Читать книгу "Неприкаянные души"

10

Полина опять была в любимой библиотеке. И опять, натянув уже порядком раздражающие нитяные перчатки, перебирала тонкие старые газетные листы. В этот раз она решила начать с тридцать восьмого года и двигаться в обратном направлении – к двадцатому.

Очень быстро отыскалась статья на целый разворот об открытии филармонии. В ней было все. И неприкрытая лесть тогдашнему руководству города за такой подарок пролетариату, про нового директора, активно собирающего таланты. Критика бывшего художественного руководителя театра с его несовременными, прозападными взглядами. Без обиняков объяснялось, что, если бы не этот недальновидный человек, по ошибке занявший такую должность, филармония уже существовала бы целых два года. Фамилия врага культурного пролетариата была Маев.

Упоминалось в статье и то, что сняли Маева с должности летом 1936 года. И это привело сначала к реконструкции творческих взглядов Драматического театра и наконец-то к открытию филармонии. Ведь новый художественный руководитель театра, понимая вкусы и потребности современных людей, сразу отдал певчую сцену и весь корпус, где она располагается, под новый прогрессивный проект.

Проанализировав данные, Полина сразу перешла к изучению прессы за 1936 год. И скоро ей попался на глаза весьма простой и понятный заголовок «Смерть в театре». Газета подавала эту историю как несчастный случай. Актер театра, отыграв в своем спектакле, а это, кстати, была постановка «Горя от ума», пришел посмотреть оперу «Снегурочка» в ложу зала певчей сцены, так заслушался пением примы театра, что сильно наклонился вперед, потерял равновесие и упал вниз, сломав себе шею.

В самом конце статьи шли очень странные намеки, что смерть актера – это, конечно, великое горе и большая трагедия, но так как он подозревался в антисоветских взглядах, то стоит осудить его неверное видение жизни. И как-то все плавно сводилось к тому, что, может, оно и лучше, что так вышло, а то мало ли кому он еще успел бы свои взгляды передать. Но тут не приводилось ни фамилии примы, исполняющей Снегурочку, ни имени погибшего.

И все же это было той самой находкой, на которую Полина так рассчитывала. Она вышла из читального зала, предупредив сотрудницу библиотеки, что вернется и чтобы та не убирала материалы. Сняв перчатки, от которых уже саднило кожу на руках, Полина набрала номер Митьки. На сегодняшний день он был назначен координатором.

Стас позвонил краеведу утром. И тот любезно согласился встретиться с охотником за привидениями в районе обеда. В два часа дня молодой человек с интересом осматривал квартиру Бориса Львовича Карпинского.

Создавалось ощущение, что этот человек живет в библиотеке или архиве. Все свободные поверхности, а также шкафы и множество стеллажей были завалены книгами и бумагами. А еще на стенах висели карты. В чем-то это напоминало Митькино исследование. Места на картах были отмечены различными значками, какие-то территории просто заштрихованы разными цветами.

– Рад, молодой человек, – обратился краевед к гостю. – Очень рад, что молодое поколение интересуется родной историей. Да еще таким темным периодом. Я искренне польщен вашим вниманием.

– Не знаю, говорят ли в таких случаях спасибо, – улыбнулся Стас.

Борис Львович весело рассмеялся.

– Вы мне нравитесь, – признался он. – Так что конкретно вас интересует?

– Понимаете, – немного замялся его гость. – Тут юбилей филармонии. И на концерте в первый день должна была звучать ария Снегурочки «Великий царь»…

– Они ставят «Снегурочку»? – почти с суеверным ужасом воскликнул краевед.

– Не совсем, – решил уточнить Стас. – Это лишь одна ария для юбилейного концерта. Но я в курсе, что любое исполнение данной оперы в стенах нашего театра противопоказано. Я также знаю, что здание филармонии как раз театру и принадлежало до тридцать восьмого года, но никто не может мне объяснить, в чем секрет «Снегурочки». Надеюсь на вашу помощь.

