Читать книгу "Орисия"

Глава 8. Орисия

Я пришла в себя от давящей, пульсирующей боли в затылке. В нос ударил густой, почти удушающий запах сырой земли, перебивающий все остальные ароматы. Сначала я не видела ничего, кроме беспросветной тьмы, и вскоре поняла почему: на глаза давила тугая грубая повязка. Но стянуть я ее не смогла, не получилось. Онемевшие, словно чужие, пальцы совершенно не слушались.

Прострелило резкой болью в затекших ногах, когда я попыталась приподняться, невольный стон вырвался сквозь сжатые зубы. Кое-как подтянув под себя дрожащие конечности, я все-таки смогла сесть, но тут же с размаху ударилась макушкой о низкий, твердый потолок. Боль вспыхнула с новой силой, под закрытыми веками заплясали белые искры.

Боясь лишний раз шевельнуться, я начала осторожно ощупывать пространство вокруг. Мои ладони натыкались на шершавые доски, какие-то сухие ветки, прелые листья и колючую солому под собой. Было невероятно тесно и душно.

Светлая Матерь… Где я? Под землей? Неужели меня похоронили заживо?! Ледяная паника начала накатывать волнами, лишая рассудка. В горле образовался тошнотворный ком, дышать стало мучительно больно, словно мне на грудь положили могильный камень. Я набрала в легкие спертый воздух и попыталась закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий и надрывный хрип.

Внезапно чья-то рука легла мне на плечо и мягко, но непреклонно уложила обратно на прелую скошенную траву. Над ухом раздался хрипловатый, успокаивающий голос:

– Тише, маленькая княжна. Не рвитесь. Вам надобно поспать и набраться сил.

Шершавая, мозолистая ладонь осторожно, как ребенка, погладила меня по волосам. А затем к моим потрескавшимся губам прижали край глиняной кружки. В рот полился теплый, невыносимо горький и терпкий травяной отвар. Сделав пару глотков, я провалилась в тяжелый, спасительный сон.

В следующий раз я открыла глаза, когда, по моим ощущениям, миновала целая вечность. Голова прояснилась, тело больше не ныло при каждом движении, а повязку сняли. Я лежала на дне крытой телеги, мерно покачиваясь на ухабах. Сквозь щели натянутого пыльного полога пробивалось теплое послеполуденное солнце, зайчиками плясало по доскам, а позади виднелась узкая, заросшая бурьяном лесная дорога.

Колесо наехало на особенно крупный корень, меня подбросило на соломе, и я невольно ойкнула. Возница, сидевший на козлах спиной ко мне, резко обернулся. Я, приподнявшись на локтях, с невероятным облегчением узнала в нем Тихора – того самого охотника, которого лечила в Большой Велке.

– Тихор! Слава Светлой! – обрадованно выдохнула я.

– Добре, кьярра! Живы! – расплылся он в широкой улыбке, но глаза оставались тревожными. – Дядька Лесовур настрого наказал вывезти вас тайно до самого Навиграда.

– Что с деревней? И что с моими людьми?

Тихор помрачнел, отворачиваясь к лошади.

– Захватили наши земли фаррские псы. Темная их пожри, – сплюнул он в сердцах, а потом добавил с тяжелым вздохом: – Всю охрану вашу под корень вырезали. Да и местных парней полегло немерено. Теперь эти тут новые господа. Как и во всех окрестных селах.

Я обессиленно рухнула обратно на солому, борясь с подступившими к горлу слезами. Значит, мне не приснился кошмарный сон. Эта бойня, кровь на площади, разбитое лицо Илая… Все случилось взаправду.

– Вам худо, кьярра? – обернулся Тихор. – Знахарь мне настойку дал, могу…

– Нет, не нужно, – покачала головой я, смаргивая слезы. – Тихор, я не понимаю… Как так вышло? Большая Велка же даже не на границе!

– Так-то оно так. Пограничье нашими хорошо защищено: крепости каменные, заставы регулярные, и рать стоит. Вот фаррцы и обошли все это с тылу, через дремучий край Пустоши. Ударили внезапно, откуда мы и не ждали. Места-то у нас здесь дикие, глухие, никто и не углядел, как они прошли… – Он на мгновение замолчал, а потом суеверно прошептал: – Люди бают, может, артефакт какой мудреный для отвода глаз применили, чтоб целую армию скрыть. Или сама Темная им помогала. Кто же их знает.

