Читать книгу "На высоте десять тысяч метров"

Пытаться быть сильным, одолевая слабость, могло стать его идеей, личным способом покинуть «комнату» воспоминаний и перейти Рубикон, а иначе говоря – сжечь все мосты своих сомнений. Вот бы Прусту научиться быть диктатором.

Неожиданно фотоматериалы нашей поездки в город Багратионовск пригодились для создания домашней работы сына по заданию учителя. Необходимо было сделать презентацию о городе на компьютере в определенном формате, доселе мне не знакомом. Сын вновь забастовал, однако не забывая прибегать в комнату и заглядывать мне через плечо. При этом он давал вполне дельные советы по выбору фотографий. Работа осложнялась тем, что ряд фото необходимо было совмещать с комментариями, и делать это надо было в определенной последовательности. Вот сын с дочкой выглядывают из дверей немецкого дома, являющегося местным краеведческим музеем. Вот они же идут по дорожке храмового комплекса, и падающая тень белокаменного здания разрезает полосой пространство под ногами, соперничая с солнцем. А вот сын стоит на фоне замковых сооружений времен рыцарства, неудачно отреставрированных современными мастерами. Вновь особняком оказался памятник битве 1807 года, ведь фотографий монумента у нас не было, но я выудил фото из интернета. Полученный «продукт» я перекинул на флешку и вручил сыну для показа на уроке.

– Папа, я хочу закачать что-нибудь на свою флешку… – Дочка неслышно прокралась по комнате и теперь стояла рядом, прижавшись к моему плечу. Я взглянул на ее светлое родное личико и увидел шутливую гримасу в виде наморщенного носика.

– Что бы ты хотела, мадемуазель?

– М-м-м, не знаю… Хотя постой… Запиши Ариану Гранде и Сиа…

– Хорошо…. А кто это?

– Папа, ты что, не знаешь? Это певицы…

Оставшуюся часть вечера мы просидели с дочкой рядом, прослушивая музыку и выбирая песни, которые ей понравились, а после этого перенесли все на флешку, которую дочь тут же зажала в кулачке.

Когда дети уснули в своих кроватях, мы оказались с женой на кухне, сидящими друг против друга. Такая очная ставка всегда вселяет надежду, но не приносит тех плодов, которых мы ожидаем.

– Хорошо съездили, да?

– Да, только терпения не хватило.

– Ну, будем вырабатывать. Следующую поездку предлагаю совершить в поселок Янтарный. Там хорошая церковь…

В этот раз наши мысли совпали, и мы решили продолжить традицию путешествий. Следующее путешествие оказалось последним, но в Янтарном мы встретились с самим Иммануилом Кантом, собственной персоной.

Лето моего бродяжничества выдалось удивительно теплым и солнечным временем года. Я пил, вполне овладев временем, дарованным алкоголикам благосклонным греческим богом Бахусом. Течение данной субстанции было личным актом каждого пьющего, и владея ей (субстанцией), алкоголик словно погружался в бесконечный поток, находящийся в трансцендентном пространстве, скрытом от посторонних взглядов. Метафизический смысл этого странного обладания был утаен от самого обладателя затухающим разумом и притупившимися первичными рефлексами самосохранения. Особенно печальна была пьющая женщина, теряющая буквально все за пригоршню пресловутой алкогольной свободы. Уже успев родить, эта женщина начинала растить первенца, но тяга к рюмке притупляла инстинкт материнства и становилась главным лейтмотивом настоящего. Будущее лишало ее упругой кожи, опрятности, хорошего внешнего вида и нарушало работу внутренних органов, особенно мозга, приводя к быстрой деградации и социальному падению на дно жизни. Такая женщина не была посвящена в структуру управления временем, присущую пьющему мужчине, поэтому ее зависимость страшнее и нелепее. Мне всегда было жаль пьющих женщин, тех, которых я знал еще нормальными, веселыми девушками, мечтающими о семье, но пришедших к грустному финалу своей жизни, умерев не старыми, но уже не молодыми, находясь в безвременье настоящего.

