именно его – хотя ни фактически, ни формально Дима был нисколько не виноват в его падении. Он мог ненавидеть Диму хотя бы за то, что тот остался в строю, работал в прежней престижной газете и о его публикациях порой говорила Москва. Казанцев же, судя по тому, что ни полслова о нем не слышала репортерская братия, впал, видимо, в полное ничтожество. А может, и головой повредился? И теперь решил мстить всем своим обидчикам – включая Полуянова?.. Но могла ли сила его ненависти (размышлял Дима), даже если он съехал с катушек, переплавиться в иное – в силу духа? В силу действия? Ведь это не шутки – похитить человека. И смог бы Казанцев – ради мести Полуянову – что-то сотворить против Нади?.. Вряд ли… Но… Чего только на свете не бывает…

Во всяком случае, эту версию следовало проверить.

Журналист свистнул Родиону, и тот, весь заснеженный, поскакал вприпрыжку к подъезду – радовался, что хозяин сегодня не отделался формальным пятиминутным гуляньем, а разрешил с утра поноситься ему вдосталь.

Время уже перевалило за шесть, таджики расчистили тротуар вдоль всего дома. Потянулись к автобусу первые труженики, ранние птахи. Не меньше трети окон загорелось в многоэтажных домах – а на улице по-прежнему было черным-черно: рассвет даже не наклевывался.

* * *

Как ни странно, но после того, как похититель развязал Наде ноги и руки, она почувствовала облегчение и успокоение. Несмотря на то, что она находилась неизвестно где, и по-прежнему сиротливо светила тусклая лампочка среди тоскливых бетонных стен, и ее дальнейшая судьба представлялась неясной. Однако Надя поняла, что прямо сейчас ее не будут убивать или мучить – и этого оказалось достаточно, чтобы дикое напряжение, владевшее ею, отпустило.

Оттого что расслабились мышцы и стало возможно устроиться на кровати с чахлым матрасиком так, как хотелось, Надя неожиданно уснула. Прямо-таки провалилась в черную бездну. Ей ничего не снилось, и она ничего не чувствовала и не знала, сколько проспала. А когда проснулась – к ней вернулись силы, и она поняла, что способна сопротивляться. Она не знала – как, и не ведала – насколько ее хватит и что ей надо делать. Однако Надежда не собиралась сдаваться, и ей хотелось отомстить неведомому похитителю за унижение и боль. Она чувствовала, как наливается синяк под глазом – след от удара, и хотела пить и есть, и еще ей не мешало бы умыться… Но она понимала, что ее воля к сопротивлению не сломлена. Пока не сломлена.

И в этот момент Надя расслышала за стеной отчаянный женский крик.

– Нет! – кричала женщина. – Нет!! – А затем она взмолилась: – Нет, не надо! Пожалуйста, не надо! Ну, я прошу вас! – В голосе кричавшей послышались слезы.

От диких возгласов за стеной лоб Нади покрылся испариной. Дыхание участилось. Что за женщина там находится? Что с ней творят?

После минутной паузы крик сменился плачем и жалобными стонами сквозь слезы.

– Ну прошу вас: не надо!.. Я вас умоляю… Вы же просили у моего папы денег… Он даст вам больше… Он даст вам сколько захотите… Только не мучайте меня… Ну пожалуйста…

В ответ на это не раздавалось ни угроз, ни утешений – видимо, похититель действовал в полном молчании, с равнодушием робота. Но что он делал там? Так как Надя не видела того, что творилось за стеной, происходящее там было вдвойне страшнее.

Вдруг из-за стены раздался резкий механический звук – будто бы работала бормашина, только в несколько раз громче. Или, может, то была циркулярная пила?! «Вз-з-жжж-ззз-жжж!» – неслось из-за стены, и этот звук стал перекрываться дикими воплями. Они звучали еще громче, еще отчаянней, еще неукротимей:

– Нет!!. Пожалуйста!!. Не надо!!. Я прошу вас!!. Ну, пожалуйста!!.. Перестаньте!!. Не подходите ко мне!!.