Мы ехали дальше. Путь, который обычно занимал пару дней верхом, растянулся до безобразия. Телега тащилась медленно. Приближаясь к следующему поселению, я заметила, что Тихор взял круто в сторону, уводя в объезд. Не хочет попадаться на глаза лишним людям, сразу догадалась я. Тихор вывел лошадь ближе к безымянному поселку, но въезжать не рискнул. Он спрятал повозку в густом кустарнике у лесного перекрестка, довольно далеко от деревни, и отправился туда сам, не желая рисковать мной.

Оставшись в одиночестве, я решила спуститься на землю – размять затекшие мышцы и оглядеться. Сил заметно прибавилось, но общая слабость еще давала о себе знать. Меня немного морозило, так что плащ, которым я укрывалась, накинула сверху. Сделав пару неуверенных шагов вдоль телеги, я отошла по нужде в ближайший подлесок.

Я успела пройти совсем немного вглубь – повозка отлично просматривалась сквозь листву, и доносилось фырканье жующей траву лошади – как вдруг увидела то, что заставило зажать рот двумя руками. Из груди едва не вырвался истошный визг. На дне неглубокого, поросшего папоротником оврага, вповалку лежало несколько тел. Они были раздеты до исподнего, на груди и шеях чернели глубокие колотые раны. Явно не крестьяне и не солдаты. Торговцы.

Не смея даже дышать, я на негнущихся ногах попятилась назад, а затем, не разбирая дороги, бросилась обратно к телеге сквозь колючие кусты шиповника. Ветки безжалостно хлестали по лицу и рукам, разрывая кожу, но боли я не чувствовала.

Однако выйти на дорогу я не успела. Замерла, вжавшись в ствол дерева: со стороны тракта донеслись голоса. Тихор с кем-то разговаривал.

– Один, говоришь, ехал?

– Один, яко перст! – неестественно громко и суетливо отвечал Тихор. – Вот, заехал в селенье съестного прикупить.

– Не повезло тебе, мужик, – гадко, с хрипотцой хохотнул незнакомый, писклявый голос. – Ой, не туда ты, мил человек, заехал. Не время сейчас по лесным дорожкам одному кататься.

– Сжальтесь, добрые люди! Разве я кому помеха? Может, отпустите? Я же вам не враг, ничего никому не скажу, Светлой Матерью клянусь!

– Э-э-э, нет, мужик. Кто же нынче таких разговорчивых свидетелей с миром отпускает? – усмехнулся второй, басовитый. – Иди-ка сюда. Лошадка нам еще сгодится, да и в нашем лесном деле лишние крепкие руки завсегда нужны будут. Авось, не побрезгуешь топориком помахать?

С ужасом поняла я, что мы попали к разбойникам. Места глухие, война началась, вот и сползлась всякая мразь на поживу! Осторожно, боясь хрустнуть даже сухой веткой, я опустилась на четвереньки и прижалась животом к влажной земле, стараясь дышать через раз. Если эти твари решат осмотреть повозку повнимательнее или пройдутся по ближайшим кустам, то они меня найдут.

Но разбойникам хватило перепуганного вида Тихора. Слава Светлой, они не стали никого искать. Через несколько томительных лучин я услышала скрип телеги и грубый окрик, это Тихора усадили на козлы и направили лошадь дальше по лесной дороге.

Я досчитала до ста, дождалась, пока скрип колес окончательно стихнет вдали, и только тогда поднялась на ноги. Не выходя на открытую дорогу, я устремилась прямо через чащу, в противоположную сторону. Я понимала: нужно во что бы то ни стало выйти к крупным трактам, к знакомым местам, а еще лучше – добраться до какого-нибудь незахваченного селения.

Но мой энтузиазм угас довольно быстро, ведь я не до конца восстановилась и совершенно не была приучена к длительной ходьбе по бурелому. Вскоре изящные кожаные туфли стерли ноги в кровь, и мне пришлось разуться. Идти босиком было мучительно: сухие иголки, мелкие камни и жесткие корни немилосердно кололи и резали ступни, но даже так дело шло быстрее. Горсть кислых недозревших ягод, найденная по пути, совершенно не утолила сосущий голод.