Постепенно смерть настигла всех моих знакомцев, корешей, спонтанных собутыльников, печальных весельчаков и балагуров, но это случилось много позже, уже без моего участия. Я встретил в городе Римаса – старого литовца, который пригласил меня ремонтировать местный санаторий. Замначальника этого заведения был бывшим военным, человеком крученым и расчетливым. Он поселил нас в старой общаге, где у нас были две настоящие кровати с простынями и подушками, а на электрической плитке можно было готовить еду. В углу стоял телевизор, а в конце коридора находился туалет. Все это было настолько необычно для моего разума, нагруженного аскетичностью под завязку, что я не мог поверить в простую возможность уединиться от мира старым проверенным способом, закрывшись на ключ в «своем» жилище, и начать трудиться.

Римас был практически профессионалом в отделке, по крайней мере мне так казалось; я же годился лишь в подсобники. Но труд имеет свои преимущества над бездельем, и я это ощутил наличием денег в кармане. Кроме этого, через работу руками стала пробуждаться душа. Она будто пробовала на вкус ряд состояний, давно перешедших в разряд атавизмов. Например, ранний подъем с обязательным острым чувством ответственности или сладостное ощущение сна; излишне обильные приемы пищи вечером, которые хоть и относились к насыщению тела, но приносили старое доброе чувство лености и освобождали мысли для более высокого их полета.

Корпус санатория представлял собой прямоугольное девятиэтажное здание, стоящее у самого синего моря. Здание было советской постройкой и могло вместить в себя уйму людей одновременно, и в то давнее время так и происходило. Санаторий был похож на улей, где люди со всего СССР отдыхали и лечились голубой грязью круглый год по путевкам от предприятий и по профсоюзной линии. Но время советских идиллий ушло, морально устарела мебель, обветшали обои, осыпалась штукатурка, и руководство решило обновить несколько этажей, произведя ремонт. Для этой цели была выбрана подрядная организация, куда заместитель директора пристроил нас по блату. Работали мы с литовцем хорошо и даже получили отдельный фронт работ. Денег платили немного, зато было жилье, которое находилось рядом с местом работы.

Римаса я знал еще по жизни в дачном поселке, и был он человеком, безусловно, добрым и в какой-то мере излишне простым и наивным. Он внешне был похож на ребенка в годах, словно персонаж какого-нибудь американского фильма, внезапно превратившийся из подростка в мужчину после случайных волшебных манипуляций. Литовец обладал пороком, доставшимся ему во владение за годы проживания в нашей стране. Он пил, и делал это еще в городе Каунасе, где имел квартиру в самом центре, но жизнь вдали от дома обострила его хроническое заболевание. Будучи по природе работящим человеком, он порой срывался в крутое пике, напиваясь до крепкого состояния. Я пил вместе с ним, опасно считая выпивку вполне нормальным для асоциального самоутверждения явлением. Напившись, мы говорили с Римасом о спорте, пели песни (он любил украинские мелодии) и вспоминали прошлую жизнь, ставшую для нас обоих предметом особых ощущений.

Моя жена – женщина эффектная. Белокурые волосы, стройная фигура и, главное, ум присущи ей в полной мере. Единственное, что портит всю картину, – бесконечное чувство неуверенности, возникающее из ниоткуда и, соответственно, растворяющееся в неизвестности. Не уверен в себе и я. Это общее, что, по большой идее, должно оттолкнуть, внезапно стало центром нашего притяжения. Этот центр стал похож на черную дыру, а известно, что масса внутри такого объекта настолько плотная, что даже свет не может выйти за его пределы. В этом псевдокосмосе и обитают наши неуверенности. Возможно, наступит момент, когда все это прекратится и чистый разум проникнет в нашу жизнь, но пока мы, покрытые пылью гордыни и самовлюбленности, несемся вперед на неопределенных скоростях. Порой жена сетует, что она кормит семью и тратит большие деньги. Иногда я пытаюсь быть неким альфа-самцом, этаким гамадрилом, подчеркивающим «истинность» мужских ценностей. «Как вы так живете?» – только и смог задать вопрос мой друг Сергей, заехавший на огонек выпить кружку чая. «Мы живем как большая греческая семья», – подумалось в ответ, хотя откуда мне знать о жизни людей на земле Древней Эллады?

