Читать книгу "На высоте десять тысяч метров"

– Знаешь, дурак я. Столько времени потерял в своей жизни… Надо все начать заново…

Были ли это последствия белой горячки или слова балабола, сказанные в шутейном разговоре, я сразу не разобрал. А втайне даже порадовался доброй идее. Все это было бесперспективно, ведь людей трудно сдвинуть с мертвой точки, на которой они обитают вместе со своими гнусными привычками и бесконечными комплексами, которые они реализуют через конфликты с другими людьми. То есть ведут свою маленькую войну.

– Алле… – ответил я другу. И добавил: – Спасибо, я рад…

Я бежал за пьяной ватагой бездомных и периодически оглядывался на хулигана по имени Борис. И видел, как он старательно поднялся, покачиваясь, концентрируясь, собираясь с силами, а затем пошел, не оглядываясь по сторонам, в рваном темпе, но уже без прежнего задора и целеустремленности. Видно было, что падение наложило отпечаток на организм, приведя рассудок в дисгармонию с действительностью.

«Вот он, удел пьяных людей», – подумал я с некоторой долей ностальгии по утраченной трезвости, далекой жене, спящим детям.

Пустая некогда улица оказалась вдруг полной людей, которые выгуливали своих личных собак. Проехало несколько машин, освещая фарами пространство вокруг. Окна домов светились огнями ламп. Город еще не спал, но уже готовился дремать, не предвосхищая событий ночи.

А в судьбе нашей нетривиальной компании наступал момент, свойственный процессам всех пьющих компаний, независимо от статуса и положения, регалий и наград, времен года и иных мелких особенностей. Доза алкоголя на кубический миллиметр крови достигла такого предела, что мозг был уже не в силах контролировать события, происходящие вокруг. Более того, мозг полностью снимал с себя ответственность, тем самым оставляя пьяницу с собой наедине, что было проявлением еще одного вида свободы. Это была свобода от нравственных терзаний, где царили праведная агрессия, приятная неряшливость и слезливая чувственность.

Когда я настиг новых приятелей, то обнаружил, что Лена бьет по голове и плечам Женю, который прикрывается рукой от этих затрещин и продолжает молчать, а «лакей» Толик, бросив свою трость, оттягивает женщину от всклоченного товарища двумя руками. В какой-то момент майка Лены натянулась до предела и порвалась от ворота до лосин почти без звука.

Лена бросила бить и схватилась за майку, непроизвольно закрывая оголившиеся прелести руками. Этот стыдливый жест, запечатленный многими живописцами старой европейской школы, я и застал, подойдя совсем близко.

– А что вы деретесь? Не поделили чего?

– Тебя забыли спросить! – Зардевшаяся было зазноба, олицетворяющая осторожным жестом суть вселенской невинности, смачно выругалась и достала из пакета розовую кофту. Затем сорвала с себя порванную майку, оставшись в грязно-белом лифе, накинула кофту и принялась наливать водку из бутылки в стаканчик.

Толик поднял трость, а я взял сигарету, закурил и посмотрел на компанию. Что компания – нормальная компания маргиналов, ведущая незримую борьбу за свою жизнь. Есть философ, описывающий некое бытие. Существует Иван-дурачок, тянущий лямку жизни. Есть блудница, дарящая миру себя – как искупление вины. А кто такой я? Ох, напился я.

– Женя, плесни мне в стакан…

Евгений встрепенулся, достал бутылку и налил в стаканчик. А почему бы мне не сказать тост? Собрать воедино все эти мелкие зарисовки, мысли, скромные замечания и пожелания да выдать на-гора что-нибудь эдакое, нетривиальное. Когда я их еще увижу, этих странных, чудаковатых персонажей, моих сограждан, россиян?

– Друзья мои. У нас всех нелегкая судьба – родиться в России. Можно считать себя неудачниками, алкоголиками, лишними людьми. Это кому как нравится.

– Ты сам-то понял, что говоришь?