Но я упрямо брела вперед, механически переставляя израненные ноги, а в груди ледяным комом нарастал страх: что, если я сбилась с пути? Или я ухожу все дальше и дальше от людей, в непролазную древнюю пущу?

Чтобы не сойти с ума, я заставляла себя думать. О доме, о папе, о Рогнеде и младшем брате, о Милоше. Как там все обернется? Неужели мы больше никогда не увидимся? Дошли ли до отца вести о захвате границы? Поднял ли он дружину, послал ли войска отбивать рубежи? А мой Мил? Где он сейчас? Жив ли? Милош же находился на пограничной заставе, когда на них напали с тыла.

Но как бы я не гнала, мои мысли неизбежно сворачивали к Илаю. Я с горечью, скрипя зубами, признавалась себе: я ведь поверила ему! Как последняя наивная дурочка, тайно мечтала о нем, вздрагивала от взглядов, ждала его поцелуя! Подаренное им серебряное колечко с цветочным узором все еще крутилось у меня на похудевшем пальце. Охваченная внезапным приступом ярости, я со слезами на глазах, швырнула его в заросли крапивы, проклиная этого лживого сероглазого наемника.

А потом несколько свечей ползала на коленях, раздирая руки о колючки, и, хлюпая носом, искала это кольцо в высокой траве. Пусть останется и будет мне вечным напоминанием о моей дурости! Мстительно думала я, сжимая найденный ободок в кулаке. Встречу этого подлеца и отомщу! За каждую каплю крови моей земли! За то, что так гнусно обманул меня.

Сначала я старалась держаться неподалеку от заросшего тракта, но за целый день изнурительного пути мне не встретилось ни единой живой души. Когда среди деревьев послышалось журчание реки, я обрадовалась ей как лучшей подруге. Я жадно, до ломоты в зубах напилась ледяной водицы и обмыла кровоточащие ноги. Без воды я бы долго не протянула. А еще я знала, что где река – там и люди.

И точно: через несколько свечей тяжелого пути по берегу я вышла на опушку и увидела хутор. Но радость моя была недолгой. От добротного жилого дома и сараев остались лишь обугленные бревна. Свежее пепелище. Зато огород, к моему несказанному счастью, уцелел. Я, нисколько не стыдясь, упала на четвереньки и голыми руками выкопала из земли морковку и репу. Это был мой роскошный поздний ужин.

Вид сожженного хутора натолкнул на мрачные выводы. Одинокие хутора всегда строят неподалеку от крупных деревень или посадов. Значит, я двигаюсь в верном направлении. Но он сожжен дотла. И это плохой знак.

Оставаться на ночлег прямо на пепелище, пропитанном смертью, я не решилась. С наступлением сумерек я отошла немного вглубь леса и нашла старый, необъятный дуб. От удара молнии его ствол когда-то раскололся надвое, образовав в корнях уютную, защищенную сухую нишу. Я забилась в этот альков, как насмерть перепуганный зверек. Дерево надежно защищало от стылого ветра, а сожженный хутор просматривался, как на ладони.

Ночью стало откровенно холодно. Не в силах согреться, я все плотнее куталась в тяжелый мужской плащ – тот самый, Илаев. Его терпкий, волнующий запах не выветрился даже после скитаний по лесу и горьких мазей Лесовура, сидел в ткани намертво.

Надо же было прихватить именно его, ядовито подумала я. Наверное, когда Лесовур загружал меня бездыханную в телегу Тихора, нашел его. Но хорошо, что я пошла в лес в нем – спать на голой земле в одном разорванном платье было бы невозможно. Да и сам плащ оказался странным: несмотря на буреломы и ежевику, на дорогом сукне не появилось ни единой дырки и ни одного пятна грязи. Наверное, заговоренный. Может, и от случайных взглядов защищает? Недаром же разбойники меня не углядели.

Я горько усмехнулась. Мой внешний вид явно не соответствовал княжескому титулу: все лицо и руки иссечены царапинами, босые ноги в струпьях и грязи, волосы сбились в непрочесываемый колтун, а глаза, наверное, полыхают лихорадочным блеском. Мой жалкий дар лекаря в таких условиях оказался почти бесполезен. Он лишь поддерживал во мне искру жизни, но чтобы запустить восстановление – нужны покой и сон.

