Читать книгу "Ледяное сердце не болит"

Однако сегодня Дима приехал сюда отнюдь не за ностальгическими воспоминаниями. Мама, будучи жива, вела огромный альбом, куда вклеивала все до единой публикации сына – включая двадцатистрочные заметки. После ее смерти Полуянов, естественно, бросил громоздкую и пунктуальную затею – и даже альбом к себе на квартиру не перевез. Надежда несколько раз высказывала желание продолжить дело рук Евгении Станиславовны, однако, хоть Диме и лестно было такое внимание к собственному творчеству, отвечал он подруге всякий раз самоуничижительно: «Еще не хватало!.. А если бы я слесарем работал – ты бы все выточенные мной детали собирала, да?..»

Вот и получилось, что последняя публикация в альбоме оказалась датирована октябрем две тысячи первого – за две недели до маминой гибели. Однако… И та заметка, и тот герой, о котором журналист вспомнил в редакции, просматривая страшное видео, должны быть в мамином альбоме, потому что датировались гораздо более ранним периодом. То ли девяносто пятым, Дима не помнил точно, то ли девяносто шестым годом…

* * *

Тогда у него еще не было собственного кабинета. Полуянов сидел в компании семи коллег в репортерском зале. Но Дима уже в ту пору не сомневался, что он – лучший и вот-вот сделает сенсацию, о которой заговорят все.

В один прекрасный день – это было как раз после утренней планерки, то есть около двенадцати – на его столе зазвонил телефон. Дима снял трубку. Прозвучал взволнованный мужской голос:

– Корреспондента Дмитрия Полуянова, пожалуйста.

– Это я.

– Вам со мной необходимо встретиться. Прямо сейчас. Я нахожусь внизу, на проходной.

По нескольку раз в день редакцию в целом и репортеров персонально атаковали разные шизики. То были борцы за правду, которых постоянно увольняли и восстанавливали на работе, – они приносили с собой горы документов (некоторые из них датировались пятидесятыми годами) и могли бесконечно рассказывать о своей неравной многолетней борьбе с работодателями и властями… Врачеватели, открывшие ни больше ни меньше, как лекарство от рака или СПИДа… Жертвы инопланетян или гипнотизеров, тоталитарных сект или психотронного оружия, Кашпировского лично или зловещих опытов КГБ… Любой подобный шизик мог серьезно парализовать работу корреспондента, согласившегося его принять, – или даже всего отдела. Именно поэтому на входе в редакцию стояли охранники, которые тормозили любого посетителя. Внутрь их запускали по пропуску, подписанному никак не меньше, чем заместителем главного редактора. Для связи служил старый эбонитовый телефон, висящий на стене.

Обычно сотрудники просили маньяков изложить свои жалобы в письменной форме и опустить письмо в специальный ящик. Встречи с подобными правдолюбами до чрезвычайности редко давали хоть сколько-нибудь значимый материал.

Голос посетителя, спросившего Полуянова, звучал весьма взволнованно, посему юный Дима поинтересовался у него опасливо:

– А что вы хотели?

– Меня зовут… – Имя и фамилию ходока десятилетней давности Полуянов напрочь забыл, собственно, ради них он и приехал сейчас на мамину квартиру. – Я руководитель детской студии «Незабудка». – Вот «Незабудка», наоборот, врезалась в память. – Мы лауреаты фестивалей детского кино в Варне и «Артеке», многократно награждались дипломами ЦК ВЛКСМ…

Многословность собеседника также свидетельствовала не в его пользу, поэтому Дима терпеливо, но холодно повторил свой вопрос:

– Что вы хотите от меня и от газеты?

– Дело в том, что нашу студию собираются прикрыть! Чиновники хотят отобрать у нас помещение, в котором мы сидим, и передать его богачам, каким-то «новым русским»!

– Почему вы так решили? – по-прежнему опасливо спросил Дима – хотя, несмотря на взволнованный монолог, звонивший не производил впечатления сумасшедшего.

Скорее он казался человеком, болеющим за свое дело и возмущенным несправедливостью. «Если то, о чем он говорит, – правда, может выйти неплохая статья», – подумалось тогда молодому журналисту.