– Ну, – было видно, что краевед крайне польщен. – Конкретную причину запрета на «Снегурочку» я не знаю. Но актеры очень суеверны, это общеизвестно. Я слышал, это связано с какой-то мистической историей. Ведь был случай, когда запрет пытались нарушить. К десятилетней годовщине филармонии была попытка вот так же вот на концерте исполнить «Великий царь». Говорят, тогда произошло что-то очень странное и страшное. А прима, которая исполняла эту арию, осталась без голоса.

– Мистика мистикой, но должно быть хоть какое-то разумное объяснение, – резонно заметил Стас. – Может, что-то случилось с прежней исполнительницей Снегурочки? Ведь в театре, когда там существовала оперная труппа, эта постановка шла.

– Да, это было в последний сезон при Маеве, – вспомнил Борис Львович.

– Это фамилия художественного руководителя театра до тридцать шестого года, – как ученик-отличник прилежно ответил Стас. – Маева сняли с должности, подозревали в антисоветских связях.

– Все верно! – обрадовался краевед. – Вы отлично разбираетесь в этом вопросе! Только подозревали не его одного. Все дело в постановках «Горя от ума» и «Героя нашего времени». В прочтении Маева они имели несколько… иной характер. Чацкий был высмеян, хотя и очень тонко. А он, с точки зрения советских критиков, герой-революционер, порицающий обывателей и буржуазию. Но он ведь был влюблен в Софью. Которую еще Пушкин называл не то кузиной, не то проституткой. Согласитесь, странный момент.

Стас кивнул.

– Так вот Маев свел все к личной драме Чацкого и обиженному самолюбию, а не к революционным идеям и взглядам этого героя, – Борис Львович усмехнулся. – А вот Печорин, лишний человек своего времени, предстал перед публикой мыслителем, презирающим дураков.

– По-моему, – Стас пожал плечами, – весьма жизнеспособное и разумное мнение.

– Но крайне опасное, – краевед стал серьезным. – Цензура была в шоке. И тут же Маева заподозрили в антисоветских взглядах. Да еще и Чацкого играл некий актер из его труппы по фамилии Швайдер.

– Немец? – удивился охотник за привидениями.

– Обрусевший немец, – уточнил Борис Львович. – И к этому немцу Маев благоволил. А Печорина играл Маев-младший, сын руководителя театра. Так в светлых умах власть имущих сложилась целая преступная группировка. И это могло бы закончиться тюрьмой и для Маева, и для его близких, если бы тот самый Швайдер не погиб. Так как он, с точки зрения властей, был самым опасным элементом, то его смерть хоть как-то сняла подозрения и неминуемые жесткие репрессии с остальных заговорщиков.

– А как он умер? – Стас даже наклонился вперед, ожидая ответа.

– Вот этого не знаю, – с сожалением ответил ему краевед. – Покончил с собой. Но подробности мне неизвестны. После его смерти руководителя сняли, а труппу отправили на гастроли. А впоследствии все пятеро заговорщиков, кто уехал с театром, больше не получали ведущих ролей.

– Еще пятеро? – удивился гость. – Это кроме Швайдера и Маева-старшего? Кто же они?

– Маев-младший, – вспоминал Борис Львович. – Некий Вадим Драгунов, Аглая Орловская, Ирина Ланская и Максим Кудряшов. Все они были очень талантливыми людьми. Аглая и Максим были оперными исполнителями, остальные – драматическими артистами. Кстати, после них несколько лет и «Горе от ума», и «Героя нашего времени» ставили в классическом стиле. А потом Феликс вернул городу прежнего Чацкого. Вслед за этим он сыграл и прежнего Печорина. Но это уже в период оттепели.

Ксюша еще раз посмотрела сообщение от Митьки, где были перечислены все имена. Надо отдать парню должное: он отлично играл свою роль координатора – мгновенно рассылал всем членам команды любые новые важные сведения по делу. И вот Стас только возвращается домой со встречи, а у нее уже вся информация.

Улыбнувшись своим мыслям, Ксюша постучала в дверь кабинета нынешнего художественного руководителя Драматического театра, а потом вошла.

– Марья Константиновна? – обратилась она к симпатичной женщине, сидящей за массивным красивым столом. – Здравствуйте. Можно к вам на несколько минут?