– Ленка, хватит звездеть…

– Отстань!

– Но человеком надо оставаться вне зависимости от круга обитания. Вот вы деретесь, а это плохо.

– Ты сам Борису надавал!

– Борис поступил нечестно. Помнишь, как сказал на съезде партии Егор Лигачёв? Он сказал: «Борис, ты не прав».

– Да, да, точно…

– Досрочно…

– Борис будет жить, непременно, но речь сейчас о вас, великой случайной троице, собравшейся поздним вечером в одном из городских дворов… Этот вечер является, по сути, одним из тысяч вечеров, случающихся в жизни человека. Ведь жизнь – это череда дней и событий, ведущих к определенному итогу…

– Все мы сдохнем!

– Подобные эсхатологические мысли свойственны женскому складу ума, где констатация является одной из форм трактовки мира. – Меня несло все дальше туда, где собирательные образы уже выстраивались, компоновались по побудительному признаку и слетали с языка стройными рядами четких фраз, образов, определений. – Вы представители самого низа социальной лестницы, и государство давно махнуло на вас рукой, которую оно просто так не поднимает и не опускает, но тяга к жизни, несмотря на предчувствие смерти, – одна из главных сил. И это на фоне очевидной бессмысленности жизни. По крайней мере для нас, мои друзья.

Все трое почти зачарованно внимали моей спонтанной речи, и я уже собирался произнести последнюю, финальную фразу тоста, в которой будет звучать чистая квинтэссенция мысли и духа, когда увидел, что нас окружает наряд полиции, готовясь к захвату нарушителей общественного порядка.

Мы с женой так и не сошлись в общем определении любви. В самой гуще сакрального чувства, где мысль может не иметь и капли смысла, а все основано на наитии чувств, мы тянули одеяло, манипулируя образами и наделяя эти образы необходимыми качествами. Это было похоже на эмоциональный шантаж, и речи об уступках не шло. Аргументы жены всегда были весомы и неоспоримы, так как шли от самых глубин. Это был дар чистейшей риторики, основанной на эмоции и подкрепленной бескомпромиссной уверенностью в своей правоте. Вполне возможно, что во времена средневековой инквизиции жена смогла бы проявить необходимую твердость, иначе говоря упрямство, в момент пыток и в период непосредственного вхождения на эшафот, где все решала рука опытного палача. Я не знаю, смог ли бы неподражаемый, великий инквизитор Томас де Торквемада выдержать напор этой прекрасной женщины и поверить ей, но одно бесспорно: моя жена оставила бы в истории средневековой инквизиции глубокий след. Ее упрямство стало бы гарантом непоколебимой твердости, а сомнение – видом саркастической насмешки, от которой содрогнулся бы весь аристократический бомонд, пришедший насладиться аутодафе. Ну а простой люд просто рыдал бы от счастья, имея возможность созерцать акт невиданной силы и желая отождествить себя с столь сильной девой, рвался бы к краю эшафота, создавая ажиотаж и заставляя стражников крепче сжимать свои алебарды.

Но все удивительное, что было возможно много веков назад, в наше нелегкое время потеряло прежнюю силу. Не по тому ли времени ты скучаешь, жена моя, застряв в рутине жизни бесцветного настоящего? Я вижу, как сейчас, твою трепещущую душу, затерявшуюся в лабиринтах своего сознания. Может быть, это не твоя вина; тогда она может быть моей. Но никогда не станет нашей.

Безмолвная аудитория, состоящая из двух бездомных и одной падшей женщины, внимала моей выспренной речи, сжимая в кулачках пластмассовые стаканчики с водкой, в полной тишине. Они не видели наряда полиции, расположившегося чуть поодаль. Несколько стражей порядка не спешили подходить к нам, застыв на месте, что подвигло меня считать, что их заинтересовал мой спич. Насколько же я был пьян и наивен, но это, с другой стороны, придало мне силы. Главное – чтобы они не били нас дубинками по почкам и спине при задержании, которое могло начаться с минуты на минуту. Я продолжал тост:

– Но падать духом – это низко, и как бы низко ни пал человек, всегда есть возможность подняться и встать на ноги. Как в буквальном, так и в переносном смысле. Как говорил наш друг Фридрих Гегель, бытие определяет сознание. Давайте нести высокую планку человека, не забывая о трудах наших и мечтах насущных. – Произнеся пафосную ахинею, я протянул свой стаканчик для общего чоканья.