– Они замучили нас проверками! – продолжил горячо жаловаться посетитель. – Каждый день приходят! То из роно, то из санэпидемстанции, то из пожарной охраны!.. А я вам говорю: они просто на наш особняк нацелились! Покоя он им не дает!

– А где вы, если не секрет, квартируете?

Визитер ответил. Сейчас Полуянов уже, конечно, не припоминал точный адрес, но тогда он произвел на него впечатление: то ли Ордынка, то ли Волхонка, то ли Пречистенка…

Местоположение особняка решило все. Дима сказал в трубку:

– Ждите, сейчас я принесу вам пропуск.

Жалобщик оказался молодым спортивным человеком ненамного старше Полуянова: на вид лет тридцати с небольшим. В сандалиях на босу ногу (тогда был, кажется, май, но уже стояла жара), в измученных джинсах «Ливайс» (явно поддельных, с рынка), в ковбойке с расстегнутым воротом. В руках посетитель держал пухлый потрескавшийся портфель из кожзаменителя. Словом, перед Димой предстал типичный жалобщик, подвижник, правдолюб.

Журналист провел будущего героя статьи через охрану. На лифте они поднялись на седьмой этаж в буфет.

– Разрешите, я угощу вас кофе, – предложил Полуянов.

– Нет, позвольте мне, – запротестовал посетитель. Несмотря на свою куцую одежонку и горящие глаза аскета, он производил приятное впечатление и был, кажется, вполне адекватен.

– Ни в коем случае! – возразил Дима. – Запрещено журналистской этикой. Если вы угостите меня, это даст право вам (или кому-нибудь еще) говорить, что вы меня подкупили.

В буфете он налил из знаменитого трехведерного самовара кофе и прихватил с собой пяток не менее знаменитых редакционных пирожков. (Странно, такие вот дурацкие мелочи – как он наливал тогда кофе, помнятся, а фамилия визитера стерлась из памяти напрочь.) Впоследствии Полуянов еще раза два ходил к самовару за кофе – потому что просидели они с посетителем в буфете часа три. За это время гость вывалил журналисту всю историю своей жизни.

Он с двенадцати лет занимался в детской киностудии при Дворце пионеров. Когда пришла пора поступать в вуз – выбрал ВГИК. На режиссерский баллов недобрал, а вот киноведом (безо всякого блата и высокопоставленных родичей) стал. Параллельно ходил вольнослушателем в мастерскую Соловьева. А уже на третьем курсе понял, что его призвание – учить, и открыл при Замоскворецком райкоме комсомола кинокружок. А еще через три года короткометражку, сделанную кружком, послали на международный фестиваль в Сан-Себастьян. Тогда о нем и его ребятах писали и «Комсомолка», и «Московский комсомолец», и «Смена», и «Юность», и даже «Молодой коммунист». А райком партии сделал царский подарок: выделил помещение (тот самый двухэтажный особняк) и утвердил новое штатное расписание, согласно которому кружок становился киношколой, а в нем появлялись единицы двух воспитателей, кинооператора и даже уборщицы. Как раз начинались времена перестройки и гласности, и ребята сняли, в подражание Подниексу, полнометражный документальный фильм «Легко ли быть пионером?», а также несколько мультипликационных фильмов, где выворачивали наизнанку басни Сергея Михалкова.

В киношколе появился свой театр – точнее, агитбригада. Ездили с композицией по стихам поэтов Серебряного века на БАМ, в Новый Уренгой, на КамАЗ и Белорусский тракторный…

Однако вскоре начались смутные времена. Комсомол в одночасье рухнул вместе с Советским Союзом и партией. Зарплату платить стало нечем. За коммунальные услуги – тоже. Коллектив, включая уборщицу, разбежался. Не то что кино снимать – теоретические занятия пришлось проводить при свечах.

Потом в результате многомесячных хождений, челобитных и молений будущий герой очерка нашел-таки спонсора – крупное совместное предприятие, которое согласилось содержать киношколу. Но не успели они с мальчишками и девчонками снова вздохнуть свободно, встать на ноги и приняться за спокойную киноучебу и киноработу, как обрушилась новая напасть: чиновники взялись изживать подростков из особняка. По словам правдоискателя, на здание явно положил глаз кто-то из «новых русских». Полуянову были продемонстрированы многочисленные предписания в адрес студии, извещения о штрафах, повестки в арбитражный суд и, как венец гонений, – приказ об увольнении правдолюба, подписанный заведующим роно и датированный позавчерашним числом.