Сергей, будучи моим другом, говорит правду, он может себе это позволить, и в этом мы с ним похожи как две капли воды. Жаль, что в гости он заезжает так редко, но такова действительность современного мира. Жена услышала его слова, так как сидела рядом, и торжествующе посмотрела в мою сторону, как бы говоря мне: «Ну что?» В этом и кроется суть всего противоречия, которую друг увидел просто так, за кружкой чая, словно маститый детектив, с ходу раскрыв преступление мелкого жулика, пойманного во время облавы.

Когда я вышел провожать Сергея во двор, закат окрасил небо ярко-оранжевым цветом.

– Ну, надо собраться, попить винца…

– Приезжай, мы с Люсей всегда рады…

– Спасибо за критику, так сказать…

– Пока…

Сергей садится в машину и уезжает, а я возвращаюсь в дом.

Жена занимается домом, повинуясь внутренним всплескам, совершая немыслимое за малые промежутки времени. Примерно так строили в сталинское время каналы, соединяющие между собой важные водные акватории. Большое напряжение физических сил заключенных трудовых лагерей стоило жизни многим тысячам людей, которые умирали во имя призрачной цели государства. Эти люди так и назывались: «винтики». Странное название, позволяющее относиться к людям как к расходному материалу. Зачерпнул в пригоршню «винтиков» и использовал по своему усмотрению. Затем еще зацепил в ладонь, а потом забраковал весь ящик и сдал в утиль. Понятно, почему костерят товарища Сталина по сей день, забывая, впрочем, что у него была куча помощников, не отличающихся добрым нравом и милосердием.

Планы жены менее кровожадны, однако масштаб охватывает практически все сферы жизни частного домовладения. Сначала она задумала жилую пристройку к дому, и теперь альков наш расположен в комнате за стеклянными дверями. Затем жена взялась за кухню, превратив ее в большую столовую цвета оливы. По утрам мы сидим за круглым столом, подобно рыцарям короля Артура, и пьем чай с печеньем, наблюдая, как моются в чреве посудомоечной машины зеленые тарелки.

Затем пришло время обустраивать комнату дочки. Теперь у нее все по-другому, в бирюзово-фламинговых цветах, с тяжелыми «стоячими» шторами и настоящим раскладным диваном, обитым тканью. Ткань дивана подходит к тону обоев и штор, а зеркальный натяжной потолок создает игру света, отражая гармонию цвета и умножая ее. Все портил розовый шкаф, который своим слащавым цветом должен был напоминать, что в этой комнате живет девочка, но жена скоро расправится и с ним. Я в этом уверен, так как именно я являюсь винтиком, реализующим фантазии женщины, вьющей гнездо своего дома.

Когда я вспоминаю отпуск, проведенный на море вместе с женой и сыном, то не забываю, что жена уже носила под сердцем девочку, ждавшую своего часа появления на свет. И на побережье Черного моря дочка вела себя тихо, чего не скажешь о жене, уже начинавшей чудить, пока по-доброму, но с некоей периодичностью. История с пачкой углей для костра была из этой серии. Перед самым отъездом приехала жена отца, и я провел с этой женщиной часть времени, разговаривая и делясь мыслями. В то время я еще был робок, несколько прибит проживанием на улице, но мне казалось, что эта невысокая женщина с прекрасными светлыми волосами полна добрых чувств. Возможно, это было вызвано тем, что в молодости она не родила мальчика и теперь «по-матерински» обрела его в моем лице. Еще была версия, что она отчасти сострадала мне и теперь радовалась, видя необычайное возвращение, но уже с женой и сыном. В любом случае ее интерес к моей персоне был искренен и неподделен. Я тоже смотрел на нее с удовольствием, принимая доверие взрослой женщины как чувство, забытое мною после смерти мамы. Мы заказали с ней по кружке пива в небольшом кафе, стоящем на краю променада, и теперь смотрели на темнеющую гладь моря, откинувшись на спинки стульев.