Вот если бы я родилась с огненным даром, то сейчас бы разожгла огромный костер и напекла себе сладкой репы. Мечтала я, стуча зубами от холода и обхватив колени. А еще лучше, родиться бы оборотницей, как Мил. За пять свечей до Навиграда в теплой шкуре бы домчалась.

Мерный стук собственных зубов как-то незаметно убаюкал меня, и я провалилась в тревожную дрему под корнями дуба.

Сон оборвался внезапно и резко. Глубокая ночь. В лесу всегда шумно, но сейчас этот шум был неестественным. Оглушительно трещали ломаемые ветки, слышалось тяжелое дыхание и топот. Лесное зверье словно вымерло – ни крика совы, ни шороха мыши.

Я вжалась в кору, боясь дышать. Справа, из кустов, на залитую серебряным лунным светом поляну выскочила небольшая, юркая тень. Женская фигура. Девушка замерла, тяжело хватая воздух ртом. Увидев черное пепелище хутора, она в ужасе охнула и затравленно оглянулась на лес, откуда бежала.

Да это же сестра Отиса из Большой Велки! Безошибочно узнала я ее профиль и, не успев даже испугаться, стремительно выпрыгнула из своего укрытия и бросилась к ней.

– Иванка! – громким шепотом окликнула я.

Девушка вздрогнула, как от удара плетью, резко обернулась, и загнанный, дикий страх на ее лице сменился полнейшим ошеломлением:

– Княжна? Светлая Матерь… Вы-то здесь откуда?

– Тише! – Я схватила ее за плечи, услышав, как в чаще, совсем недалеко, раздались грубые мужские голоса. – Что там происходит? За тобой погоня?

– Да! Идут по пятам! – Иванка вцепилась мертвой хваткой в мою руку и потащила меня за собой в тень деревьев. – Ох, бедовая я, дура хромая! Сама не ушла, и вас теперь погублю! Найдут же обеих!

– Успокойся и толком объясни!

– Нас, девчонок да парней покрепче, фаррцы собрали в обоз и погнали в полон. Сказали, служить теперь будем в Фарре новым господам, будь они прокляты, – задыхалась Иванка, судорожно держась обеими руками за живот. – Ночью случай выдался, я и деру дала. Да шуму наделала. Теперь догонят… Но вас-то, княжна, как сюда занесло? Тихор же вас вывезти должен был!

– Вывез, – мрачно отозвалась я. – Да попали прямо разбойникам в лапы. Тихора в плен взяли, а я сбежала.

Мы замолчали. Ситуация была безвыходной. Шум приближался. Иванка с глухим, безнадежным стоном обессиленно осела на колени в траву и беззвучно заплакала, закрыв лицо руками. Я опустилась рядом и обняла ее за вздрагивающие плечи.

Удивительно, но я не чувствовала страха от того, что меня сейчас обнаружат фаррские воины. Я была настолько измотана этим скитанием, голодом, смертью и грязью, что на панику просто не осталось эмоциональных сил.

Но тут, поглаживая спину девушки, я вдруг отчетливо, своим даром почувствовала двойные удары.

– Иванна, – заглянула я ей в лицо. – Ты дитя носишь под сердцем?

Она крупно вздрогнула, посмотрела на меня огромными, мокрыми глазами и со всхлипом кивнула:

– Да… Потому и побежала. Чтобы свободным дома родился, рядом с родней… Отец-то его вон, на площади порубленный остался.

От этих слов в моей голове словно сверкнула молния. Решение созрело за щепу, кристально ясное и единственно верное.

– Ты знаешь, как отсюда выйти к людям?

– Д-да, знаю. По руслу реки вброд если идти, то три свечи ходу – и Жарки, наша соседняя деревня, а там и Велка рядом. Петухи не пропоют, как на месте будете, – махнула она рукой в сторону журчащей воды.

– Значит так, слушай меня. Не я, а ты, – чеканя каждое слово, я быстро расстегнула фибулу своего заговоренного плаща. – Снимай! Живо!

– Что… зачем? – растерялась она.