История была великолепная – как раз в духе «Молодежных вестей», газеты, которая стремилась защищать тех, кого унижали и оскорбляли бездушные чиновники и новоявленные капиталисты. Прямо хоть сейчас садись и пиши.

Однако – железное правило журналистики! – следовало выслушать противную сторону. И едва правдоискатель покинул редакцию, молодой репортер Полуянов позвонил заведующему роно, подписавшему тот самый приказ об увольнении руководителя киношколы. (Как его звали? Фамилия напрочь стерлась из памяти…)

– По какому вы вопросу? – осведомился по телефону чиновник у Димы.

Журналист пояснил.

Работник наробраза как-то двусмысленно хмыкнул, а потом молвил:

– Что ж, тогда милости прошу, – и назначил рандеву на завтрашний день.

Назавтра перед Димой предстало самое типичное кувшинное рыло, не меняющееся с царских времен. С начала двадцатых такие рыла постепенно захватили все советские и партийные учреждения – и сейчас вот опять вползли в кабинеты новой России. Дима навострил диктофон и выложил чиновнику свой единственный, но козырной вопрос:

– На каком основании вы увольняете руководителя детской киношколы такого-то?

Тут глазки чиновника маслено залучились, и он вымолвил с фарисейским вздохом:

– На том, господин журналист, основании, что этот ваш директор киношколы – самый настоящий педофил.

В тот момент Диме показалось, что его сзади огрели по голове чем-то тяжелым.

Он, однако, выдержал, как мог, удар и вроде бы хладнокровно спросил:

– У вас имеются факты для столь смелых заявлений?

– Имеются, молодой человек, имеются, – осклабился чиновник (он чувствовал себя абсолютным хозяином положения). – Против вашего наставника молодежи, – выделил он саркастически, – прокуратура нашего округа возбудила уголовное дело по статье «Развратные действия сексуального характера».

– Что же он натворил такого развратного?! – воскликнул Полуянов.

– Об этом вам лучше, конечно, спросить у прокурора, – сделал отметающий жест чиновник, однако сально улыбнулся, – но я слышал, что он по меньшей мере снимал девочек, учениц своей киношколы, полностью обнаженными. Насколько я знаю, данные киноматериалы приобщены к уголовному делу.

И немедленно (чуть позже, анализируя столь великолепную быстроту оппонента, Дима заключил, что она являлась не чем иным, как домашней заготовкой) чиновник соединился по селектору с прокурором округа, а тот согласился тут же принять у себя в кабинете журналиста.

…Прокурор являл собой столь же замшелый чиновный образчик, что и деятель роно, – только глаз у него глядел потверже и губы были сжаты в более волевую складку.

– Да, – пробубнил в диктофон прокурорский чин, – против директора киношколы такого-то возбуждено уголовное дело по статье сто тридцать пятой УК России – а именно «Развратные действия в отношении лица, не достигшего шестнадцати лет». Подобные действия гражданин такой-то, пользуясь своим служебным положением, совершал неоднократно и в отношении различных несовершеннолетних лиц…

«Может, моего героя оговорили? Возвели на него напраслину?» – мелькнуло в тот момент у Димы. Он осторожно спросил:

– А я могу поговорить с теми девочками, которые обвиняют директора?

Прокурор отрицательно покачал стриженой башкой:

– Согласно Уголовно-процессуальному кодексу показания, а также имена потерпевших являются тайной следствия.

– Вы сказали «потерпевших»? Значит, она не одна?

– Не одна.

Полуянов вылетел тогда из прокурорского кабинета в бешенстве. Вряд ли прокурор и деятель роно возводили на директора студии напраслину. Поэтому злость молодого газетчика теперь имела вполне определенного адресата – директора киношколы. Человека, просившего его, журналиста, о заступничестве. И при этом так топорно подставившего самого себя. И собиравшегося подставить репортера – ведь он и словом не обмолвился о том, в чем его действительно обвиняют! А если бы Полуянов не выслушал противоположную сторону?!