И не прекращался жестокий свист механизма.

А потом крики сменились нечленораздельным, больным воплем:

– Аааа-а!!! – и в тот же момент тональность звука механизма сменилась – как будто он обрушился на невидимую преграду, и женский рев стал совершенно невыносим. Он поднялся до таких высот боли и отчаяния, что Надя не выдержала, подлетела к каменной стене, из-за которой доносились вопли, и, не помня себя, забарабанила по ней руками:

– Перестаньте! Прошу вас! Прекратите!

И почти в тот же самый миг (словно Надю услышали) крик женщины оборвался на самой высокой ноте, и тут же стих свист циркулярной пилы. Наступила оглушительная тишина, в которой Надежда слышала лишь собственный умоляющий голос: «Не надо! Перестаньте! Хватит!..» – и свои удары ладонями о бездушный камень.

И в ответ – тишина. И ничего, кроме тишины.

Надя, задыхаясь от слез, сползла по стене на бетонный пол.

А через несколько минут заскрипели засовы и зазвенели ключи – уже в дверце ее каморки.

Вошел похититель – он сменил свое одеяние и маску – но это, безусловно, был он, Надежда узнала его по осанке и фигуре. Сейчас мужчина был одет в хирургическую курточку лазоревого цвета и такого же тона шаровары. Голову его прикрывала белая врачебная шапочка, а низ лица – марлевая маска. Кисти рук оказались защищены резиновыми хирургическими перчатками. Но – самое главное, и самое страшное! – куртка похитителя, и его маска, и его штаны были окроплены мелкими красными пятнышками, а перчатки – обагрены кровью.

Он подошел к Надежде, сжавшейся в комочек у стены, и прошипел из-под маски:

– Тихо сидеть! Не кричать!

Свои слова он сопроводил резким ударом по лицу. Замахнулся второй раз – Надя закрылась руками, и тогда мучитель изо всех сил пнул ее ногой по ребрам.

– Не волнуйся! – ухмыльнулся он. – Дойдет и до тебя очередь!

А потом вышел, оставив плачущую Надю на полу. Снова зазвенели ключи и лязгнул запор.

* * *

В то утро Романа Ивановича Бахарева, как и вчера, разбудил телефонный звонок – только на сей раз не мобильника, а городского аппарата. После исчезновения дочери он перестал отключать свои средства связи даже на одну минуту.

– Роман Иванович? – проскрипел простонародный женский голос. – Это снизу, консьержка говорит.

– Ну? – выдохнул Бахарев.

– Вам тут посылочку принесли.

– Что?! – не понял со сна он. – Какую еще посылочку?!

– А вы подойдите, получите, да и посмотрите.

– Ща подойду, – буркнул в трубку Бахарев.

Сроду не приносил ему никто на дом никаких посылок – разве что с фельдъегерем с работы документы привозили, когда он гриппом прихварывал. Да еще на пятидесятилетие деловые партнеры из Германии присылали экспресс-доставкой подарок. Но курьеры и экспресс-почта предварительно звонят, не падают как снег на голову – и теперь сердце не проснувшегося толком Бахарева застучало. В ушах зашумело. Показалось, что неведомая посылка может быть от похитителя Марии. Он накинул атласный халат на пижаму и в домашних туфлях, неумытый, спустился вниз на скоростном лифте.

– Возьмите, – консьержка протянула в окошко сверток величиной с обувную коробку.

Сверток был запаян в полиэтилен, а между пленкой и упаковочной бумагой находился лист с адресом – отпечатанным на лазерном принтере. Бахарев не стал спрашивать, кто принес посылку. Если окажется, что она имеет отношение к Машеньке, консьержку допросят профессионалы. Роман Иваныч еще не решил, кто конкретно ею займется – подручные Резо или подчиненные полковника Ткачева – но в любом случае, это будут профессионалы, умеющие выпытывать правду.