– Теплый вечер. Что интересно, здесь солнце мгновенно пропадает, падая в море, и сразу наступает ночь.

– Да, темнеет быстро. А у вас?

– На Балтике закаты долгие и яркие. Люди специально приезжают вечером, иногда семьями, и сидят на покрывале у самой воды, и смотрят, как оранжевое солнце опускается в зеленые воды моря.

– Надо к вам приехать…

Официант принес пиво и поставил бокалы перед нами. Темнота над морем сгустилась, выгодно подчеркнув овальную линию осветительных фонарей на променаде. Именно их свет отражался мерцанием в ближайшей водной глади, делая море осязаемым.

– А ведь я тебя искала… Пыталась узнать по номеру стационарного телефона…

– Так квартиру ведь я продал, вместе с телефоном… Бомжевал несколько лет…

Я сделал пару глотков из бокала и почувствовал приятный холод напитка. Забытое чувство легкого опьянения настигло почти сразу, открывая потаенные резервы организма. Меня, например, всегда тянуло поговорить с хорошим человеком.

– Тогда, десять лет назад, после странной ссоры с отцом я вернулся в свой пустой дом. Было желание все изменить, доказать… Но оказалось, что проще разрушить, это ведь тоже способ изменения…

– Я понимаю тебя…

– А сейчас кажется, что другого выхода и не было. Как змея сбрасывает кожу, так сделал и я… В общем, хорошо, что жив остался. Могу теперь с вами пиво пить, вот так запросто, при камельке…

Я допил пиво, не имея привычки растягивать напиток во времени, и поставил бокал на стол. Она сделала так же.

– Скажу честно, это вам надо памятник ставить за столь долгую жизнь рядом с моим отцом.

Она тихо засмеялась.

– Да, папа не подарок… Но он обязательный и заботливый. Когда я серьезно заболела, он таскал меня по монастырям, разным святым местам. Не бросил. Я не знаю, почему у вас так вышло…

Подошел официант и забрал бокалы, оставив на столе прямоугольный листок счета.

– А давай мы завтра утром, самым ранним утром, пойдем искупаться в Черном море?

Мы уже шли по дорожкам санатория, возвращаясь в жилище. Вновь теплый воздух окутывал нас с головы до пят. Проходя мимо забора частного дома, я увидел старого армянина, неизменно сидящего за деревянным столом. Он курил сигарету, и наше появление оживило его внимание. Теперь он разглядывал нас своими грустными большими глазами.

– Добрый вечер… – неожиданно я поздоровался, и голос мой в существующей ночной тишине прозвучал довольно громко.

Армянин слегка вздрогнул, выпустил дым через две ноздри и кивнул головой, отвечая на приветствие.

– Кто это был? Ты его знаешь? – она спросила без тени удивления, продолжая опираться на мою руку.

– Так, один старый знакомый… – искренне ответил я.

На следующий день, примерно в четыре сорок пять утра, когда жена и сын еще сладко спали, мы с мамой вышли из дома и стали спускаться по дороге к морю. Мамой я решил называть ее накануне, о чем и сказал жене отца, и она ответила согласием. Простая формальность вызвала, естественно, ряд неудобств, но почему бы и нет, как говорят французы. Шли мы в полном молчании, захваченные ранней свежестью, не вполне еще пробудившиеся ото сна, но объединенные общей идеей.