Из ближайшего телефона-автомата (мобильники в ту пору были редкостью и применялись только истинными «новыми русскими») Дима позвонил руководителю-педофилу.

– По-моему, вы далеко не все мне рассказали, – бросил он в трубку.

– Что вы имеете в виду? – проблеял контрагент.

– Я только что из прокуратуры.

– А… Вы все-таки узнали…

– Да, и поэтому нам с вами надо встретиться. И как можно скорей. Это в ваших же интересах.

Новую встречу назначили в редакции. Теперь Дима писал все объяснения главаря киношколы на диктофон. Больше того, он пригласил в качестве свидетеля (чтобы потом наставник молодежи не смог утверждать, что его слова извратили в газете) секретаршу главного Марину Максимовну.

Сначала руководитель киношколы вел себя, словно пятиклассник, которого вызвали к директору: юлил, врал, путался. Марина Максимовна смотрела на него с изумленным осуждением. Диме, даром что он был тогда молод, пришлось на своего героя прикрикнуть:

– Что, на вас наводят напраслину? Или все-таки – было? Да или нет?!

– Да, было, – сознался наконец директор, и капля пота быстро пробежала по его лбу. – Но я их, девчонок, не принуждал! И даже пальцем к ним не прикоснулся! Пальцем!.. Это ведь красота, искусство!.. Высокая эротика!.. Как боттичеллиевская «Весна»!.. Как «Последнее танго в Париже»!.. Я могу вам показать пленки!.. Вы интеллигентный человек, сами все увидите!..

– Не надо, пожалуйста, мне ничего показывать! – отчаянно выкрикнул Полуянов и схватился за голову: – Почему, ну почему же вы сразу мне об этом не рассказали?!

– Почему? Не знаю. Я боялся, запутался. А они, – педофил указал пальцем на потолок, – они предложили мне сделку: или я ухожу подобру-поздорову из студии, или они начинают уголовное преследование…

– Как же вы могли так подставиться! – удрученно вздохнул Дима. – И меня подставить!..

Впрочем, он тут же вспомнил слова своего наставника, мэтра Колосникова: «Статья как футбол: должна состояться при любой погоде». И Полуянову вдруг пришел в голову новый поворот темы:

– А те девчонки? Те, которых вы в эротических фильмах снимали? И которые теперь на вас в прокуратуру телеги пишут? Кто они? С ними я могу поговорить?

После долгих препирательств эротоман все-таки выдал Диме имена и телефоны двух девушек-подростков.

– А я так хотел вас защитить… – сказал на прощание директору, разводя руками, молодой Полуянов.

Журналистика оказалась профессией, где человеку, даже юному (по меркам нынешнего века), как тогдашний Полуянов, приходилось решать сложные моральные дилеммы. И для того чтобы брать на себя сию ответственность, требовалось для начала быть полностью уверенным в себе.

В себе – и в своем моральном праве судить.

В ту начальную пору своей карьеры Дима считал, что он этим правом безоговорочно обладает. Что он получил его вместе с образованием на самом крутом журфаке страны (с видами на Кремль) и красной корочкой с надписью золотыми буквами «ПРЕССА».

Однако перед тем, как вынести суждение, следовало выслушать все стороны конфликта. И хотя уголовное право разрешало допрашивать несовершеннолетних лишь в присутствии родителей, журналисту никто не мог запретить поговорить один на один с девчонками, ставшими эротическими моделями (и потерпевшими по уголовному делу). Они-то о чем думали, когда снимались голыми? И потом: когда подавали заяву на своего учителя в прокуратуру?

Первая потерпевшая отказалась говорить с журналистом наотрез. Она просто захлопнула дверь перед Диминым носом.

Вторую он подкараулил у школы. Трепетная красавица курила за углом вместе с подругами длинные тонкие сигареты.

