Читать книгу "На высоте десять тысяч метров"

– Здравствуйте! – Римас громко поздоровался с поварихой, а она демонстративно отвернулась, спрятав свое истинное лицо, полное тихого презрения к нам, которое и обожгло сердце воспитанного литовца. – Посмотри, она отвернулась от нас…

– Я же тебе говорил тогда…

Мы дружно рассмеялись, но сделали это негромко, чтобы не обидеть эту взрослую женщину.

Вода в море теплела день ото дня, пляж днем заполнялся отдыхающими, люди лениво лежали на песке, грея тело, вальяжно стояли у кромки моря, уперев руки в пояс, не спеша шли в воде, желая достигнуть глубины для безмятежного купания. Вся обстановка располагала к неутомимой лени пляжного отдыха.

Мир мой вновь сузился до неимоверной свободы, позволив опять ходить босиком, напиваться вина, мечтать и работать на постройке дома. Именно стройка сдерживала меня от опрометчивых поступков, наделяя забытым чувством долга.

Вновь я видел вокруг себя странных людей, появившихся практически из ниоткуда. Они просто материализовались на просторах дачного поселка с неопределенной целью. Например, негр-цыган, который в юности занимался боксом. Или оперный певец, служивший срочную службу в спецназе. Еще был ветеран первой чеченской кампании, мечтавший опубликовать свои военные записки. Бизнесмен-сибарит, вечно катающийся по поселку на машине в пьяном виде. Алкаш-добряк, живущий в хибаре почти у самой кромки моря. Дядя Федор, бородатый бездомный, скрытный мужик небольшого роста. Белорус, получивший травму на подпольных боях без правил в городе Могилеве. Бригада молодых литовских строителей, очень любящих русскую водку. Мы с Римасом вполне законно могли оказаться в списке подобных личностей, бесспорно заметных на фоне размеренной жизни дачной глубинки. Ведь подобный список создал я сам, выделив названых людей по степени знакомства с каждым из них, и сделал это спустя много лет по памяти, сидя в комнате на стуле за экраном переносного компьютера. Одни из названных персонажей были откровенными аферистами, иные пытались трудиться, а третьи персонажи просто жили день за днем, повинуясь движению солнца на небосводе.

Никаких мыслей о будущем у меня не возникало, ведь что я мог предложить этой жизни? Загнав себя в тупик, я думал о том, что рано или поздно все это должно было разрешиться с неимоверной быстротой. Я утрачивал связи с привычным миром друзей и школьных товарищей. Я забыл тепло женщин, их ласку и доброту. По сути, мое внутреннее состояние было очень плохим и все усугублялось год за годом, а вернее день за днем. Появление странных людей в таком количестве явно сигнализировало мне об этом. Иногда мне казалось, что все происходящее вокруг есть продукт долгой галлюцинации, тяжелого сна, где персонажи подбираются сознанием именно на основе своего легкого дефекта, общей непохожести. Неизменным оставался лишь я, путешествуя по лабиринту садовых улочек без клубка нити в своих руках.

Поэтому роль литовца по имени Римас на данном этапе моего существования была бесценна. Он тянул меня за собой, руководствуясь элементарным чувством самосохранения, где работа занимала центральное место, потому что давала заработок. На деньги покупались еда, сигареты, водка. Алкоголь был его второй страстью, и пил он самозабвенно, без оглядок на сантименты, позволяя себе лишнее и даже не сомневаясь в этом.

Номинально этот человек имел квартиру в центре города Каунаса, но Литва была далеко, а здесь он довольствовался малым, если не сказать крохами.

Худощавый, всегда остриженный наголо, Римас был аскетом с головы до пят, и в этом мы походили друг на друга. Он не стал мне наставником, так как был слишком прост, не блистал эрудицией и был пуглив по природе, что не мешало ему очаровывать продавщиц в винно-водочных отделах любых магазинов. Такая наглость приносила свои плоды, а что еще требовалось в столь странное время?