После того как все выпили, Лена обнаружила у себя под носом полицейских и заорала, испугавшись от неожиданности их появления:

– Сука, менты!!! – после чего бросилась наутек, забираясь по зеленому газону вверх, надеясь улизнуть от облавы.

Это дало полицейским возможность достать дубинки и применить их с чистой совестью. Женя засеменил вслед орущей женщине, а мы с Толиком, не сговариваясь, чуть присели, прикрыв головы руками.

– Куда, стоять! – теперь раздался истошный вопль полицейского, накаливший обстановку до предела и придавший ночному городу колорит криминальной жизни. Такой крик не сулил ничего хорошего.

Первый удар резиновой палки пришелся мне по спине, но боль была не мгновенной, а проступающей с краткой долью опоздания, словно рецепторы, устав от алкоголя, нехотя передавали информацию в отделы коры головного мозга. Затем меня ударили еще раз, и я упал, привычно теряя сознание. Последним, что я услышал, были стенания Толика, находящегося где-то рядом.

– Ох, больно! – сетовал он.

Попасть в отдел полиции не хочется никому. Такое заведение вызывает стойкую неприязнь, ведь никогда не знаешь, чем может завершиться поход в дежурную часть, особенно ночью. Полицейские еще недавно были нашими родными милиционерами, анискиными и дядями степами, близкими простому люду, но теперь все изменилось в нехорошую сторону. Победили коррупция и палочная система. Общий профессионализм явно упал, но человеческий фактор сохранял положительную вариативность в процентном соотношении; иначе говоря, на твоем пути мог попасться негодяй в погонах, а мог появиться и хороший полицейский, обладающий душой не черствого человека.

Нас с Толиком погрузили в уазик и повезли в отдел. Я уже пришел в себя, но сознание, затуманенное водкой, проваливалось в сон, голову мотало от движения автомобиля, и я прислонил ее к внутренней стенке салона.

Раздалось шипение стационарной рации, и скрипучий далекий голос прокричал:

– На улице Тельмана ограбление, семнадцатый, ответьте…

– Понял вас, везу двоих в отдел, распитие в общественном месте и дебош…

«Что он говорит, какой дебош? Наговаривает. Они и дело будут шить без стеснения, для проформы. Если все так пойдет, сгину в лагерях ни за грош. Надо бежать, открыть дверь и сигануть на полной скорости. Вон алкоголичка скрылась в неизвестном направлении, вместе с Бородой, будь он неладен. Значит, можно уйти от этих легавых, ведь силушка еще есть. Вот бы еще рюмочку жахнуть для форсу, и вперед». Я слышал свой внутренний голос и диву давался такой наглости, на которую я был готов в сию минуту.

«Неужели я настолько глуп, что способен генерировать чушь на ровном месте? Признаться, я был о себе иного мнения, и вот каковы итоги моего заблуждения. Да бог с ним, с отделом. Привезут да увезут. Что я жене скажу? Да ничего… Все, что можно было сказать, сказано было давно. Разобщенность – главный козырь непонимания. А что тут понимать? Захотел и выпил с маргиналами. Я ведь сам из бывших. Бывших…»

Заснул.