Женщина кивнула и приветливо улыбнулась. Ей было явно за пятьдесят. Но она оставалась удивительно красивой. Убранные в замысловатый узел серебристо-белые волосы, открытое интеллигентное лицо. Тонкие кисти со свежим маникюром и парой дорогих перстней. Аккуратный бежевый брючный костюм. И никаких странных декольте и коротких юбок, кричащих тонов и макияжа в стиле диско.

– Проходите, милочка, – приветливо предложила Марья Константиновна. – Чайку?

– Спасибо, – Ксюшу искренне растрогал такой прием. – Я…

– Знаю-знаю, – женщина лукаво улыбнулась. – Вы расследуете это странное дело в филармонии. Надо же! Ей хватило ума включить в программу арию из «Снегурочки»!

– Откуда вы все знаете? – удивилась Ксюша.

– Не поверите! – Марья Константиновна всплеснула руками. – Но еще год назад мы с филармонией были почти одной семьей. Актерской семьей, как когда-то восемьдесят лет назад. Мы дружили с прошлым директором. И все фестивали, и их, и наши, мы проводили вместе. Мы даже делали совместные абонементы, чтобы люди могли посещать и филармонию, и наши спектакли. Очень взаимовыгодная дружба. В финансовом плане и в личном. А потом… Случилась Зинаида Федоровна.

– Прямо как и в тысяча девятьсот тридцать восьмом году? – также чуть лукаво спросила Ксюша.

– Да, – руководитель театра кивнула и придвинула девушке чашку и маленькую вазочку с яблочным вареньем. – И теперь для артистов филармонии мои актеры просто друзья, которым можно пожаловаться на новые порядки. Конечно, я в курсе всего, что происходит там. Как и мы все в театре. Да и вообще, милочка, театральная компания она такая. Мы жить не можем без слухов и сплетен.

Они улыбнулись друг другу понимающе. Вообще Ксюша не помнила, когда ей приходилось быть такой дружелюбной, причем искренне. Правду говорят, приятно поговорить с умным человеком.

– Итак, чем могу помочь? – поинтересовалась наконец Марья Константиновна.

– Театральной историей, – живо отозвалась Ксюша. – Я даже не буду спрашивать вас, почему нельзя ставить «Снегурочку». Дело в том, что я это уже знаю. Но мне нужны детали.

– Душа моя! – руководитель опять картинно взмахнула руками. – Так, значит, призрак на самом деле существует?

– Все верно, – кивнула Ксюша. – Это дух актера вашего театра. Швайдера.

– Ганс Швайдер? – Вот теперь Марья Константиновна выглядела по-настоящему расстроенной. – Боже! Но почему?

– Вы же наверняка знаете, – начала рассказывать Ксюша, – что руководителя театра Маева и еще несколько актеров подозревали в антисоветской деятельности и прозападной пропаганде. Считалось, что лидер этой преступной группы как раз немец Швайдер. И он покончил с собой, спасая остальных. Надеялся, что с его смертью ситуация как-то разрешится, его друзья и близкие смогут избежать репрессий.

– Ох! – Марья Константиновна на миг устало прикрыла глаза. – Конечно, я знала об этой трагедии. В театре не забывают ничего. Ведь это тоже семья. А я служу своей семье уже почти тридцать лет… Но бедный молодой человек… Хотя ему ведь все удалось. Он спас их.

– Да, – согласилась Ксюша. – Вот только… Кто были остальные подозреваемые? В каких отношениях был с ними Ганс?

– Ну, прежде всего он спасал Маева-старшего, – пожилая женщина говорила об этом как общеизвестном факте. – Ганс был сиротой, и Модест Елисеевич взял его в семью, обучал, вывел на сцену. Конечно, Ганс мог переживать и за своего названого брата Георгия Маева. И за сестру.

– Сестру?

– Конечно! – воскликнула Марья Константиновна. – Аглая Маева.

– Орловская, – поправила Ксюша.

– О! – Руководитель театра усмехнулась, очень театрально. – Это же творческий псевдоним! Аглая была дочерью Модеста Елисеевича. А еще… Как же ее звали?..

– Ирина Ланская, – напомнила Ксюша.