Когда начались полуфиналы чемпионата мира по футболу, интенсивность пития вина повысилась. Мы пили за каждую победу, заливали горечь поражения, комментировали с пристрастием действия игроков на поле и журили арбитров последними словами. Заминка с шифером, которым необходимо было покрыть крышу, дала послабления, и мы не преминули ими воспользоваться. Летом всегда пьется легко. Оставаясь на пляже, можно было напиться и протрезветь несколько раз. Вот мы и сидели с Римасом возле самой кромки моря в один из солнечных летних дней, забив на работу, когда пролетающая мимо пчела укусила меня за горло. Обычно такие укусы проходят незаметно, но в этот раз внезапное удушье сковало мое горло. Дыхание затруднилось максимально, и мне надо было приложить большие усилия, чтобы вдохнуть воздух, но сначала необходимо было выдохнуть. На минуту я замер, наклонившись вперед и опершись двумя руками мокрый песок. Вода была в полуметре, но я не мог до нее дотянуться. Вода могла помочь справиться с отеком. Я задыхался и поэтому лихорадочно толкал горлом воздух, надеясь запустить легкие для скорейшего возобновления дыхания. И когда это удалось сделать, жидкость из желудка вырвалась наружу через горло. Меня рвало, и я мычал, помогая нутру очиститься. Следующее, что я сделал, – это заполз в воду и погрузился в нее лицом. Проснулся Римас:

– Что с тобой? Не пора ли нам выпить?

– Наливай, – только и смог выговорить я, ощущая на себе животворное воздействие морской воды. Через час я был жив как никогда и пьянел от вина под палящими лучами балтийского солнца.

Эпизод с укусом пчелы в шею был незабываем в своей потуге остаться в живых, где острая аллергическая реакция сыграла со мной злую шутку, которую я определил как «чуть не умер». Хотя умереть я мог и раньше, и много позже, иногда просто продумывая возможное, предпочитая настоящее как критерий проживания день за днем.

Бездомный человек владеет фатализмом как оружием, способным влиять на себя, полностью абстрагируясь от внешнего мира. Мир как неизбежное начало является местом добычи того, что имеет пользу. Это продукты и вещи. Мир как созерцание помогает отрешиться от трудной действительности. Это неспешность и сон. А вот жизнь – такая штука, что если смотреть на нее через призму классической диалектики, то несправедливость вполне может быть частью судьбы. Тогда жизнь и смерть принимаются как возможные варианты, где любое предпочтение может быть определено комбинацией игральных костей, брошенных на обеденный стол или на любую ровную поверхность.

Я приоткрыл глаза и увидел синее небо, проступающее сквозь зеленую листву деревьев. Крохотные капли дождя падали на мое лицо. Я лежал в траве на спине, и тело ныло от далекой тупой боли. А вот голова гудела по-настоящему, не давая сосредоточиться даже на досадных мелочах, например на ползущем по щеке насекомом. Ладно бы это был трудяга-муравей, а если это кузнечик или паук? Я тряхнул головой, пытаясь скинуть его в траву, и это помогло. Что я здесь делаю? Почему я лежу в лесу в глубокой траве и мне больно? Вот незадача, что мысленные вопросы мои висели в воздухе, тело не слушалось, а тишь вокруг не несла надежды на то, что меня обнаружат в ближайшее время. Тогда я прикрыл глаза на секунду для большей концентрации, ведь надо же найти ответы на эти гребаные вопросы, так внезапно появляющиеся один за другим. Пока я констатирую лишь, что избит и брошен в лесу, где скоро будет вечереть, а затем наступит ночь. Скорее всего, телефона и кошелька в карманах нет. Есть только усталость. Она стала одолевать, и я погрузился в дремоту.