Сама чаша моря обрамлена горами, и склоны этих гор выглядят внушительно и загадочно. Вода колышется, накатывая на каменистый пляж, шелестя по мелким камушкам, просачивается вниз и уходит обратно. На общественном пляже одиноко торчат лежаки, похожие на оставленных домашних животных, спустившихся к водопою и случайно заснувших. Скидываю одежду и медленно захожу в воду, оказавшуюся очень теплой. В воде люди почти всегда поворачиваются лицом к берегу, и теперь я вижу маму, идущую к воде. Чуть поодаль с лестницы променада спускаются две женщины бальзаковского возраста. Я внезапно вспомнил, что вчера видел их, идущих бок о бок по освещенной дорожке санатория. Это были женщины крупных размеров, но не полные, а больше похожие на толкательниц ядра, спортсменок с широкой костью, помогающей идти к победам. Крепкие мышцы ног подчеркивались короткими юбками, а легкие блузки открывали рельеф бицепсов, покрытых бронзовым южным загаром. Именно своей нестандартной фактурностью и уверенностью поступи дамы и привлекли мое внимание. Сам живя на курорте, я знал, что подобный «боевой раскрас» мог быть прелюдией к большой пьянке и началом настоящего ночного «съема».

И не обманулся, созерцая теперь воочию лирическое завершение вечера двух подруг, решивших смыть пот и напряжение в теплых водах моря. Женщины быстро разделись и уверенно вошли в воду, негромко ведя беседу, оставив на лежаке одежду и бутылку шампанского.

– Как водичка? – мама подплыла ближе ко мне.

– Вода хорошая. Просто отличная…

Я бросил последний взгляд в сторону случайных женщин, вступающих в воды Черного моря, и вновь поразился монументальности их тела и игре мышц, и пошел к берегу.

Возле лежака я тер мокрые волосы полотенцем и думал о том, что надо было с первого дня ходить каждое утро рано и купаться в водах Черного моря. Получается, я столько времени упустил, беззастенчиво валяясь в постели, и только женщина открыла мне эти простые истины. Придется восполнять утраченное время в водах холодной Балтики.

– Ну что, пойдем, сынуля…

«Да, пойдем, конечно, пойдем, дорогая женщина». Поднимаясь по ступенькам, я слышал, как женщины бальзаковского возраста громко смеялись низким грудным голосом.

С Иммануилом Кантом мы встретились случайно. Этот невысокий человек был безупречно одет, имел накрахмаленные манжеты и нес на голове элегантную треуголку. Одной рукой философ опирался на трость, а вторая рука была готова захватить треугольную шляпу и снять ее в знак приветствия. Лицо великого человека выражало явный сарказм, который мог быть следствием глубокого знания жизни, недоступного большинству населения города, что, впрочем, не было предметом надменности, а скорее давало надежду на некое обретение. Философ был человеком небольшого роста, сухеньким, как все старики, и имел твердый характер. Вся его жизнь, скупая на события, была направлена на осуществление одной идеи. Как это принято говорить сейчас, Кант сублимировал свою энергию в идею познания человека. Он сторонился женщин, был болезненно пунктуален, не имел друзей и никогда не покидал пределов города. И вот мы встретились с ним у торгового центра «Европа», где он стоял и хитро улыбался миру. Конечно, мне просто необходимо было сфотографироваться рядом с великим человеком. Я встал справа и замер в ожидании съемки. Дочка и сын пристроились по его правое плечо. Жена подняла свой смартфон и щелкнула несколько раз затвором. Мы ушли, а Кант остался, видимо имея на то причины.

В следующий раз мы столкнулись с Иммануилом в Янтарном. Что он там делал и как добрался до столь глухого места, мы не ведали. Глухим местом был не поселок, а внутреннее пространство гостиного двора, расположенного вблизи берега моря. Когда наша дружная семья появилась в поселке Янтарном, был полдень. Светило солнце, и дул холодный ветер с побережья. После посещения местной церкви дети захотели есть, и жена решила воспользоваться интернетом, пытаясь найти кафе. Навигатор указал всего один вариант, и он был на другом конце поселка. Надо сказать, что главной местной достопримечательностью здесь является янтарный комбинат. Это место, где, безусловно, господствует криминальный бизнес, крутящийся вокруг янтарных карьеров, на дне которых большие запасы солнечного камня, сулящие богатство горстке упорных и корыстных людей.