Со свертком под мышкой он поднялся в квартиру. Ножницами взрезал полиэтилен, а затем оберточную бумагу. Под бумагой находилось что-то узкое и длинное. Это «нечто» снова было завернуто во множество слоев черной пленки, применяющейся для изготовления мусорных пакетов. Не ожидая ничего хорошего, Бахарев взрезал слои полиэтилена.

Перед ним оказалась рука – кисть и предплечье почти до самого локтя. В нескольких сантиметрах от места, где она была отрублена, руку перетянули резиновым жгутом – видно, чтобы не слишком сильно кровоточила. И все равно вся она была в подтеках крови – и запястье, и кисть, и пальцы…

Тонкая рука с длинными пальцами и маникюром, несомненно, принадлежала женщине. И, как ни зажмуривался внутренне Бахарев, он все равно не мог не признать с ужасом и тоской: то была рука его дочери, его милой, ненаглядной, несчастной Машеньки.

Бахарев уронил ножницы, упал на колени и завыл: протяжно, страшно, словно собака или волчица, оплакивающая своих щенков.

* * *

Дима принял душ и переоделся в рабочую униформу – вельветовые джинсы и свитер. Пил вторую за сегодня чашку кофе, на этот раз растворимого, и смотрел по телевизору утренние новости – благостные, как всегда в последнее время. Словно ничего плохого не происходило на всех просторах России.

В этот момент в дверь позвонили.

Репортер бросился к ней. Выглянул в глазок. Никого – лишь на коврике перед дверью лежит какой-то небольшой плоский предмет, да где-то вдалеке, на площадке, хлопнула дверь, ведущая на черную лестницу.

Полуянов ни секунды не думал, что явившаяся у двери посылка может оказаться бомбой. Он сунул ноги в первые попавшиеся туфли, по какому-то наитию схватил связку ключей, распахнул дверь и выскочил на площадку. Плоский предмет, лежащий на коврике, оказался не чем иным, как ровно таким же компьютерным диском в коробочке, что они с Надей получили позавчера от мальца. Но в этот раз диск не был даже запечатан в конверт. Журналист зашвырнул его в квартиру, захлопнул дверь и, не запирая ее, бросился к окну на лестничной клетке. Только оттуда был виден выход из подъезда на улицу.

Спустя минуту из дома в темноту двора быстро вышел мужчина в черной куртке с капюшоном. Из-за парки невозможно было разглядеть ни лица его, ни фигуры. Почему-то Полуянов был уверен, что он – именно тот, кто оставил у его двери «презент».

Мужчина внизу быстро-быстро шел мимо подъездов по направлению к торцу дома. Еще пара десятков шагов, и он исчезнет за углом. Ни секунды не раздумывая, журналист кинулся по лестнице вниз.

Когда он выскочил, в одном свитере, таджики-дворники, галдящие у подъезда, с уважительным интересом посмотрели на Полуянова. В одном свитере, поскальзываясь в легких туфлях по ледку, журналист рванул к углу дома. Он успел как раз вовремя: еще секунда, и ищи-свищи гостя в капюшоне. Однако Дима успел заметить, как человек в черной куртке забирается в кабину белого фургона (кажется, то был «Форд Транзит»), захлопывает дверь и немедленно срывается с места.

Димина «Королла» стояла рядом, не далее пяти шагов. Вчера, вернувшись около полуночи, он не нашел места ближе к подъезду. Он бросился к ней. Открыл, завел. Движок схватился с полоборота. На ходу очищая дворниками ветровое стекло от слоя снега, нападавшего за ночь, Полуянов практически вслепую помчался к выезду со двора. Он включил воздухообдув стекол на полную мощность, но, только выехав на улицу, увидел в конце ее белый фургон: тот вот-вот должен был повернуть направо.

Вздымая задними колесами вихри снега, «Королла» вылетела на проезжую часть. Еще было темно, мягко светили фонари, и под колесами стелился белый снег, всего чуть-чуть примятый ранними машинами. Дима стал разгоняться, не заботясь, чтобы не занесло его машину, упирая газ в пол и орудуя рычагом передач. Вторая – третья – четвертая! Стрелка тахометра плясала вокруг шести тысяч оборотов, спидометр добрался до восьмидесяти.