Наконец хозяин привез шифер для крыши дома. Если трезво оценивать результаты нашей работы, то к дому могло бы быть много претензий. Мы обманулись с размерами межэтажных брусьев, на которых должен был держаться пол верхнего этажа. Удивителен был процесс создания конструкции крыши, на которую, собственно, и должен был лечь шифер. Крепость ее вызывала сомнение, и мне казалось, что сильный морской ветер просто сорвет ее в один прекрасный момент. Но хозяину все нравилось, он был человеком без особых претензий к жизни. Одной из причин такой лояльности была наша низкая себестоимость. Нанимая строителей-дилетантов, он понимал, что качество может хромать и даже больше – дом просто может рухнуть в один прекрасный момент. Здесь я преувеличил сцену, придав ей излишний трагизм, но мои переживания основывались на честности, какой бы нелепой она ни была. Хозяина больше беспокоило наше теперешнее состояние, ведь как бы мы ни крепились, алкоголь крепко овладел нами.

Римас имел тяжелую привычку подниматься рано утром и уходить на поиски спиртного. Ему необходимо было снять абстинентный синдром обязательно, без всяких других вариантов. Здесь он был законченным алкоголиком, имеющим, впрочем, слабые проблески совести. А совесть через здоровые отделы мозга боролась с темной стороной серого вещества, где сосредотачивались пороки и тайные желания, влияющие на индивида. Так, например, если Римас хотел закурить, то он останавливался на улице и стрелял сигарету у всех проходящих людей подряд, пока не получал искомое; закуривал, тогда шел дальше. Это было классическое влияние темной стороны мозга. Но хозяин дома поступил умно, не акцентировав суть разговора на резкой критике нашего состояния, а просто попросил не пить и помочь постелить крышу.

– Скоро дожди… – уточнил он, пожал нам руки и уехал.

Римас задумался, налил вина, и мы выпили. Вот-вот должен был начаться финальный матч чемпионата между командами Германии и Бразилии, поэтому литовец пошел в магазин за вином «Гагарин», а я стал собирать на стол нехитрую снедь.

Матч прошел в обоюдных атаках, где немецкие футболисты бились как львы, но Роналдо похоронил их старания, забив два безответных мяча во втором тайме. Литовец радовался, словно ребенок. Я грустил вместе с немцами. Это не помешало нам допить вино и лечь спать, констатировав перед сном, что чемпионат мира по футболу в Японии закончился.

На следующее утро Римас никуда не пошел. Его совесть взяла верх и крепко держала осаду до тех пор, пока похмелье не прошло само по себе или не затаилось на время. С хмурыми лицами наша маленькая бригада готовилась к высотным работам по настилу шифера на балки крыши. Приехал хозяин, и мы втроем стали трудиться. Безусловно, такой кровельный материал, как шифер, прост в эксплуатации, а стелить его оказалось несложно. Хозяин сам вбивал гвозди с резиновыми уплотнителями, орудуя молотком с пугающей амплитудой удара, когда казалось, что лист вот-вот лопнет от натуги. Труд всегда приносит облегчение и тихую радость созидания душе, вне зависимости от результата. Здесь же сам хозяин радовался новой крыше и даже дал нам немного денег, чтобы мы попили пива, обмыв новый облик дачного дома. Это был именно дачный дом, и в этом можно было не сомневаться.

Взяв в магазине пива, следуя напутствующей просьбе хозяина, мы не забыли прихватить бутылку вина, а затем вышли на берег моря, чтобы встретить закат. На Балтике заход солнца всегда прекрасен, ведь звезда погружается в воду, освещая мир ярким оранжевым цветом или темным, почти кровавым пурпуром последних лучей, исчезающих в море, и только алые облака снуют по небу, не вправе следовать за светилом так же быстро, как это делает оно само. В последние мгновения, когда солнце соприкасается с морем на линии горизонта, становится видно, как быстротечно время. Секунда следует за секундой, и диск света погружается в воду все глубже и глубже. И вот последняя точка яркого круга сливается с точкой воды, после чего вверх взлетает прощальный яркий всполох, и закат становится частью истории, повторяющейся день за днем миллионы лет. Похвальное терпение.