Между тем дорога все вела и вела нас к цели, минуя облупленные дома местных жителей, торговые ларьки частников, заброшенные огороды интеллигенции. Дочка теряла терпение, а сын выражал явное недоверие маршруту, зато местная дворняга бодро плелась рядом, прельщенная мимолетной лаской. Но вот и частный постоялый двор, куда мы входим в надежде поесть. Именно здесь мы встречаемся с Иммануилом Кантом, готовым приподнять треуголку, приветствуя нашу семью. Дети радостно бегут к нему, как к старому знакомому, и старик явно вызывает у них симпатию. Мы вновь замираем для фото рядом с основоположником современной философской мысли и идем есть. Думая о вечном, человек не забывает о своем желудке. Хозяин гостиницы варит нам пельмени, а я рассказываю ему о точно такой же фигуре философа, стоящей в центре города, у торгового центра «Европа».

– Эта одна и та же фигура… – таинственно шепчет бородатый отельер. Дальше он рассказывает о том, что власти города внезапно убрали фигуру философа, мотивируя свое решение «странным выражением лица» Канта. И тогда отельер купил фигуру за свои деньги и поставил мыслителя на территории отеля. Я не спросил хозяина, знаком ли он с «Критикой чистого разума», но поступок его похож на акт спасения. Словно философа приютил хозяин таверны, спасая от ретивости местной знати.

Если выйти с территории отеля и спуститься по размытой дождями тропинке к морю, то можно увидеть монумент памяти жертв фашизма. В этом месте были расстреляны тысячи евреев в самом конце войны, и убивали их вполне банально, по привычке, заметая свои страшные следы. Что бы сказал своим землякам философ Кант, видя, как они мастерски владеют оружием, направленным на человека? Когда целая нация встала на путь зла, априорные знания не сыграли сдерживающей роли и вся логика полетела к черту, открыв самые темные стороны человеческой натуры.

Когда думаешь об этом, то охватывает тихая печаль. И если разум есть условие всех произвольных поступков, в которых проявляется человек, как говорил Кант, то кем были те люди, стрелявшие в других людей?

Основным завоеванием бомжа является свобода, которой он владеет безвозмездно. Но эта свобода жестко ограничена узким коридором сознания. Все, чем бродяга реально обладает, – это время. Мы с литовцем трудились на ремонте санаторских помещений всю осень и начало зимы. В корпусе санатория, который стал нам временным прибежищем, включили отопление, что было приятным сюрпризом. Обветшалое, отжившее свой век здание имело все приметы своего советского прошлого. Облупившаяся синеватая плитка вокруг умывальников, линолеум с элементами забытого орнамента и деревянные двери эпохи наших вождей, многократно окрашенные белой эмалью. В этом покосившемся здании я был как отшельник, замкнувшийся в комнатке-раковине, где сидел на промятой кровати и постоянно думал, с разной степенью вариации, о своей судьбе. Жизнь мне казалась излишне простой и вполне неудачной, и тогда я пил вино и разговаривал со своим литовским другом. Естественно, я всех сторонился, особенно избегая встреч со старыми друзьями.

Однажды меня нашел один друг и неожиданно попросил помочь сделать ремонт в своей небольшой квартире. Пустое помещение необходимо было оклеить обоями, и в первый вечер, сидя на полу, мы с Владимиром напились водки. Так бывает, когда старые друзья давно не виделись и вдруг встретились.