Когда социальная адаптация завершилась, я был уже глубоко женат и имел детей. Долгий пробел в моей жизни накопил множество неразрешенных дилемм. Некоторые из них так и остались загадкой. Но иные открывались для понимания легко, без особого усилия; оставалось только догадываться, почему я не занимался собой сразу, войдя во взрослую жизнь. В результате из меня получился весьма странный семьянин, бесконечно любящий своих крошек детей и осторожно относящийся к жене. Этот парадокс невозможно было объяснить с логической стороны, поэтому я задался целью найти ответ с помощью дедуктивного расследования, благо материалы можно было собирать непосредственно от источника, то есть жены, находящейся рядом. Ее воспоминания, детские впечатления от общения с родителями, рассказы близких и друзей давали крайне противоречивую картину. Первым делом я просмотрел старые фотографии, на которых жена была запечатлена в детском возрасте. То, что я увидел, было несколько необычно. Осторожное лицо, чересчур пытливый взгляд, который мог свидетельствовать о понимании сути вещей, обычно скрытых от детского сознания. Это были печаль, отстранение, уход от детских игр в сторону бессознательного созерцания. Было только несколько фотографий, где девочка улыбалась, но как она улыбалась! Она испытывала подлинную радость, случайно подсмотренную снимающим. Все это говорило о психологической неустойчивости формирующейся личности, неустанно ищущей крайних состояний эмоций и получающей таковые в полном объеме. Сильно грустить, безудержно смеяться, радоваться, любить, ненавидеть, злиться, хотеть и получать желаемое, требовать, поклоняться, плакать и созерцать. Всем этим жена моя владела мастерски, как подлинная экзальтированная особа. И не только владела, но и виртуозно пользовалась этим умением в своих личных целях.

Ее взрослые фотографии мало чем отличались от детских снимков, за исключением даты проявления. Печальный, задумчивый взгляд или почти блаженная полуулыбка мечтательной женщины с фото стали фирменным брендом, а все остальное забраковывалось как неудачное изображение и выкидывалось в утиль, ведь лучше неудавшегося снимка может быть только его отсутствие. А что касается расспросов друзей и родственников, в разговорах с коими я черпал иной материал, то они говорили разное. Высказывания были противоречивы и туманны, словно показания свидетелей на суде; не хватало лишь присяжных заседателей, роль которых я мог бы взять на себя, но ввиду некой заинтересованности не смог обеспечить чистоту суждений. А суть показаний сводилась к тому, что жена моя – женщина особенная, но добрая и не злопамятная. Еще я увидел, что ребенок постепенно превращался в прекрасную женщину, сохраняя печальные состояния, а где-то даже развивая их, словно по спирали, и доводя до совершенства. В итоге возникли страхи, или фобии, составляющие трудности в простой жизни.

Здесь мои изыскания обрываются по неизвестной причине, которая, я допускаю, могла быть просто частью эмоционального спада внутри меня. Накопленная же мной информация в конечном итоге легла на полку, ознаменовав очередной этап семейного развития.

Когда уазик остановился, полицейские быстро покинули салон, а один молодой сержант подошел к задней дверце и открыл ее. Теперь он смотрел прямо на меня, приглашая к выходу, и я не мешкая вылез из автомобиля.

– Отойти в сторону! Следующий! – отработанным тембром голоса а-ля командир парень незаметно для себя перешел на фальцет, но Толик спал, закинув голову на спинку сиденья. Как истинный бомж, он засыпал в любом положении, идеально выбирая позиции для сна. Его тросточка аккуратно лежала рядом, рукояткой на сиденье. – Не понял?! – сержант резко наклонился в салон и, схватив спящего за одежду, дернул его наружу.

Толик вывалился, просыпаясь от забытья и ловя равновесие уже на асфальте с помощью трости. Когда он успел ее подхватить, я даже не заметил. Сейчас он был похож на Рутгера Хауэра из фильма «Ярость», герой которого был слепцом, двигающимся по жизни с тростью, внутри которой был спрятан самурайский меч. Все враги, встречающиеся на его пути, разрубались на куски ловкими движениями. Затем меч прятался в трости, как в ножнах, и путь продолжался. Посмотрим, что Толик припас для правоохранителей. Он вяло качался, удерживаясь на одном месте только лишь силой воли. Да, резни в участке сегодня ночью явно не будет.