Мое же терпение не было столь долгим. Если солнце имеет в бесконечном пространстве свое определенное место, не говоря уже о подработке на восходах и закатах, то есть участии в земном шоу, пользующемся большой популярностью у местного обывателя, то моя жизнь была полна туманной неопределенности. Все действия и поступки не приносили мне утешения, я не хотел мириться с действительностью, но терпение было все же на исходе. Если руководствоваться строфой из Экклезиаста о том, что «все проходит, и это пройдет», то так все, может, и будет, здесь не о чем было спорить, но трудно применить подобное к себе.

В холодные осенние вечера, когда я бродил по лесу, не имея возможности уснуть в теплом доме, разные мысли роились в моей голове. Одной из них была мысль о смерти. Переход в другое состояние мог стать спасением, но это был путь в забвение. Полное слияние с природой не фактор примирения с самим собой. Секундная слабость, сожаление, желание спастись, исправить – все это представляет собой цепочку взаимоисключающих внутренних реакций, направленных самоубийце постфактум, когда табурет уже выбит из-под ног. Само явление не пугало меня, так как одиночество не предполагало ответственности перед близкими, ведь их попросту не было. Мамы не стало на этой земле. Отец жил своей жизнью, и связь с ним была потеряна давно. А вот страх перед жизнью становился почти осязаем, мной владело бессилие, и ночью это низкое состояние становилось сильнее обычного. Ночные рефлексии были чистым экзистенциализмом, где страх жизни неутомимо боролся со страхом смерти, и второе было проще и понятнее, а значит ближе. Подобные переживания опускали дух на самое дно. Тогда я, опустошенный, валился на землю прямо так, посреди сумрачного леса, надеясь согреться и уснуть, закутавшись в худой плед.

Я вновь открыл глаза и увидел стебли травы, расположенные в самой непосредственной близости. Это был мир насекомых, скрытый от нашего взора уровнем расположения растительности в районе наших ботинок. Теперь я различаю каждую былинку, потому что моя голова лежит на земле. И я сам целиком распластался в вульгарной позе, безалаберный и неподвижный, и если со стороны кажется, что я пытаюсь слиться с природой, то это истинно лишь отчасти. Я не понимал, сколько времени здесь нахожусь, и общая канва событий, случившихся со мной в этом лесном массиве, была покрыта тайной. О скорой смерти думать было смешно – мне стоит лишь подняться, и тогда я накажу негодяев стройной последовательностью своих поступков. А вот что я скажу своей жене? Стоп, у меня есть жена? После времени скитаний я обрел женщину, и она родила мне двух детей, сына и дочку. Все это я вспомнил достаточно быстро, а когда приподнял голову, услышав деликатный кашель, то увидел жену, сидящую на стволе поваленного дерева в пяти метрах от меня.

Естественно, я напряг мышцы, желая скорее подняться, но тело было непослушно, лишь тупая боль вновь проснулась от неудачных движений.

– Помоги мне… – я обратился к ней, как это делал сотни раз, и даже выдержал паузу, зная, что эта женщина всегда была глуха к моим просьбам, но ее реакция меня удивила больше, чем я ожидал: она смотрела на меня открытым взором без тени беспокойства. Тогда я предположил, что это галлюцинация и все происходящее видится мне вследствие частичной потери сознания, а значит травма серьезна.

В антураже природной естественности леса облик близкой женщины выглядел удивительно добрым, такой она не представлялась давно, быть может несколько лет, эксплуатируя в быту образ недовольной дамы.