– Да-да, – закивала женщина. – Это жена Георгия Маева. Единственное, чего я не понимаю, как в эту историю попали Вадим Драгунов и Максим Кудряшов. Они, правда, дружили с Георгием… Вроде бы Максим ухаживал за Аглаей. Ой, знаете, милочка, – Марья Константиновна опять разулыбалась. – Вам лучше это расскажет Феликс.

– Простите, – Ксюша немного смутилась. – Я уже наслышана о Феликсе, но так и не смогла понять, кто он?

– Феликс – это дитя театра, – в той же картинной манере стала рассказывать женщина. – Ему сейчас за восемьдесят. Он тут вырос, играл, блистал. Заслуженный артист СССР, между прочим. А когда он совсем постарел, то… Феликс все равно остался с нами. Теперь мы зовем его ночной директор. Как в одном старом фильме. Феликс всегда здесь.

– Значит, я могу увидеться с ним прямо сейчас? – обрадовалась Ксюша. В целом ей была симпатична эта женщина, но… Тут все было так сладко.

– Конечно! – Это восклицание сопровождал просто царский кивок. – Рядом с кассами есть закуток. Там обычно сидит дежурный. То есть как раз Феликс. Но если его там нет, посмотрите в музее.

– А это где? – Ксюша уже встала со стула и собралась к выходу.

– Я распоряжусь, вас проводят, – решила Марья Константиновна и неожиданно громко и звонко крикнула: – Аллочка!

11

Феликс был в музее. Высокий, худой, немного нескладный. Очень пожилой человек, с потрясающе прямой осанкой и благородными чертами лица. Его снежно-белая шевелюра, казалось, осталась не тронута временем, только небольшие залысины появились у висков. В нем было нечто, что напоминало старые фотографии начала прошлого века. Некое благородство ушедших в небытие дворян.

Он стоял перед большой красочной афишей, края которой чуть мохрились от времени. Ксюша представилась ему журналисткой, Феликс уже привычно стал излагать ей историю своей жизни. Было видно, что раньше ему приходилось делать это часто. А еще он даже не задумывался, что девушка могла прийти к нему по другому вопросу. Менять тему сразу она постеснялась.

– Можете называть меня просто Феликс, – церемонно поклонившись, начал разговор актер. – А вы?

– Ксения, – представилась Ксюша.

– Очень приятно, – сообщил старик и широко улыбнулся. – У меня так внучку зовут.

Про себя девушка отметила, что за эти дни Феликс был единственным, кто начал разговор со знакомства, и вообще первым представителем культурного сообщества, кто поинтересовался ее именем.

– Вот мой вечный и любимый образ! – с улыбкой, но без пафоса и бахвальства сказал актер Ксюше, указывая на афишу.

– Чацкий, – тут же распознала она, взглянув на изображения. Там красовался молодой Феликс, в светлом плаще, наброшенном на фрак, белой манишке, а из-под высокого цилиндра вился чуб рыжеватых вьющихся волос. В руках Чацкий держал трость.

– Именно Чацкий, – с теплотой в голосе продолжал между тем Феликс. – Очень важная и значимая для меня роль. Хотя критики считали, что Печорин был моим наиболее удачным образом.

Афиша, где Феликс изображался в образе Печорина, висела рядом.

– Я всегда мечтал участвовать именно в этих постановках, – рассеянно сообщил актер, вглядываясь в старые афиши.

– Как я понимаю, оба спектакля были поставлены во времена оттепели, – начала Ксюша подбираться к сути дела. – И оба отличались от классического варианта. Это же восстановленные постановки Модеста Елисеевича Маева?

– О! Да! – Феликс развернулся к журналистке и засиял улыбкой. – Как хорошо, что вы, такая молодая, знаете об этом великом человеке. Маев был выдающимся руководителем, великодушным и щедрым человеком, прекрасным постановщиком.

– Вы его помните? – спросила девушка.

– Да, немного помню. – Феликс опустил голову, уставился на свои руки, сложенные в замок на животе. – Он приезжал к нам. Мама тогда была еще жива, а мне было лет пять. Он казался мне таким большим. Помню, он так ласково улыбался. У него были очень добрые глаза. Он возился со мной, слушал, когда я читал ему по памяти стихи или какие-то монологи из спектаклей. Я рос в театре и хватал все, что слышал. А он так серьезно слушал. А потом исправлял меня. Интонации, ударения… И я чувствовал себя взрослым, настоящим актером.