– Ты что, невменяемый? – Полицейский был чересчур возбужден, готов был гнать Толика взашей и обозвал нас тормозками, добавив для связки несколько крепких слов, но тут появился офицер и приструнил сержанта:

– Что там у нас, алкоголики? На фиг они нам нужны, Николай?

– Так они это, буянили…

– Буянили… Нашел же слово… Вон один, смотри, инвалид вроде… А этот… – офицер мельком посмотрел на меня, – просто пьяный добропорядочный гражданин. По крайней мере похож… Ладно, давай их в дежурку, будем оформлять…

Оформлять. Значит, буду ночевать в камере. Может, высплюсь наконец сегодня, пусть и под утро.

– Давайте, шевелитесь, товарищи мазолики…

И мы пошли к зданию под конвоем горластого сержанта.

– Фамилия…

Я назвал.

– Где проживаете? Работаете?

Я отвечал на вопросы, сидя на дежурном стуле в обшарпанной комнате, оказавшейся проходной. Мимо бесконечно ходили полицейские, бренча оружием и наручниками. Был слышен гул разговоров, шагов, далеких телефонных звонков. В ночном пространстве все это было тревожно и почти иррационально, если учесть, что наступала суровая пора отрезвления. Именно в такие минуты психически неустойчивый, больной организм наиболее чувствителен к происходящему вокруг.

Лейтенант склонился над листом бумаги, и выводил правой рукой мои данные, причину задержания, что-то еще из показаний, и при этом постоянно отвлекался на входящих, перекидывался фразами общего содержания, передавал какие-то бумаги, шутил, и один раз даже чихнул.

– Будьте здоровы…

Он вытер лицо тыльной стороной левой руки и пристально посмотрел на меня первый раз за все это время, что я сидел рядом. Мне показалось, что у него красные белки глаз. Так бывает от усталости, когда по ночам часто работаешь, не спишь, водку пьешь.

– Спасибо… Что, нарушаете покой граждан? Непорядок… Тут вот в показаниях: «…выпивали с асоциальными элементами, матерились, устроили дебош». Правильно? – Он пытливо вглядывался в мое лицо. Это было похоже на психологический прием. Возможно, он был «хорошим полицейским» и гнул свою линию, намереваясь просто добиться нужного результата и заняться другим делом, более важным.

– Вам поспать надо… – Надо было раскачать этого толстяка, нажать на его болевые точки.

– Что? Поспать? – Видно было, что он интенсивно соображает насчет «поспать», хотя я думаю, что это слово ему было хорошо известно, просто офицер долго рефлексировал, развивая идею в более глобальной перспективе. – Поспать надо… Так, определяю вас в камеру до полного отрезвления. То есть до утра. В личный двухместный номер. Туалет в конце коридора. – Он шутил с серьезным лицом, так сказать по-ханжески, как это принято в силовых структурах и, почему-то, у врачей. Обычно юмор такого рода рождается вопреки движению времени, когда все летит к черту, судьба падает в пропасть или, на худой конец, ты просто знаешь, как устроен мир.

Офицер был хорош в исполнении своих обязанностей; да, пожалуй, он мог служить образцом в исполнении рутинной работы дежурной службы. Словно в подтверждение моих предположений, он протянул мне лист бумаги, испещренный мелким почерком, и спокойно произнес:

– Прочитайте и распишитесь. А еще сдайте вещи из карманов на хранение. Документы, деньги, ключи…

– Ремень?

– Ремень не надо…

Лейтенант поставил на стол небольшую картонную коробку для вещей.

В проеме двери появился полицейский с погонами капитана. Быстро оглядев кабинет, он обратился к лейтенанту:

– Игорь, выйди на минутку, надо вопрос один решить…

Игорь кивнул и, быстро поднявшись, направился к двери, где вспомнил о моем существовании и бросил на ходу фразу:

– Сидите пока здесь, я сейчас вернусь…

После чего исчез из комнаты, оставив меня одного.