Сейчас же ее лицо светилось влюбленной жертвенностью с блуждающей полуулыбкой на свежем лице. Мне захотелось с ней говорить, и я сел, обняв руками колени ног. Такая удачная возможность высказать ей все, о чем я думаю, что снедает меня долгое время нашей совместной жизни, все препоны и претензии произнести разом и разоблачить призрачность существования здесь, на природе, в тени высоких деревьев – такого я не мог пропустить. Но когда я приготовился открыть рот, я понял, что уже говорю и она слушает меня. Я говорил о любви. Об этом самом неоднозначном чувстве, далеком и незнакомом, скорее непознанном, существующем на задворках, в глубине души. Ведь если есть душа, то, значит, есть и чувства. Эта фраза получилась у меня почти безукоризненно, я бы сказал и больше, но дальше в моих речах все пошло не так. Разговор о любви почти всегда приводит к обвинениям, где каждый считает себя истинным обладателем чувства, и тогда любовь становится предметом манипуляции. И с этим чувством происходит всякая ерунда, вплоть до убийства, например на почве ревности. Болезненная любовь, любовь по принуждению, рабская любовь и, конечно, любовный треугольник, безотчетные действия, ведущие к явным последствиям. Я думал, ты научишь меня любви, а ты смотришь печальным взором на дорогу – не едет ли по ней принц на белом коне. Нет его, зарезали разбойники в глухом лесу, да по чистой случайности, иначе бы он был у твоих ворот и громко стучал, просясь на ночлег.

Эх, как жаль, как жаль, а мне так захотелось встать и пойти, потому что я устал лежать на этой сырой земле, в колючей траве, полной различных насекомых. Образ жены исчез так же неожиданно, как появился, и он был по-своему прекрасен, вот только я не уловил момента ее волшебного испарения, когда материальный образ бледнеет, постепенно становится прозрачным, а затем…

Я так и не рассказал про любовь, а следом и вовсе потерял сознание.

Вновь появилась перед глазами картинка мира в виде стебельков и толстых былинок, по которым лазили беспардонные букашки. Одна из них смотрела мне прямо в глаза, не мигая, и ее прозрачные крылышки едва заметно дрожали. Это значит, я пришел в сознание. Поэтому, не тратя времени на раскачку, я потянул тело вверх и, приподнявшись, сел, уперев руки в землю. На всякий случай посмотрел вокруг – вдруг жена бродит рядом, собирая цветы для полевого букета, или сидит напротив, ожидая меня. Но жены не было, а на коряге сидел лохматый человек, в котором я узнал бомжа Евгения. Он смотрел на меня или, скорее, сквозь меня – так можно было трактовать неподвижный взгляд его карих глаз. Это был взгляд удава или буддийского монаха, погрязшего в медитации.

– Ты настоящий? Или вновь мираж?

Евгений шевельнулся и сорвал травинку у своих ног, невольно доказав мне свою материальность. Ее-то как раз мне и не хватало. А еще мне не помешал бы врач. Вся надежда теперь была вот на этого товарища – ведь не думает же он, что я нашел этот заросший сорняками участок леса, чтобы поспать часок-другой. Но Женя все понимает без лишних слов. Привстав, он протягивает мне руку, я крепко хватаю ее, и почти сразу нагружаю тело на эту новую опору, и чувствую, как Евгений тянет меня вверх, помогая подняться.

Я ощущаю, как его кисть сжимает мое левое предплечье, именно так он удерживает меня вертикально, пока я ориентируюсь в пространстве. Я похож на космонавта, которого пару минут назад достали из капсулы спускаемого аппарата. Вот они, кардинальные проблемы гравитации.

От нового друга исходил классический запах немытого тела и грязного белья, а еще я улавливал тонкий аромат дешевого бухла, которым он накачивался, пожалуй, каждый день, слегка размывая реальность.

– Выпить есть? – Кто-то внутри меня быстро принял решение, меньше пострадав накануне, и это мог быть только мой собственный мозг, что было неплохо. Желание выпить всегда авантюрно по своей сути и относится к желаниям темного толка. Сейчас это могло помочь обрести реальность.

Первичный осмотр дал такие результаты. Я был жив, но на лице имелся кровяной подтек, гематома в районе левого глаза, болели верхние ребра. Телефон, кошелек и ключи от машины отсутствовали в карманах, а значит были вытащены ушлыми алкоголиками в момент потери мной сознания.