Проблема наговориться у пьяного человека практически отсутствует ввиду вынужденного молчания в иное время жизни, когда дела и заботы наваливаются гурьбой на плечи, и Владимир говорил и говорил, вспоминая прошлое время совместной учебы и жизни в общежитии. Затем мы пели песни, сидя рядом, опершись спинами на еще не оклеенные обоями стены. Друг был родом из Магадана. Хороший город, затерянный среди вечной мерзлоты, был знаменит тем, что в шахтах, вырубленных в стылой земле, добывали уголь. Одним из шахтеров был его отец, человек суровый и немногословный. Можно предположить, что воспитанием Владимира занималась мать, так как отношения отцов и сыновей находятся в сложной плоскости частичного недопонимания. Поэтому папы предпочитают монетизировать любовь, выбирая простой путь сосуществования, тем самым подчеркивая свою центральную роль в событиях семьи. Здесь даже могут присутствовать элементы личной диктатуры, но сейчас это уже точно неважно, потому что прошлое становится предметом лишь для воспоминаний. Друг любил говорить о прошлом, удерживая в голове массу деталей, кажущихся утраченными или несущественными, а порой несуществующими. И сейчас алкоголь выуживает воспоминания и преображает их в картины нашей молодости.

Сидя у стены в пустой квартире, мы пели песни и были похожи друг на друга, как две капли воды или, скорее, водки, потому что напились, как прежде, проявляя открытую солидарность в своих поступках. Я был рад, но уснул, предательски сдавшись на милость полного опьянения, прямо на полу, у стены. Последнее, что поймал мой взгляд, – это как друг накрывал меня одеялом, появившимся невесть откуда.

Утро я встретил, наблюдая пасмурный рассвет за оконным стеклом сквозь щелку одеяла, укрывающего меня с ног до головы. От неподвижного лежания на твердой поверхности болело тело, и я медленно потянулся и сел, прислонившись спиной к стене. Рядом стояла тарелка с подсохшими малосольными огурцами и стояла бутылка выпитой накануне водки в окружении разношерстных рюмок и кружек. На дне бутылки еще была огненная вода, и я вылил содержимое в кружку. Движение было машинальным, его часто используют алкоголики, пытаясь снять абстинентный синдром дозой алкоголя. Конечно, это была не гомеопатия, но водка реально обожгла нутро и растворилась в организме. Теперь я сидел на полу вне времени, абсолютно свободный и пустой. Вся людская жизнь проносилась мимо, где-то там, за окном, отдаваясь шагами пешеходов, движением машин, ветром в кронах деревьев. Даже солнце совершало движение по небосводу, помогая людям ощущать время. Если я хочу войти в ритм жизни, мне необходимо подняться, и я поднимаюсь и делаю несколько шагов, аккурат до холодильника. В абсолютно пустой квартире стоял холодильник, и он работал, шумя компрессором; осталось лишь открыть дверцу, что я и делаю. Всегда интересно, что люди хранят внутри такого аппарата. Точно знаю, что лекарства; яйца в лотке, подвешенном с обратной стороны дверцы; фрукты в пластмассовом ящике; кастрюли с готовой пищей, ютящиеся на стеклянных полках. Открыв дверцу, я увидел литровую банку с маринованными огурцами, пачку масла и две бутылки пива местной марки. Я взял бутылку пива и захлопнул дверцу, которая «чмокнулась» резиновой прокладкой, закрепленной по внутреннему периметру дверцы, и заработал компрессор, нагоняя холод. Мне вспомнился одноклассник Дима, который приобрел и поставил на кухню дорогой холодильник. Этот большой аппарат вызывал у него только положительные эмоции, и особенно он симпатизировал дверце:

– Смотри. Как в икарусе…

Он толкнул сей неодушевленный предмет двумя пальцами и самозабвенно следил за траекторией движения плоскости дверцы до самого момента закрытия. Кто такой был Икарус, я сначала не мог понять. Был один древнегреческий герой с похожим именем. Дима посмотрел на меня с торжественным видом. Я же видел перед собой лишь холодильник с плотно закрытой передней дверцей. Одноклассник вновь открыл дверцу и, пристально посмотрев на меня, вновь толкнул ее. Она почти неслышно закрылась, а затем ее будто присосало дополнительным рычагом. Это было эффектно, и тогда я понял суть сравнения. Дима говорил о венгерском автобусе марки «Икарус», в котором двери плотно прижимались с помощью пневматики. Ретроградские нотки воскресили в памяти одноклассника странные автобусы красного цвета, бороздившие дороги в далеком прошлом. Тогда эти машины были эталоном комфорта, став сейчас только предметом воспоминаний.