Еще речь шла о детской травме. Дескать, во время родов могло произойти событие, повлиявшее на течение всей следующей за этим жизни. Тема подобного рода часто используется в художественных фильмах для подчеркивания драматургии сюжета, где герой глубоко переживает произошедшее когда-то, борется с последствиями и в конце концов побеждает. Но это жизнеутверждающий ход драмы. Иной вариант, более жуткий, связанный с иррациональным, потусторонним миром, где все движется по смутным законам и имеет другой конец истории, рассматривается реже, потому что в жизни подобное едва уловимо и покрыто тайной. Все эти фантазии Хичкока или Карпентера, доведенные до виртуозности странными сюжетными ходами, темными личностями и тихой безысходностью, кажутся детскими сказками на фоне реальных садистов и мучителей, заставляющих своими делами содрогаться мир.

Когда жена рожала сына в районной больнице, был час ночи. Я нервно ходил взад-вперед по небольшому помещению, расположенному на первом этаже. Роды происходили прямо надо мной, за перекрытием потолка, и все звуки я воспринимал в той или иной степени отчетливо, хотя и несколько глухо. Кричала моя жена, но я слышал крик еще одного человека. Как потом оказалось, этим человеком была престарелая акушерка, ведущая ночной прием. По рассказам жены, старушка била ее и громко кричала грубые слова. Кроме этого она запретила брать ребенка на руки до утра, положив его на соседнюю кроватку, пригрозила скрюченным пальцем и ушла в сестринскую. Наутро инцидент стал известен врачам, жену пожурили, а малыша можно было наконец прижать к груди.

Спустя годы в разговоре с одной женщиной я вспомнил эпизод драки со старой акушеркой и был совершенно уверен, что зачинщицей была именно моя жена. Она могла находиться в состоянии родового аффекта, не понимала, что делала, и все такое, но женщина вдруг неожиданно поддержала тему:

– Во время родов эта акушерка больно ударила меня по ноге.

Вот это да. Значит, здесь не все так просто. Дальше я узнал, что в молодости эта акушерка зарезала своего мужа и, отсидев несколько лет, вернулась в родной город.

– За что она его убила?

– А кто знает… Говорят, пьяница был. А может, вместе пили, а затем что-то не поделили. Кто говорит, что из ревности. Дело было темное, несмотря на то что город маленький. Их же в комнате двое было.

Женщина, убившая своего мужа, – это звучит зловеще. Такое происходит не часто и вполне может трактоваться в пользу женщины как жертвы насилия. Но вот следующие поступки этой акушерки, о которых поведала мне собеседница, наводят на мысль, что ее внутренние состояния вполне могли стать порождением «темных сил». Так сказала бы моя жена, являющаяся, между прочим, прямой свидетельницей немотивированной жестокости престарелой повитухи.

Вернувшись из мест заключения, вдова долгое время работала в отделении акушерства и гинекологии. Делала свою работу плохо, нанося вред младенцам, о чем говорят многочисленные вывихи, получаемые новорожденными. Повреждения могли наносить прямой вред будущей жизни младенца. Эта страшная женщина вредила и унижала рожениц, находящихся в беззащитном состоянии, банальным рукоприкладством и грубыми родами. Что она делала, мстила миру? Вот тогда мотивы давнего убийства вполне могли бы иметь другие, скрытые механизмы, как ни ужасно это звучит. Получается, что плохо управляемая женщина невротического типа прожила жизнь в небольшом городке и умерла от старости, прилично нагадив в этом мире полной безнаказанностью своих поступков. Интересно, что она сказала там своему мужу. Если они, конечно, встретились.

Теперь я вспоминаю давешнюю ночную драку с чувством облегчения, ведь выпустив злобу на жене, старая акушерка не смогла навредить моему крохотному сыну, родившемуся на свет.