– Разговор есть, – взял девушку за локоток Полуянов, левой рукой небрежно демонстрируя свое удостоверение с золотым тиснением. Школьница оглядела красавца-журналиста и дала увлечь себя в ближайший сквер, где одуряюще пахло сиренью. Они сели на лавочку. Гроздья сирени свешивались с кустов. Мимо прогуливались молодые мамы с колясками или с уже самостоятельно топающими по земле малышами. Начав с простых вопросов, репортер все-таки разговорил девчонку. И на главный вопрос: «Почему?» – она рассказала:

– Я подумала: годы-то уходят! Скоро я, может, замуж выйду, и ребенка рожу, и стану толстой коровой. Задница в три обхвата, как у матери моей, и сиськи обвислые… И никто никогда не узнает, какой я была! Какая стройная, красивая, упругая!.. Наши мальчишки разве оценят?! Они юнцы совсем, молоко на губах не обсохло, только об одном и думают… А руководитель наш – нет, он не такой. Он до меня даже пальцем не дотронулся!.. Только советовал мне, как встать, как повернуться, как улыбаться…

– И у вас с ним ничего не было?

– Нет! Ничего! Я ж говорю: даже пальцем он меня не тронул!..

– А где вы снимались? У него дома?

– Нет, в студии, вечером, когда все ушли.

– А перед тем как сниматься, выпивали?

– Я выпила чуть-чуть ликерчика, для храбрости…

– А что потом?

– Потом – это когда?

– Ну, когда съемка закончилась?

– Я ж говорю: ничего не было! Я оделась и домой поехала. Вернее, он меня подвез… Да я ради него все что угодно бы сделала. Знаете, какой он умный!.. Какой талантливый, яркий!.. Как Андрюша Миронов. А танцует!.. Как бог!

– Почему ж ты тогда решила на него заяву в прокуратуру подать?

– Ничего я не решила! Это все отец!.. Он, паскуда, пленку нашел. В столе моем, сволочь, рылся. Сам смотрел – небось слюнки пускал. А потом начал: да как я могла, да это статья, уголовное дело!.. И кассету забрал, и в прокуратуру заявление накатал… Наверно, думал, что наш руководитель ему денег даст, чтобы, значит, откупиться. Да только у него все равно денег никаких нет. Он – бессребреник и знаете кто?.. Дон Кихот!..

Почему-то та беседа с девчонкой на Сиреневом бульваре запомнилась Полуянову вся, до реплики, до выражения ее глаз. А вот как девицу звали, он забыл. И даже в опубликованной статье ничего о ней не узнаешь: «по этическим соображениям фамилии потерпевших изменены». Разве что в блокнотах той поры осталась запись. Но блокноты – далеко, на полуяновской квартире в Марьине.

Вот для чего понадобилась Диме Киркина машина: чтобы за ночь всюду успеть – и на Шокальского, и на Краснодарскую. А может быть, придется ехать куда-нибудь еще.

Но ту девчонку точно звали не Мария Бахарева. Да и по возрасту, конечно, не сходится. Бахарева – студентка первого курса, а той сейчас, наверное, лет двадцать пять. Интересно, вышла ли она замуж? Родила ли ребенка? Стала ли, как опасалась, «толстой коровой»? Или та пленка изменила ее судьбу? И может, она сделалась престижной супермоделью? Или, напротив, презренной проституткой?

Было бы, наверно, интересно найти ее и сделать о ней материал под условным названием «Десять лет спустя». Но сначала надо отыскать его — того бессребреника. И, самое главное, Надю.

Господи, ну она-то, бедненькая, здесь при чем?

После разговора с девчонкой на Сиреневом бульваре Полуянов уже готов был сесть и писать статью. Но тут история совершила еще один поворот.

Ему лично позвонил в редакцию давешний прокурор. В его утробном бурчании журналист расслышал нотки радости:

– Вынужден информировать вас, что против директора киношколы возбуждено еще одно уголовное дело – по статье двести сорок второй УК России.

– Что вы еще ему шьете? – нахмурился Дима.

– Да он сам все себе сшил, – хмыкнул прокурор. – Двести сорок вторая – это незаконное изготовление, оборот и распространение порнографии. Наказывается лишением свободы на срок до двух лет.

– Какую ж такую порнографию он распространял?

– Видеоматериалы сексуального характера, снятые им в отношении несовершеннолетних – и тех двух, что были признаны потерпевшими, и других, – он разместил во всемирной компьютерной сети Интернет. Вот вам налицо не только изготовление, но и распространение порнографии.