Улица, где располагался Надин дом, заканчивалась Т-образным перекрестком. Когда Дима подъехал к нему, светофор уже светил красным. А по поперечной улице шел не плотный, по случаю утреннего времени, но все-таки ощутимый автомобильный поток. Белый фургон тем временем уже давно миновал пересечение. Теперь он еле виднелся метрах в трехстах направо. Машина «почтальона» подъезжала к следующему перекрестку. Пройдет еще пара секунд, и она минует его и вовсе исчезнет из вида. И тогда Дима, невзирая на запрещающий сигнал светофора, выискал лазейку в потоке машин и повернул-таки направо. Сзади идущий «Мерседес» облаял его обиженным гудком. «Не хрена вам тут по утрам ездить!» – пробурчал журналист, снова упирая педаль газа в пол.

Исключительно благодаря своему хамскому маневру Полуянов успел заметить, что на перекрестке белый фургон повернул налево – по направлению к центру. «Напрасно ты, парень, туда едешь, – прошептал журналист в азарте погони. – Затрут ведь тебя, такого большого, легковушки…» Умело маневрируя на скорости почти сто километров, журналист подрезал попутных (никому при сем не мешая). Он успел, слава революции, к перекрестку, когда светофор еще светил зеленым. На скорости восемьдесят Дима повернул вслед за фургоном налево.

Теперь крыша «Форда» хорошо виднелась среди других машин. До него оставалось всего метров двести-триста. «К следующему перекрестку я его догоню», – мелькнула радостная мысль. Но – не говори «гоп», пока не перепрыгнешь… Руля по полосе, самой ближней к тротуару (там всегда поток машин реже) и набрав скорость под сто двадцать, Полуянов сократил отставание метров до ста. «Почтальон» ехал во втором ряду. Он явно заметил погоню – прибавил газу и сместился направо.

Все-таки фургон был неуклюж, а Димина «Королла» все ускоряла ход, поэтому расстояние между двумя машинами сократилось до пятидесяти метров… Затем – до сорока… Тридцати… Жаль, что на заднице преследуемого автомобиля не видно номеров. И государственный знак, и написанные на дверцах цифры были напрочь замазаны грязью. Ну ничего, впереди, на пересечении двух улиц, «почтальон» будет вынужден остановиться. Светофор замигал зеленым, а потом зажегся желтым и наконец красным. Дима ясно представил себе, как он подбегает к замершему «Форду»… бьет по стеклу монтировкой… рывком распахивает дверцу… вытаскивает из кабины мужика в черной парке… Фургон стал потихоньку притормаживать перед запрещающим сигналом. Дима – тоже. Теперь их больше не разделяла ни одна машина, и задняя стенка фургона становилась все ближе и ближе…

И тут, когда Полуянов уже почти торжествовал победу, «Форд Транзит» – видимо, высмотрев дырку в потоке – рванул поперек улицы на красный свет. С обеих сторон загудели машины, завизжали тормоза – однако фургон благополучно форсировал ***скую улицу и… И – помчался по пустой дороге дальше, к центру. Казалось, его уже ничто не может остановить.

Диме ничего не оставалось делать, как повторить его маневр. Он вроде бы высмотрел в ряду машин, идущих наперерез, брешь. И тогда – газ в пол! – метнулся вперед. Но… Через секунду, когда стало поздно, он понял, что ошибался: за медлительным грузовиком во втором ряду скрывалась шустрая «Газель»-маршрутка.

«Газель» ударила Димину «Короллу» в левый бок. Бум! Дикий скрежет металла, потом на секунду все вокруг завертелось – улица, машины, люди, фонари… А потом еще кто-то поддал «Королле» в зад, и ее унесло к тротуару.

Черно-белый мир февральского утра померк в Диминых глазах.