Людей сейчас сложно чем-либо удивить. В мире бесконечной информации потоки мыслимого и немыслимого переплелись самым тесным образом. Зло перестало быть страшным, а мелкие гадости вдруг превратились в беспечные шутки. Человек перестал отвечать на многие вопросы, считая личный комфорт главным критерием существования.

У меня есть повод побрюзжать, и я искренне пользуюсь таким правом, даже не желая его отстаивать. Мир устроен не так сложно, чтобы вписывать свое исключительное имя в анналы истории, и если тебе не нравится современное мироустройство, то не надо посылать его ко всем чертям. Это будет портить твой характер независимо от того, прав ты в своей борьбе или ты просто неудачник, наказывающий мир за свою никчемность. Я бы не сказал, что, пока я бродил по лесам и ночевал на лавочках, на меня снизошло некое понимание и открылись реалии нового сознания, но я познал печаль и тишину одиночества. Я был под стать Робинзону Крузо, очутившемуся на необитаемом острове. Но, несмотря на тяготы каждодневного существования, жизнь продолжала идти день за днем. Кустарный быт создавал иллюзию хозяйствования, утерянные эмоции становились легендой, а случайные гости оригинальничали каждый на свой манер. Когда же люди с фрегата «Надежда» вступили на остров и обнаружили меня, сердце мое сжалось, и я замер в ожидании. Оказавшись в шлюпке, я возликовал, на корабле плакал, а когда сошел на берег в небольшом порту, то растерялся и задумался. Слишком шумным и меркантильным стал мир. Возможно, что он был таким и раньше, но я этого тогда не замечал. Теперь же обнажились все противоречия; грубость и непонимание, усталость и страх, черное и белое приобрели свой явный контраст, лишая общую картину исходных красок.

В кабинете дежурной части я сидел на стуле, прислонившись затылком к стенке. В этой позе хорошо приходит сон, особенно на пике усталости, когда силы истекают, а скоро надо вставать и идти. Быстрый сон сейчас бы не помешал, тем более что движение в дежурной части прекратилось и наступило полное затишье. Как если бы все полицейские собрались, сели в казенные автомобили и уехали. А кто не поместился в транспорт, тот ушел пешком. Все убыли на опасное задание – ловить матерого преступника, отсиживающегося в воровской «малине», на самом краю Балтрайона.

Я поднял голову и огляделся. Кабинет кишел старыми кондовыми вещами, включая настольную лампу черного цвета, видавший виды дырокол, потрепанные папки, ютящиеся на полках открытого шкафа эпохи социализма. В углу стоял огромный сейф, а на нем виднелись графин с питьевой водой и пара стеклянных стаканов. При виде воды я ожил, поднялся, обошел стол и остановился прямо напротив двери сейфа. Вид воды только усиливал жажду, накопившуюся за все последнее время. Тогда я взял графин, налил полный стакан воды, поставил графин на место и выпил воду без остатка. Затем налил еще один стакан и осушил его.

Что я здесь делаю? Надо выбираться из этого кабинета, из здания, идти прочь, не оглядываясь, и покинуть весь этот город навсегда. Гонимый такой мыслью, я вышел из помещения в коридор. Коридор был длинный и заканчивался застекленной комнатой дежурного. Эта комната располагалась напротив входа в здание. Все, что мне оставалось, – это собраться с силами и сделать первые шаги. Я шел мимо кабинетов, находившихся по обе стороны коридора. Некоторые двери были отворены настежь, внутри горел свет, напоминая о присутствии хозяев. На закрытых дверях виднелись таблички с номерами кабинетов. Цифры постепенно убывали, и когда я подошел к дверям под номером один, то увидел массив входной железной двери, отворенной настежь. Необходимо было перманентно двигаться, иначе потеря темпа грозила остановкой, сомнением и возможной неудачей. Говорить о судьбоносности не приходилось, ведь это был не побег из Шоушенка, а исправление досадной оплошности, начавшейся почти сутки назад как акт альтруизма. С этой чистой мыслью я пошел мимо поста дежурного. За стеклом я увидел двух полицейских, сидящих в дальнем углу помещения. Они о чем-то увлеченно говорили. На переднем плане вырисовывался пульт для приема звонков граждан. Я словно проплывал мимо этого пространства, настолько замедлилось время в моем сознании.