Женя, казавшийся полностью отрешенным от мира, вдруг ответил мне вполне определенно – достал из-за пазухи поллитровую бутылку водки, отвинтил крышку и протянул мне, сказав кратко, но емко:

– Вот, изволь…

Свою бездомную жизнь я оборвал так же внезапно, как и начал. Но это были не рывок личной воли, прозрение или волшебный акт одиозного мага, коего я никогда в глаза не видывал. Все оказалось сложнее и одновременно банальнее. Просто приехал на машине друг Виталий и крикнул мне, сидящему на крыше дачного домика – того, который мы с Римасом строили:

– Поехали! Ты готов?

– Готов… – сказал я, слез с крыши, взял пакет с личными вещами и забрался в двухдверный фольксваген-гольф.

Затем я сидел несколько дней в небольшом домике, находящемся на территории церкви, разглядывая плохо зашпаклеванный потолок, находясь в полной тишине и недоумении. Сидеть было мне не привыкать. Еще совсем недавно я засыпал в микроавтобусе друга, который запускал меня в гараж, закрывал его и открывал утром, чтобы выпустить меня наружу. Эта хитрая комбинация продолжалась несколько месяцев, но сейчас смутно вырисовывалась иная картина. Я мог вернуться к нормальной жизни и хотел, но не знал, что делать. Во мне, как ни банально это звучит, продолжал жить человек, желающий нормальной жизни. Если бы у моей персоны брали интервью, то, презрев условности, можно было бы наплести о судьбе и предназначении, о великой роли настоящих людей, которые живут среди нас, и о той бесконечной благодарности, которую не в силах передать словами. Я просто не подкачал, как говорят в суровых мужских коллективах, не сорвался, не убежал в привычное состояние, которое манило бесконечной и страшной свободой. Затем меня закодировали от пьянства. Этот акт был очень популярен в среде русских мужиков и похож на некую игру, где нарушение правил может служить знаком доблести и брутальной независимости в пацанских кругах.

Еще через некоторое время я стал работать, получил первую зарплату. Как в фильме «Весна на Заречной улице». Во всем этом была прямая заслуга друзей, которые проявили готовность и истовое соучастие. Возможно, это редкое качество, несущее на себе печать человеческой спонтанности. Теперь я был как зомби в смысле монотонности жизненных циклов или как раб, тоскующий по утраченной родине. Римаса я почти не видел, зато часто встречал на улицах городка бывших товарищей-алкоголиков, стреляющих у меня различные символические суммы на дежурный стакан водки. Только Еле я давал денег больше, по старой школьной дружбе. Он пожелтел от болезни, не пил, боясь смерти, и говорил мне с горечью:

– Я тебе уже столько денег должен, что до смерти не рассчитаюсь.

Так однажды эти его слова стали пророческими, и смерть забрала его должником. Вообще, жизни этих странных людей стали сгорать так быстро, что они сами не успевали отслеживать порядок очереди, всё еще надеясь на исключение. Эпоха великих алкоголиков заканчивалась, и их места занимали фигуры маленького, местечкового масштаба, превратившихся в горстку безвестных выпивох.

Печать прежней жизни коснулась моего чела и въелась в душу настолько, что еще долгое время спустя последние бомжи подходили ко мне и просили сигарету или денег, безошибочно вычисляя меня в людском потоке, несущемся по улицам города, как своего. Это было трогательно, если учесть, что одевался я уже вполне нормально, хотя привычка носить драные носки имела место – но кто их видел в это прохладное время?