– Как это трогательно, – Ксюшу завораживали такие воспоминания. – Модест Елисеевич тогда уже не был руководителем театра?

– К сожалению, уже нет, – Феликс скорбно вздохнул. – Но он бывал в театре инкогнито. Пока не началась война…

– Что с ним случилось? – сочувственно спросила Ксюша, она понимала – у истории будет печальный конец.

– Он попал в Ленинград, – на лице старого актера была написана самая настоящая скорбь. – Блокада. Не смог выжить… – Казалось, старику понадобилось некое усилие, чтобы сменить тему, но на столь же безрадостную. – А в сорок третьем погибла и моя мама. Она с труппой была на фронте. Театральные бригады. Развлекали раненых в госпиталях. Случился обстрел, бомба разорвалась прямо у ступеней сцены…

– И вы остались совсем один? – Ксюша искренне переживала за этого милого симпатичного человека, который пережил много, но остался таким сердечным и сильным.

– Я остался в театре, – теперь он улыбался, искренне и тепло. – Я ведь не учился нигде профессии. Я просто жил и рос в театре.

– Вам повезло. Могли бы попасть в детский дом. Но мне говорили, что все актеры театра тогда были как одна семья. Ведь ваша мама тоже была актрисой?

– Да, – важно подтвердил Феликс. – У нас актерская династия. Мой дед, бабушка, мама и отец, а также моя жена. Даже моя внучка учится в «Щепке». Вот только сын с невесткой врачи. За что им мое неизменное спасибо. В нашей семье у женщин хрупкое здоровье. Сын дважды спасал свою мать от смерти. У нее было слабое сердце. А моя мама…

– Она играла в этом же театре? – Ксюша постаралась увести его от печальной темы.

– Конечно, – казалось, старик даже удивился вопросу. – В основной труппе ей не давали значимых ролей. Мама говорила, что это как раз из-за ее здоровья. Она часто болела. Простужалась легко. Говорила, наследие прошлой жизни. У нее была трудная беременность. Тогда темные были времена. Она сильно нервничала из-за отставки Модеста Елисеевича. И мое рождение стоило ей голоса.

– Как это? – удивилась Ксюша и тут же спохватилась, что ее вопрос мог показаться не тактичным. – Извините.

– Мама была примой певучей сцены, – гордо провозгласил Феликс. – У нее был чудесный голос. Лирико-колоратурное сопрано. Но из-за стресса, как сейчас принято говорить, во время родов она сорвала голос… И позже он не восстановился во всей красе. Но какие она исполняла партии! Дядя Георг показывал мне ее фотографии в сценических костюмах…

– Простите, – Ксюша судорожно анализировала данные. – Дядя Георг? Лирико-колоратурное сопрано… Ваша мама – Аглая Орловская?

– Да. – Феликс застыл и смотрел на нее удивленно и вместе с тем растроганно. – Вы слышали ее имя? Вы о ней знаете?

– Так Модест Елисеевич Маев был вашим дедом! – поняла Ксюша. – А ваш отец… Вы сказали, он тоже актер. Он выступал вместе с вашей мамой?

– Мой отец… – лицо старика опять стало грустным. – К сожалению, он погиб до моего рождения. Но я всегда храню память о нем. Помните, с чего мы начали наш разговор? Чацкий и Печорин. Я горд, что исполнял эти роли в постановке моего деда. Печорина я посвятил моему дяде, который растил меня и обучал. А Чацкого я всегда играл в честь моего отца.

– Ганс Швайдер! – воскликнула потрясенная Ксюша. – Он был вашим отцом!

– Ксения! – Старик просто сиял. – Я потрясен вашими знаниями! Это так волнующе… Мой отец для меня легенда. Я так хотел видеть хотя бы его фотографии, но у дяди их не было. Как жаль, что я не мог рассказать ему, как я горжусь им…

Ксюша очень боялась заплакать. Ну почему все их дела приводят вот к таким эмоциональным и трогательным финалам!