– Мы меняемся плащами! Я сдамся им. В темноте, да сгоряча никто разглядывать не станет! Им нужно просто притащить обратно сбежавшую девку в обоз! Они меня заберут, а ты отсидишься и, как стихнет, уйдешь в Жарки. И еще: обязательно расскажи старосте, что Тихора забрали разбойники левее по тракту! Его нужно вызволить!

– Княжна… да как же это! Вы что? Нельзя же так! Вас же в Фарр угонят рабыней! – Иванка попыталась отстраниться.

– Это приказ! Княжеский приказ, поняла! – рыкнула я, силой стаскивая с нее грубый шерстяной плащ и накидывая на нее свой, вернее Илаев. – Спрячься в дупле и не дыши!

Иванка, рыдая, вцепилась мне в руки:

– Храни вас Светлая Матерь заступница, кьярра! Ежели девочка родится – вашим именем нареку…

– Вот и договорились! И про Тихора не забудь! – Я нервно, почти безумно улыбнулась и, накинув на плечи пахнущий овчиной плащ Иванки, сорвалась с места, побежав прямо навстречу треску и ругани в лесу.

Мой план сработал идеально. Не прошло и пары лучин, как я с шумом вывалилась из кустов прямо на троих рыщущих фаррских воинов.

– Ага! Попалась! – рявкнул один из них, скручивая мне руки за спиной и больно связывая их веревкой.

Все вышло так, как я и предполагала: в тусклом свете факелов, в одинаковом сером плаще на мою измазанную грязью физиономию никто даже не посмотрел. Меня грубо, постоянно подгоняя пинками и тычками, потащили в лагерь.

Когда мы вышли на освещенную кострами прогалину, мужики подвели меня к кучке пленных, и с силой толкнули в спину. Я не удержалась на ногах и мешком повалилась на землю, в кровь расшибив колени о твердые камни.

– Еще раз кто-нибудь из вас, удумает в прятки по лесу играть – всем плетей выдам! – брызгая слюной, прикрикнул один из стражников, сплюнув мне под босые ноги.

Его подельник нагнулся, больно, до синяков сдавил мое предплечье и зашипел прямо в лицо:

– Ты меня хорошенько поняла, мерзавка?

Я лишь отчаянно и часто закивала, втянув голову в плечи. Говорить я боялась. Во-первых, голос мог меня выдать, а во-вторых, мне нужно было потянуть время. Пусть Иванна уйдет как можно дальше.

– Всем все ясно?! – рявкнул стражник на остальных пленных.

Люди затравленно закивали. Когда они, бряцая оружием, отошли к своему костру, ко мне тихонько подошла одна из девушек. Положив руку на мое плечо и приобняв, она сокрушенно вздохнула:

– Ох, Иванка… Дальше еще опаснее будет, не дури больше. Но жаль, что не получилось у тебя сбежать. Отису только плетей зря всыпали.

Я медленно подняла голову. В свете костра я увидела бледное лицо младшей дочки старосты.

– Ну почему же не получилось? – тихо произнесла я. – Очень даже удалось.

Глаза Лады округлились до размеров чайных блюдец. Она судорожно втянула воздух, собираясь закричать от шока, но я вовремя шикнула на нее.

– Тш-ш-ш! Ни звука.

– Быть того не может… вы-то как?! – Лада в панике теребила свою растрепанную косу. – Светлая Матерь… что же теперь делать-то? Они же вас в рабство…

– Ничего не делать. Молчать, – жестко прервала я ее излияния. – И запомни: никакого полного имени.

Под тихие, обреченные причитания Ладушки я, наконец, смогла вытянуться на соломенном тюфяке. Деревенские девчата, обступив меня плотным кольцом, помогли мне промыть самые глубокие ссадины водой из фляги и даже всунули в руки кусок уже черствого, но такого вкусного хлеба.

Пленницы уложили меня в самую середину девичьего круга, согревая своими телами. И, как это ни странно, но этот холодный ночлег в плену, под охраной вражеских мечей, оказался для меня самым лучшим, теплым и безопасным.

– Зря вы… ты собой пожертвовала, – шепнула засыпающая рядом Ладушка, укрывая меня краем своего одеяла.

Я не только Иванку спасала, а еще и себя, подумала я, но ответить ей уже не успела, провалившись в глубокий, целительный сон без сновидений.