– А-а-а, я понял…

– Тьфу… Долго до тебя доходит…

Дима явно любил свой холодильник всей своей закрытой человеческой природой, наполняя его продуктами, лишая пустот внутренние отсеки и аккуратно складывая покупки на свои места.

Обои мы наклеили довольно быстро и почти слаженно. Работали молча, словно наговорившись накануне.

– Я выпил твое пиво из холодильника.

– Молодец. Хочешь, ночуй здесь. Правда, кровати еще нет, но скоро будем переезжать…

– Нет, спасибо, я пойду…

Вечерний город погрузился во тьму, лишь редкие фонари мерцали в холодном воздухе. Я вышел на набережную. Везде было темно, лампы горели вполнакала, света было катастрофически мало, только море было спокойно в своем первозданном состоянии.

Римас готовил драники.

– Это наше национальное блюдо…

Неизменная фраза звучала как преамбула в миг, когда он натирал на крупной терке очищенные клубни картофеля. Римаса снедала тоска по родине, и он заедал свой сплин картофельными оладьями. На столе стояла бутылка водки, и литовец, отложив картофелину, взял бутылку в руку и посмотрел на меня, все еще стоящего на пороге:

– Будишь?

Не дожидаясь ответа, налил в два стаканчика и, подняв один из них, сказал:

– Ну, давай…

Мы выпили, и Римас, поставив опустевший стаканчик, принялся за картофель.

Я снял куртку и лег на кровать. Было грустно на душе, и казалось, что вот соприкоснулся с собой прежним, а теперь ясно, что все это лишь призрачно и было не со мной, а с молодым и веселым человеком, ушедшим далеко-далеко. Я закрыл глаза и уснул, почти мгновенно.

На следующий вечер я проходил мимо дома, где жил Владимир, увидел свет в окнах и решил подняться.

– Привет… – он чуть отошел в сторону, впуская меня внутрь квартиры.

– Как «наши» обои?

– Посмотри, очень интересно…

Я иду следом за другом и попадаю в комнату. Зрелище, которое предстало моему взору, было своеобразно в своем проявлении. Все полосы обоев без исключения отклеились и теперь лежали на полу, застыв в разношерстных позах. Мы переглянулись, невольно оценивая свой профессионализм.

– Вроде раньше всегда так обои клеили… – я размышлял вслух, осторожно ступая между опавших кусков бумаги.

– Я тоже так думал…

– А может, необходимо сначала наклеить основу из газетных листов? Так тоже делают…

– Давай…

И мы приступили к наклейке газетных полос, предварительно собрав и сложив в кучку полоски отошедших обоев. Буквально через час комната засияла черно-белыми тонами бульварных заголовков и статей из «Комсомольской правды», придав пространству визуальное очарование фотографического негатива. Я уже начал бегло просматривать небольшие статейки, когда Владимир пробасил за спиной:

– Как у тебя дела, а?

– Нормально дела. Газеты завтра встанут, и мы сделаем свою черную работу, в смысле наклеим эти несчастные обои.

– Почему несчастные?

– Нет, конечно, они счастливые. Эти прекрасные новые обои.

Мы с другом расстались, решив на следующий день собраться вновь, но все было не так просто, как говорят в таких случаях скептически настроенные люди.

На следующий вечер мы появились в пустой квартире, полные решимости завершить начатое дело, так внезапно прерванное по неясной причине. Руки наши были уже так натренированы, что полоски швов имели почти идеальные стыки, а излишки клея убирались одним мазком ветоши, оставляя возможность для иного маневра. Во время работы мы шутили, вновь что-то вспоминали и разошлись вполне удовлетворенными проделанной работой.