Она еще поговорила с Феликсом, послушала его воспоминания, а потом мило распрощалась со стариком, пообещав еще навестить его. Ей надо было спешить…

12

Ксюша вылетела из здания театра и тут же чуть не врезалась в Полину. Друзья ждали ее на крыльце.

– Ты куда запропастилась? – поинтересовалась у нее подруга. – Тебе Митька кучу сообщений отправил. Стас звонил, а ты…

– Ребята, мозаика сложилась окончательно! – радостно затараторила Ксюша в ответ. – У меня отличные новости!

– А у нас репетиция через полтора часа, – проворчал Митька. – А ответов еще нет. Владимир боится за жену, говорит: еще одно такое выступление и она просто сляжет от нервного истощения.

– У нас есть ответы! – уверила Ксюша. – Феликс – это и есть ответ!

– Тот самый «сын театра»? – сообразил Стас. – Он помнит ту историю?

– Он не просто ее помнит! Его матерью была Аглая Маева. Она же Орловская! А отцом – Ганс Швайдер!

– Стоп! – Стас пытался осознать услышанное. – То есть тогда Ганс спасал не только своего названого отца и жену, но еще и сына? Вот за кого он так переживал!

– Своего не рожденного еще сына, – уточнила Ксюша. – Феликс родился в декабре тридцать шестого. Я уточнила.

– Значит, – продолжила Полина, – в тот день, когда Ганс совершил самоубийство, он пришел прощаться с женой. А Аглая знала это. И она была беременна! Представляю, что бы было, если бы он не смог отвести беду от своей семьи. Его жена рожала бы в тюрьме… О господи!

– Это стоило такой жертвы, – подумав, сказал Стас. – Ганс – настоящий герой.

– А помнишь, что ты говорил? – спросила Ксюша. – Что мы все тогда чувствовали? Он боялся за них и… больше всего хотел быть уверенным, что его жертва их спасет!

– Конечно! – Митька чуть не прыгал на месте. – Если он увидит своего сына… Он будет знать, что его жертва не напрасна. И он успокоится! Где Феликс? Нам надо с ним поговорить!

– Я иду с тобой, – тут же решил Стас. – Девчонки, у нас еще полтора часа. Ксюше надо поесть и… Встретимся на репетиции. Мы сегодня закончим это дело!

Анна и Владимир были растроганы историей. Оперная дива, не стесняясь, плакала, осторожно вытирая слезы платочком, ее муж тоже был взволнован. Как и режиссер. Он просто не находил себе места, вскакивал, ходил по залу.

– Подумать только! – заявил он. – Такая трагедия! А все из-за каких-то постановок, из-за творческого подхода! Вся семья… Я понимаю теперь, в чем секрет «Снегурочки». Актеры – люди суеверные. Поначалу все просто знали о трагедии. Да и смерть актера во время спектакля – плохая примета. А когда все начало забываться, появился призрак и… Но как? Как вы можете ему помочь?

– В этой истории есть еще один нюанс, – осторожно начала Полина, которая изначально взяла лидерство в переговорах. – В тот день, когда Ганс покончил с собой, он пришел попрощаться с женой. Аглая знала о его планах. Она тоже ждала прощания. Но дело в том, что она была беременна. Ганс спасал еще и своего нерожденного сына.

– Она была беременна? – вдруг оживилась Анна. – Какое странное совпадение…

– В смысле? – не поняла Ксюша.

– Просто… – дива немного засмущалась. – Просто мы тоже с Володей ждем ребенка. В этом сезоне я, наверное, уже не буду выступать. Это мой прощальный фестиваль. Теперь только после родов.

Вся команда охотников за привидениями переглянулась. Раскрылся последний секрет «Снегурочки».

– Анна, – обратилась к диве Ксюша. – На всех нас призрак влиял несколько удручающе. Нам всем передавался его страх и беспокойство о судьбе родных. А вы… Вы чувствовали только грусть и предощущение потери. Как когда-то Аглая.

– И вы, Владимир, разделили эмоции своей жены, – добавил Стас. – Потому что очень к ней привязаны. Но вернемся к главному.