Глава 9. Орисия

Утром меня разбудили не сразу, лишь когда ароматная каша уже булькала в котлах, а девиц стали собираться к реке – умыться.

– А знаешь, фаррцы нас не притесняют. Не бьют, не насильничают, – тихо рассказывала Лада, помогая мне привести себя в порядок у холодной воды. Она бережно отмывала запекшуюся кровь с моих разбитых коленей.

– Да им просто невыгодно нас калечить, – хмыкнула рыжеволосая бойкая девица из Велки, чьего имени я не помнила. Она ловко вычесывала деревянным гребнем колтуны из моих спутанных волос. – Кому во Вранене нужна хромая или страшная прислуга? Фаррцы нам даже котомки с вещичками разрешили собрать. И еду нормальную выдают, из своих запасов. Правда, стряпать заставляют самих – и на нас, и на их ораву.

– Риса… – Лада понизила голос до еле слышного шепота и оглянулась на стражей. – Может, все-таки стоит признаться, кто вы такая? Фаррцам же выгодно будет… Обменяют на что-нибудь важное, князю весточку пошлют. Вас же выкупят!

– И дать этим стервятникам в руки такой козырь для шантажа моего отца? – яростно зашипела я в ответ. – Ну уж нет! Никогда! Обещайте, что сохраните тайну!

– Мы-то никому не пикнем. Но вас же многие в лицо знают. Видели, когда вы с объездом летом приезжали…

– Во-первых, прекратите мне выкать, – отрезала я. – Я теперь для всех просто Риска. Во-вторых, за Иванку я выдавать себя не собираюсь – если спросят, так и скажу, что другая я. Две обычные русые девки в серых плащах, в темноте перепутали. А в-третьих… кто в здравом уме будет искать пропавшую дочь Ингвара в обозе с крестьянками? Они даже не подумают об этом!

Девушки переглянулись и согласно, хоть и с сомнением, закивали.

За завтраком я, уже прилично одетая и умытая, сидела в самом углу нашего круга, старательно пряча лицо за длинными прядями и не поднимала глаза лишний раз.

– Кое-кто вопросы начал задавать, – едва шевеля губами, доложила подсевшая рядом Лада. – Заметили, что сестра Отиса как-то лицом изменилась. Да и ростом пониже стала. Но вы… ты не беспокойся, наши парни им быстро рты заткнули и убедили, что им со страху показалось.

Я на мгновение подняла глаза от миски с кашей и встретилась взглядом с Отисом, сидевшим напротив. Он молча, едва заметно кивнул мне. От того беззаботного весельчака с пшеничными кудрями, который набивался мне в мужья по дороге к лесному озеру, не осталось и следа. Его вгляд стал тяжелым, как расплавленный свинец.

Неожиданно со стороны речной заводи, где мыли посуду наши девчонки, раздался пронзительный женский визг. Через несколько щеп они прибежали обратно, белые как мел, в сопровождении одного из стражников.

– Там тело к заводи принесло течением! – задыхаясь, выпалила одна из девиц.

– Кого? Баба, мужик? Возраст? – лениво осведомился старший воин.

– Женщина, кажется… Я не разглядывал, – пожал плечами стражник.

– Ладно, надо пойти глянуть. У нас особый приказ начальства на такие случаи, – со вздохом, кряхтя, поднялся один из воинов помладше. Оглядев притихших пленников, он ткнул пальцем:

– А ну, по человеку из каждой деревни за мной. Вдруг опознаете свою.

Я бы в жизни добровольно не пошла смотреть на утопленника, да и вряд ли смогла бы кого-то узнать. Но ноги сами, словно против моей воли, понесли в сторону берега. Для меня, как для княжны, было жизненно важно увидеть своими глазами еще одну жертву этой проклятой войны. Наверное, я хотела подпитать ту жгучую, черную ненависть к захватчикам, которая не давала мне сломаться и сдаться.

На прибрежной гальке лежало сильно раздувшееся, обезображенное водой тело. Если бы не разодранное зеленое платье и зацепившаяся за корягу длинная коса, определить пол было бы уже невозможно.

– Ну? Признает кто свою? – скривился от трупного запаха воин.

В ответ раздался нестройный, сдавленный хор отрицательных голосов. Крестьяне отводили глаза и отворачивались.