Вот я увидел Толика, сидящего на стуле, и в руках у него была неизменная тросточка. Рядом с ним сидели еще два бедолаги, и все они смотрели на меня, движущегося мимо, с некоторым удивлением. Я моргнул Толику в знак скрытой поддержки и переполняющей меня дерзости, сделал крупный шаг и очутился на улице, в плену летней ночи, плавно переходящей в раннее утро. Рядом курил полицейский, «листая» свой смартфон. Вот оно, преимущество современной жизни, где гаджеты захватывают сознание индивида голубоватым свечением экрана. Страж порядка даже отвернулся, неосознанно защищая свою личную жизнь от взгляда постороннего человека. Иначе говоря, он не хотел, чтобы я видел его переписку, которую он вел в своем телефоне. Святой ты человек, пишущий СМС в три часа ночи и дающий мне еще один шанс на свободу. Итак, я сделал несколько окончательных шагов и оказался за углом, на улице, где, наконец, вдохнул полной грудью воздух свободы. Надо было что-то делать дальше.

Моя свобода не имеет шансов на выживание. Ее просто не существует, этой свободы. Та беспризорность, которую я ошибочно принимал за нее, была простым эрзацем. Я беспрестанно страдал, бродя по свету и его окрестностям, желая скорее покончить с этим делом. Покончив, я обрел созерцание, и оно могло бы быть моей новой свободой, но стало кабалой, привязав меня к труду и деньгам. Деньги были несущественные, а значит о богатстве нечего было и думать. Следующим этапом была свадьба, после которой я приобрел кучу обязанностей, неисполнение которых могло нести порицание и шантаж. О свободе речи здесь идти не может вовсе. Дети, работа, жена, теща, огород, собаки, домашний ремонт – все эти факторы не дают остановиться, они аккумулируют движение, заставляя постоянно жертвовать собой во имя лучшего будущего. Жертвенность – это дарение личной свободы? Даря ее по личной воле, человек выступает как носитель свободы, а значит это состояние присуще ему сполна.

Когда я проходил по коридору отдела полиции шаг за шагом, была опасность быть уличенным в оставлении места, и тогда мое водворение в камеру было вполне возможно. Я подозреваю, что лейтенант, увидев подобную мою наглость, просто рассвирепеет и поступит жестко, без всякой пощады. Бывали такие случаи, когда люди, попавшие в отделение полиции, обратно живыми уже не возвращались. Вся надежда – на пресловутый человеческий фактор, который в последнее время все чаще подводит. В смысле, люди становятся черствее. Они ошибочно приписывают свои жизненные неудачи окружающим их людям, а свободу считают чем-то утилитарным, почти ручным. Свобода – как возможность безнаказанно отнять свободу у другого. Заманчивое ощущение власти.

Поэтому я так радовался, оказавшись на пустой утренней улице, когда рассвет только-только проклевывался сквозь мрак ночи голубоватым светом. Человек так устроен, что тоска по свободе в нем присутствует непрерывно. Эта несбыточная мечта далека и болезненно навязчива, как печаль по утраченному раю. Как только свобода настигает нас, мы отталкиваем ее, считаем подвохом, боимся, что она не самая лучшая, и ускользаем в привычную и удобную зависимость от яви.

Из всех дел, доступных на данный момент, самым лучшим и эффективным было бы движение от точки А, где был расположен отдел полиции, до точки Б, где была припаркована моя машина. Оставаться на месте было опасно по той простой причине, что если полный лейтенант увидит меня, то моя свобода закончится, так и не успев толком начаться.