И он кивнул Полине, чтобы она продолжала.

– Так вот, – тут же подхватила Полина. – Аглая была беременна. И их сын родился, вырос, стал ведущим актером нашего театра. Играл роли отца. И всегда мечтал узнать о нем хоть что-нибудь…

– Феликс! – изумленно воскликнул режиссер. – Это же он!

– Все верно, – с улыбкой подтвердила Полина. – Получается, что когда-то все началось с Феликса, и сегодня он согласился помочь все это закончить.

– Мы с ним знакомы, – за себя и за жену ответил Владимир. – Он очень хороший человек и по-настоящему талантливый актер. Достойный продолжатель их династии.

– Он придет сегодня сюда, – сказала Ксюша. – И больше никому не придется видеть смерть Ганса. Не бойтесь, Анна, сегодня все будет по-другому.

– Я не буду больше завязывать глаза, – сказала дива уже окрепшим голосом. – Я буду петь. Наверное, для них…

– Хорошо. – Полина поднялась с кресла, за ней начали вставать и остальные. – Давайте закончим эту историю. Но, Владимир, прошу вас, побудьте с Анной на сцене. Мы все будем там, в ложе. Вы поможете, поддержите ее здесь.

И вот опять чудесный голос Анны и прелестная музыка разливались по залу. Сегодня здесь было пусто. Лишь две фигуры на сцене и незаметные зрители наверху в ложе. Ксюша и Стас стояли слева, спрятавшись за портьеру.

– Начинаю понимать, почему так ценятся места в ложе, – тихо прошептала Ксюша. – Здесь музыка слышна еще лучше и кажется какой-то… объемной.

– И отлично видно сцену. – Стас выглянул наружу. – При желании можно и зал осмотреть.

– Только очень холодно, – пожаловалась Ксюша, у нее озябли руки, и она дышала на них, чтобы согреть.

– Началось! – прошептал Митька. Он вместе с Полиной прятался с другой стороны от кресел. А рядом с ними у перил сидел Феликс.

До этого момента старый актер все свое внимание обращал только на сцену. Он, казалось, заслушался, даже полузакрыл глаза и чуть улыбался. Но, услышав Митькино предупреждение, резко обернулся. В проходе появилась фигура.

Высокий и худой силуэт. Черты неразличимы. Но что-то в нем было человеческое. И Ксюша вновь подумала, насколько это неправильно и неестественно. Так тревожно, что мороз пробегает по коже и волоски поднимаются на затылке. Не должно так быть, потому что мертвым нет места в кругу людей. И не может быть так страшно и беспокойно. Так невыносимо, что хочется кричать и крушить все на своем пути. Ксюша вцепилась в руку Стаса.

Еще никогда ребята не видели, чтобы призраки двигались. Фигура плыла, почти не касаясь пола. Медленно и неотвратимо. И это было по-настоящему жутко. Ксюша чувствовала, как ее трясет, как застыл в полном оцепенении Стас. На той стороне Полина вжалась в стену и следила за призраком расширенными глазами. Митька сжал кулаки и весь ссутулился.

Казалось, спокойным и даже безмятежным остался только Феликс. Он не отрывал взгляд от призрака. Он так внимательно всматривался в него, будто искал что-то родное. А фигура доплыла до перил. Вот странное движение, будто от этого сгустка тени отделилась часть, похожая на руку. Что-то будто было отставлено в сторону. И тут… Феликс двинулся вперед. Он, как маленький ребенок, раскрыл ладонь и что-то протянул прямо между перилами и привидением.

– Папа, – осипшим голосом вдруг сказал старик. – Смотри…

В ложе стало еще холоднее. У ребят пар шел изо рта. Руки почти отказывались слушаться. А еще заломило в ушах. Страх и бешеная тревога достигли пика. И…

– Отец! – ласково и радостно вновь сказал Феликс. – Ты… Ты смог. Все получилось, папа! Вот, видишь.

Казалось, призрак задрожал. Тревога на миг отступила. Появилось новое чувство, которое будто текло вслед за музыкой, за словами, что неслись снизу, со сцены. Надежда, жажда любви и тепла!