Листья на деревьях меняли цвет и готовились опасть, предвещая холод зимы. Я стал входить в привычный некогда круг друзей и знакомых, испытывая постоянную неуверенность в словах и поступках. Трудился пять дней в неделю, остальное время проводя в одиночестве. Я вновь стал читать книги, закрывшись в квартире друга, оставленной мне на попечение. Каждый вечер я размышлял о прошедшем в моей жизни и всякий раз нарывал новые неприятные факты своей биографии. Эта рефлексия сводила меня с ума, и тогда я шел к морю и ходил по влажному песку, наблюдая ход набегающих вод. Созерцание движения воды успокаивало огонь внутри, очевидные тени прошлого слегка светлели, приобретая иные полутона, – ведь если я не могу изменить прошлого, есть возможность жить настоящим. А что может быть будущим, как не то лишь, что должно произойти в этом мире? Новых изменений я не хотел, эта затея могла быть опасной и не сулила умиротворения. Ретроградство приносило мне почти материальную радость обывателя, где обладание настоящим происходило со страстью закоренелого коллекционера. Все остальное меня просто не интересовало.

А в реальной жизни происходили изменения, напрямую касающиеся жизни простых людей. Исчезли с улиц многочисленные бандиты, наводившие ужас на обывателя своими стрелками и разборками. Кого-то убили, иные чалились в тюрьме, а кто-то бегал от правоохранительных органов по всей матушке-России, как мой друг-спортсмен, обвиненный за вымогательство денег у местных бизнесменов. Массово появились сотовые телефоны как средство межличностной коммуникации. Теперь можно было достать человека где угодно, невзирая на расстояния и времена года. Хотя природе особого дела до подобных новаций не было. Деревья росли как прежде. Конечно, экология ухудшилась, но больше менялся сам человек.

Ускорение жизненного ритма подняло потребности человека, и на первый план вышло увеличение финансовых затрат, то есть требовалось больше денег для существования. Мир становился в прямом смысле материальным, отринув духовные состояния на второй план.

Одним из новых трендов начала двухтысячных годов, всколыхнувших рынок труда, стала профессия депутата. В небольшом курортном городке, где население было от силы тысяч двенадцать, на одно депутатское кресло местного совета было семь кандидатов. Почти как в театральное училище. Они боролись неистово, раздавая обещания и суля деньги, а их серьезные и вдумчивые лица смотрели с рекламных буклетов и листовок с немым укором, смысл которого я бы трактовал так: «Дорогие избиратели, что медлите? Я самый лучший! Вопросы есть?» На встрече с одним из кандидатов я с недоумением слушал, как солидный дядя почти в каждом предложении использовал буквенное сочетание «на». Например, он говорил: «Надо усилить надзор, на…, за органом власти, на… Необходимо, чтобы простые люди, на…» и т. д. По факту он был просто сквернословом, причем стаж имел солидный, но вдруг решил, что пора избавиться от порока, и нашел для этого нехитрый способ, заменив слово «блядь» на сочетание «на». Вышло вполне оригинально, но от перемены слагаемых сумма не очень поменялась, придав ощущению от общения с кандидатом горечь разочарования.

Затем активизировалась борьба за место мэра. Здесь происходили и вовсе удивительные вещи. Приглашались «черные» пиарщики из столицы, лился бесконечный компромат, все больше напоминающий о наличии внутри человека темных сущностей. Например, в избирательный список вписывались несколько человек – однофамильцев главного соперника, тем самым вводя в заблуждение потенциальных избирателей. Участились странные нападения незнакомцев, которые наносили удары тупыми предметами в область головы кандидата, пытаясь выбить его с предвыборной гонки. А затем и вовсе стали убивать их из пистолетов. Во власть рвались люди циничные, амбициозные, не признающие нравственных законов и желающие прилично обогатиться за счет простых сограждан нашей великой страны. И они пришли туда и остались там навечно…

Примерно так мог рассказывать старый человек своему внуку сказку на ночь в недалеком будущем.

– Вот, изволь…

Когда Евгений произнес эту фразу, я не поверил своим ушам. Машинально взяв из его рук бутылку, я поднес горлышко ко рту. В нос ударил резкий запах дешевой самогонки гремучей смесью сивушных масел, что вызвало в горле непроизвольный спазм. Но самогон уже лился внутрь, пробирая нутро до самой глубины, и спазм ослаб, превратившись в гортанный кашель, а затем стало и вовсе хорошо, так как хмель окутал мое тело вполне реальным опьянением, от которого меня сильно качнуло вправо, а затем влево.