– Спасибо, что проинформировали, – буркнул журналист.

Полуянова тогда охватил приступ ярости. И злость его была направлена против несостоявшегося героя статьи. «Что же он творит, мерзавец! – возмущался Дима. – И он после всего еще хочет, чтобы кто-то его защищал?!»

Полуянов немедленно набрал номер киношколы. Там ему сказали, что такой-то здесь больше не работает. Он набрал домашний телефон развратника – женский немолодой голос (видимо, мать) сообщил журналисту, что тот уехал и неизвестно, когда вернется. Значит, подумал Дима, вспоминая об этом эпизоде сейчас, десять лет спустя, тогда у меня был его домашний телефон. Нет, надо срочно мчаться на Краснодарскую – разыскивать в старых блокнотах все координаты давешнего героя…

А тогда, после звонка прокурора, Дима, еще не остыв после приступа злости, решил не дожидаться новых оправданий героя. Да и что нового он мог проблеять в свою защиту?

Хватит, материал собран!

Журналист выложил всю историю на бумаге (в ту пору он еще писал от руки). Единым духом получилась восьмистраничная статья. Скорее даже фельетон. Полуянов назвал его «Великий иллюзионист». И острием своим он был направлен против руководителя киношколы.

«Кино, утверждают в Голливуде, – это великий обман, – вдохновенно писал Дима.– Значит ли это, что те, кто работает в кино и для кино, – великие обманщики? Возможно. Во всяком случае, с одним таким мне довелось недавно встретиться. А самое противное, что обмануть он пытался не только меня (журналистов многие пытаются обмануть!), но и доверившихся ему малых сих. Детей. Подростков…»

Статья получилась. Главный немедленно поставил ее в номер. На планерке все дружно сошлись во мнении, что это будущий «гвоздь» выпуска. И только маститый Колосников сказал Полуянову тет-а-тет, когда они выходили из кабинета главного:

– Что ж ты, Димуля, творишь?..

– А что? – взъерепенился молодой репортер.

– Человек к тебе за помощью пришел, а ты его гнобишь…

– А врать журналистам не надо, – отбился Полуянов, и Колосников посмотрел на него с состраданием.

Позже Дима часто вспоминал тот короткий разговор, но тогда он отмахнулся от него. И даже не дождался выхода статьи. Его немедленно послали в Белград – в Югославии назревала очередная война.

А когда он вернулся, полный сербских впечатлений, блокнотов, диктофонных записей, история про директора киношколы казалась ему уже далеким-предалеким прошлым.

Статья вышла в срок – вот только кто-то (Дима потом так и не выяснил, кто) изменил ее название. Теперь она именовалась: «КОЗЕЛ В ОГОРОДЕ» с подзаголовком «С кинокамерой наперевес». И из нее были вычеркнуты практически все пассажи, обеляющие директора детской киностудии, рассказы обо всех его достижениях. Он представал в ней тривиальным развратником, любителем клубнички, юного женского тела.

Если бы у Димы тогда был такой же вес в редакции, что и сейчас, он устроил бы скандал, выяснил, кто «поработал» над его статьей, нажаловался бы главному редактору… Но десять лет назад он решил спустить все на тормозах. В сущности, обычное редакционное дело, когда в самый последний момент, перед подписанием номера, в заметке меняется заголовок и из нее выбрасываются целые куски… Тем более что Димин фельетон все равно признали лучшей публикацией недели и даже выписали Полуянову премию в размере недельной зарплаты.

Но – статью ту он не любил. И никогда не перечитывал. Быстро пролистывал, не останавливаясь, когда ему случалось просматривать альбом со своими публикациями. И со временем стал понимать, что, возможно, прав был Колосников со своей отповедью. Во всяком случае, его укор: «Человек к тебе за помощью пришел, а ты его гнобишь…» – долго звучал в ушах молодого журналиста.

И ведь как не хотелось вспоминать ту историю, а пришлось.

И пока Дима на квартире у матери листал альбом со своими старыми публикациями, в голове у него билось одно: «Неужели это месть мне? Но тогда при чем здесь Надя?» От стыда, беспомощности и разочарования в себе он словно покрывался изнутри красной коркой.