– Отец, – продолжал старик. – Это твое кольцо! Помнишь? Мама носила его всегда с собой. Потом я! Знаешь, а дедушка прожил еще долго. И дядя Георг. И мы все… Мы благодарны…

Феликс продолжал и продолжал. Он говорил о театре, о семье, о Чацком и Печорине, о внучке Ксюше, о своих детях и жене. А призрак… застыл. Казалось, сначала фигура лишь висела перед своим живым визави. А потом… в ложе стало теплеть. Появилось новое настроение, новое чувство. Сначала это была та самая надежда, потом небывалое всеобъемлющее счастье и, наверное, любовь.

Ксюша подумала, что в другой ситуации это могло быть немного смешным. Ведь старик называл отцом того, кто так и не пережил тридцатилетний порог. Но сейчас она могла только молча утирать слезы. Стас улыбнулся ей, протянул свой платок, приобнял за плечи.

А отец с сыном все еще говорили. Это было странно, но ребята, наблюдавшие эту сцену, понимали, что призрак слышит Феликса. Привидение не могло двигаться, говорить. Но старик понимал его без слов. Принимал его любовь, его страхи, тревоги и… прощание.

Музыка смолкла. Перестал звучать голос Анны. Фигура в ложе начала терять свои очертания. Он оплывал, как свеча. Медленно таял, все так же стоя перед своим сыном.

– Папа! – Старик протянул руку, будто пытался удержать тень. – Папа, не уходи…

Тень почти исчезла, оставляя после себя только светлую грусть. Такую испытывала Анна, когда исполняла свою арию. Феликс зарыдал. У него затряслись плечи, некрасиво исказилось лицо, и он спрятал его в ладонях. Тень исчезла навсегда.

Друзья на несколько минут оставили Феликса одного с его горем. Вышли в коридор, чтобы немного отдышаться самим.

– Ты снова в слезах, – ласково заметил Стас, все еще обнимая Ксюшу.

– Мы так отмечаем каждое наше дело, – иронично заметила Полина.

– Какие же они страшные! – воодушевленно поделился эмоциями Митька. – Призраки! Ужас просто!

– Конечно, – Ксюша невольно улыбнулась сквозь слезы. – Обычно ты бегаешь, суетишься, чтобы их не видеть. А тут тебе пришлось стоять и переживать, как и всем нам.

– Впредь и дальше буду бегать, – решил Митька.

К ним поднялись Анна и Владимир. Они вместе вывели Феликса из ложи, поддерживая его и стараясь оказать поддержку. Всей группой они спустились в холл.

– О! – вдруг откуда-то им навстречу вышла Зинаида Федоровна.

Ее появление оказало на всех такое действие, как если бы из сказки их мгновенно выдернули в реальность.

– Владимир Алексеевич, – с напускной жизнерадостностью обратилась эта женщина к мужу Анны. – Как удачно вы наняли этих людей. Пусть это и любители, но как они хорошо собрались и решили вопрос с этой мистификацией!

– Мистификацией? – У Ксюши даже слезы высохли от возмущения.

Все они, не сговариваясь, прикрывали от Зинаиды Федоровны Феликса, который только начал приходить в себя.

– Ну, конечно, – директор филармонии невозмутимо пожала плечами. – Неужели вы думаете, я поверю в актерские байки о призраке? Это просто была какая-то афера, чтобы сорвать выступление нашей уважаемой Анны и подорвать мой авторитет.

– Актеры суеверны, – не скрывая иронии, напомнил Стас. – Но как? Как вам пришло в голову все-таки включить в концерт арию Снегурочки?

– А что такого? – возмутилась Зинаида Федоровна. – Я была приглашена на губернаторский бал! А там, знаете ли, собираются только достойные люди! И вот нашелся же разумный человек, который отговорил меня слушать эти байки!

– И кто же он? – полюбопытствовала Полина.

Женщина поморщилась.

– Неважно, на губернаторском балу идиотов не бывает! – гордо заявила она. – И я должна была показать моей труппе, что, если они не в состоянии справиться с предрассудками, я найду выход!

– За счет моей жены, – сквозь зубы процедил Владимир, шагнув вперед. Он был дико зол.