Качаясь, я рассматривал нового товарища и думал, что вот искал его и нашел, на свою беду, а он, вполне такой уверенный и вечно пьяный, стоит рядом и воняет на всю ивановскую.

Я поднял бутылку и выпил еще, уже не испытав прежнего отторжения инородной суспензии, которую варила явно не ключница.

– Хороший напиток, сэр… – Я сунул Жене бутылку и присел на корягу, испытав приступ слабости.

Сколько я здесь нахожусь? На улице постоянно светит солнце, а это значит, что день просто еще не закончился. Или я был без сознания некоторое время, включая еще ночь и еще один день? Их может быть сколько угодно, этих дней и ночей. Или я вообще был в коме и только сейчас пришел в себя. Ведь я же бредил женой и даже говорил с ней. А что, если?.. Я осторожно приподнял голову и исподлобья посмотрел на неподвижную фигуру бездомного. Да, он был слишком материален для лесного эльфа, героя выдуманных историй. Оказывается, он смотрел на меня сверху вниз, пристально сверля взглядом.

– Домой хочешь?

«Хочу, – подумал я и кивнул головой. – Да ты пророк. Или волхв? Блаженный, открывающий потаенные тайны бытия». Мне захотелось провалиться сквозь землю или, вернее, очутиться на другой стороне, в поле, пустыне, параллельной реальности, но не здесь, не на этом потерянном месте. Это было похоже на провал во времени, где странные существа вершат свое гнусное дело.

Между тем вокруг становилось темнее, а это могло значить лишь то, что приближалась ночь. Я поднялся и сделал несколько шагов по вытоптанной траве на небольшом пятачке у самой коряги. Тело почти не ныло, наоборот, я был на подъеме, и всё за счет спиртовых соединений, распространившихся по сосудам. Гимнастика длилась недолго, но плодами этой работы стало улучшение мышечного тонуса. Тогда я обратился к Евгению:

– Слушай, выведи меня отсюда, друг…

И Женя пошел вперед, а я за ним, следом.

Вечереет в лесу очень быстро, и причиной тому служат большие раскидистые деревья, своей листвой застилающие небо. Тишина природы нарушалась осторожной ходьбой, когда дикая трава шелестела по нашим ногам и под подошвами ботинок трещали сухие ветки. Спустя несколько минут темнота была полной, но глаза вполне освоились в таком пространстве, и теперь я видел не только сутулую спину Евгения, но и огоньки, мелькающие за стволами деревьев. Это был вечерний город, манящий огнями домов и уличных фонарей. Город был где-то рядом, но мы не приближались к нему, а в какой-то миг огни и вовсе пропали из вида, тогда идущий впереди остановился и повернулся ко мне лицом:

– Будишь пить? Хе-хе-хе…

Бездомный почти беззвучно хихикал, протягивая мне в темноте бутылку, и я взял ее. А что же будет дальше, если вот сейчас я напьюсь до чертиков, и какое будущее у меня наступит сегодня? Все эти вопросы резонно было бы отложить на потом, как в русской сказочной традиции. Что-то типа «утро вечера мудренее».

Водка запускала в глубине меня некие процессы, которые работают по похожей схеме всякий раз, лишь стоит крепко выпить. Типичное раздвоение личности преследует каждого пьющего. Один бьет морду другому, второй поет песни на бис, третий жалуется на жизнь первому встречному. Я начинаю путешествовать, как Одиссей, как Леопольд Блум, как Гиляровский, в конце концов, а что здесь плохого? Да, это беда – быть горьким пьяницей, но сладостная беда, беда, несущая освобождение души, а иначе зачем пить, если не для свободы? Вот и собутыльник стоит рядом, чем не душа-человек, коллега, человек с самого дна, будет о чем поговорить, а пока….