Стражник тяжело вздохнул, достал из-под нагрудника переговорный артефакт и, активировав его, начал монотонно докладывать:

– Река нам тело вынесла. Женщина. Имя, возраст и откуда – не установить.

Ответ его начальства прозвучал неразборчиво.

– Да говорю же, не разобрать лица! – раздраженно рявкнул молодой мужчина. – Приметы… Волосы русые, длинные. Коса. Платье зеленое, крестьянского кроя.

Снова неразборчивое шипение.

– Нет, не признают. Да это, поди, из Велки или с Прудов снесло… Выше по течению вряд ли была, там заводи стоячие кругом. Все, отбой.

Остальные пленники, бледные и напуганные, поспешили убраться подальше от страшной находки. А я осталась стоять как вкопанная, глядя на разметавшиеся по гальке русые волосы.

Фаррец, спрятав артефакт, удивленно уставился на меня:

– Тебе чего, девица?

– Похоронить бы ее надо, – глухо отозвалась я. – По-человечески.

Он раздраженно дернул себя за короткую светлую бородку, но, к моему удивлению, кивнул:

– Ладно. Эй, парни! Копните яму!

Вскоре лагерь свернули. Наш безрадостный обоз двинулся в сторону Белой Пустоши – к старой, теперь уже бывшей границе Фарра. Говорят, раньше столица находилась прямо там, но потом ее перенесли на север. Путь до Вранена предстоял неблизкий. Наши охранники регулярно заводили нас в попутные поселения, где забирали новые подводы, лошадей и новых людей. Я своими глазами видела, что война никого не обошла стороной – везде чернели остовы сожженных домов, гнили потоптанные пшеничные поля и свежими холмиками пестрели новые могилы.

К нам, пленникам, фаррские солдаты относились на удивление сносно. Как к очень дорогому племенному скоту: не избивали без причины, нормально кормили из общего котла, но о каком-либо уважении не шло и речи.

Спустя несколько дней пути все девушки уже тряслись в скрипучих телегах, а крепкие парни шли рядом пешком. Поначалу мы держались кучками: Велковские с Велковскими, Прудские со своими. Но постепенно беда всех уравняла, и землячества стерлись. Эсмарцы осознали страшную правду: никто из них больше не вернется в родные деревни. Впереди их ждала лишь жизнь невольников, бесправных рабов на чужбине.

В телегах все чаще стали заводить горькие, злые разговоры про великого князя Ингвара. Про моего отца.

– И за что мы им только оброк горбом своим платили?! – зло плевалась худая девушка из соседней деревни. – Он-то, небось, жрет сладко да спит мягко за каменными стенами!

– А то! Плевать ему на нас! Не его же дочку, как скотину, на веревке в полон угнали! – вторила ей другая.

– Они там на княжьем дворе жируют, а нас под нож отдали! Даже гарнизоны на подмогу не прислали!

Люди плескали ядом обиды. Им было больно, они лишились всего, и отчаянно искали виновного. А кто подходит на эту роль лучше, чем правитель, не защитивший свой народ?

– Ой, да видели мы эту княжну летом! – фыркнула третья девушка. – Прикатила к нам в деревню, вырядилась как пава столичная, нос до небес дерет! Гордячка спесивая! А на морду глянуть – обычная бледная деваха, ничего особенного!

Я сидела, вжавшись спиной в борт телеги. Каждое слово било как хлыстом. Мне хотелось вскочить, кричать, оправдываться, объяснить им, что отец просто не знал и нападение было подлым, с тыла! Но я лишь бессильно кусала губы, зажмурившись. Сама не заметила, как по щекам покатились обжигающие слезы, оставляя темные мокрые кляксы на сером сукне платья.

Вдруг мою трясущуюся ладонь крепко перехватили чьи-то теплые пальцы. Я открыла глаза и увидела Нанну – ту самую рыжеволосую девушку из Большой Велки, которая утром со мной сидела.

– Не слушайте их, – горячо зашептала она мне в самое ухо. – Обозленные они просто. А мы все знаем! Помним, как вы смело за нашу деревню с кинжалом бились! И как дядьку моего, Тихора, спасли, не побрезговали! Не каждая бы так смогла…

Я благодарно сжала ее пальцы в ответ, смахивая слезы рукавом:

– Спасибо тебе, Нанна.

Бабье шипение не утихало, когда в их разговор вдруг грубо вклинился Жар, шагавший прямо за нашей повозкой:

– А ну, прикусили языки! Не сметь про княжну напраслину молоть! Она у нас в Велке гостила – лично мне раны штопала! И другим охотникам помогала, не жалея себя и руки марая!

– Хотите врагов грязью поливать? Так вон они, на конях едут! – поддержал его Отис, грозно сверкнув глазами на сплетниц, которые от неожиданности разом заткнулись. – Княжна спасла и меня, и сестру мою младшую! Она собой ради нас, простых людей, пожертвовать была готова. Ни одна из вас, пустомелей, на такое не способна!

Я встретилась взглядом с парнями и робко, чуть заметно улыбнулась им, без слов благодаря за горячее заступничество.

Когда бесконечная вереница обозов приблизилась к границе Белой Пустоши, поведение наших сопровождающих резко изменилось. Они стали дергаными, нервными. Поступил приказ максимально сжать строй – телеги пошли впритирку друг к другу. Воздух стал плотным, звенящим от тревоги.

Я с жадным любопытством закрутила головой. С самого детства мы с Милошем до смерти пугали друг друга жуткими байками об этой земле. Простые люди тут не выживали – только магические существа да хищные твари. Маги из Навиграда приезжали сюда как к источнику, восстанавливать резерв. А еще именно в центре Пустоши находился единственный работающий портал в королевство Ларэкель.

Внешне все выглядело прозаично: обычный густой хвойный лес, изрытая колеями дорога, коряги да мох. Ничего зловещего. Но вот самочувствие у наших людей начало стремительно ухудшаться. Магия, пропитавшая здесь землю, давила на непривыкших крестьян каменными жерновами.

– Ладушка, ты как? – Я обеспокоенно коснулась плеча подруги.

– Голову ломит, сил нет, – едва слышно просипела она, уткнувшись мокрым лбом в деревянный борт. – Будто кузнечными тисками череп сдавили… Тошнит…

Я оглянулась – стражники не смотрели в нашу сторону. Осторожно притянув Ладу, я уложила ее голову себе на колени. Спрятав руку в ее волосах, я начала незаметно вычерчивать подушечками пальцев целительные руны. Едва шевеля губами, читая старинный заговор, я отдавала ей крохи своей магии, буквально вытягивая боль из ее висков. Прошла всего лучина, когда Лада с изумленным выдохом попыталась сесть.

– Лежи смирно! Без резких движений, – остановила я ее.

– Ой, как хорошо… Риска, у меня прошло все! В одночасье отпустило!

– Вот и славно. Спи давай.

Следующей я так же незаметно заговорила Нанну. А вот с Отисом, который теперь ехал позади меня в той же телеге, пришлось повозиться. Парни оказались слабее к магии Пустоши, и их тоже усадили на солому. Положить голову взрослого парня себе на колени я не могла – это вызвало бы подозрения и ненужные смешки. Поэтому я просто незаметно накрыла его огромную, мозолистую ладонь своей и принялась вычерчивать символы прямо на ней. Получилось дольше и отняло у меня прилично сил, но головная боль отпустила и его.

А вот Жару магия Пустоши была не страшна. Оборотень чувствовал себя превосходно и бодро шагал рядом с колесом. Заметив, что я смотрю на него, он озорно подмигнул мне и вдруг нарочито громко крикнул одному из охранников:

– Слышь, служивый! А правду деды бают, будто у вас тут, в Пустоши, живет древнее чудище? И что, мол, фаррцы ему еще тыщу зим назад безвинных дев на прокорм сдавали, чтоб оно на деревни не лезло?

Ратники, ехавшие рядом, возмущенно переглянулись.

– Брехня! Это не Фарр, а ваш полоумный Эсмар девок монстрам скармливал! – огрызнулся один. – Сами злодеяния творили, а теперь на нас грязь льете!

– Не-е-е, мой дед врать не стал бы! Он точно говорил – фаррцы чудачили!

– Да твой дед от старости совсем из ума выжил, коли такое молол! – рассвирепел второй воин, потрясая кулаком. – Фаррские мужья завсегда за своих жен горой стояли, в обиду не давали! Это ваши эсмарские трусы за мамкины юбки прятаться горазды!