Читать книгу "На высоте десять тысяч метров"

Следующим вечером мы встретились с другом почти случайно, если не брать во внимание того факта, что оба шли в одном направлении и с одной целью – проверить обои. По странному стечению обстоятельств простой процесс оклейки стен обоями сильно затянулся. Мы поднялись на третий этаж старого немецкого дома, и Владимир достал из кармана ключ.

– Как ты думаешь, все в порядке? – друг вставил ключ в замочную скважину и повернул его.

– Все должно быть отлично…

– Отлично от чего?

Мы открыли дверь и вошли в квартиру.

– От всего…

Когда Владимир щелкнул клавишей выключателя и в комнате зажглась небольшая люстра, нашему взору предстала следующая картина. Все обои вместе с приклеившимися к ним газетами под воздействием сил гравитации сползли вниз и теперь лежали на полу, затвердев от высохшего обойного клея.

– Не понял… – Владимир недоуменно уставился на меня. Вероятно, были причины такого поведения «наших прекрасных» обоев.

– Я думаю, стены слишком сухие, а батареи слишком много тепла выделяют…

Друг быстро анализировал произошедшее за несколько дней и в итоге произнес вслух:

– Надо было загрунтовать стены.

– И купить новые обои…

– Пожалуй…

Неимоверные усилия опустошили Владимира, и если внешне он выглядел спокойно, то это первое ощущение было обманчиво. Взрывной характер, переданный ему через крохотные цепочки генов, мог ввести его в состояние гнева, мотивированного парадоксальной причиной, логически не связанной с первоисточником внешнего раздражения. Поэтому его терпение я мысленно назвал подвигом и вновь предложил помощь в столь щепетильном деле, как оклейка стен обоями.

Настал последний день нашего пребывания на Черном море. За целую неделю мы толком и не отдохнули, принимая реальность лишь отчасти. Углы сглаживало только море, являющееся подлинным центром притяжения. Теплая среда его ласкала и грела нас, словно младенцев в утробе матери, оставляя на берегу страхи и волнения.

Днем я пошел на мини-рынок и купил большой арбуз. Жена уже собирала вещи и приводила в порядок квартиру. Сын собирал конструктор, сидя на полу в центре комнаты.

– Папа, помоги! – сын звал меня уже с порога, едва я появился в дверях.

Моя готовность прийти на помощь сыну спустя годы была озвучена женой как одна из причин слабой самостоятельности нашего ребенка. У каждого из нас была своя точка зрения, замешанная порой на мелкой гордыне, но в тот последний день пребывания на побережье все было несколько иначе, проще и теплее. Появившийся на столе крупный арбуз сплотил нас настолько, что мы съели почти половину ягоды. Затем я предложил пойти и искупаться в водах Черного моря в последний раз, так сказать на посошок, но жена отказалась, и я отправился один. На улице было жарко, пляж был забит отдыхающими, вода была излишне теплой. Все это были признаки моей усталости от отдыха. Хотелось быстрей уехать из этих мест и избавиться от вынужденного безделья, внезапно обрушившегося на нас.

Чемодан был уже собран, и мы сидели втроем в комнате, ожидая приезда отца. Арбуз мы ели уже ложками, выскребая дно и отправляя сахарную мякоть прямо в рот, в результате чего получилась идеальная снаружи полусфера, которую можно было надеть на голову, как полосатую каску.

Вскоре появился отец, и все засуетились, внезапно обнаружив по углам забытые вещи. В этой суматохе я слямзил на память старые спортивные трусы папы, спрятав в мелкий отсек сумки, после чего подхватил носильные вещи и спустился к машине.

Выезжали мы в шесть часов вечера, медленно спустившись от дома по крутому спуску на трассу. Я смотрел на окрестности сквозь стекло автомобиля, узнавая знакомые черты нашего пребывания, но движение меняло картины одна за другой, удаляясь все дальше от поселка на берегу моря. Отец вел машину молча, плавно меняя скоростные режимы. Проезжая мимо Туапсе, я заметил на горе большой девятиэтажный дом, жители которого могли беспрепятственно смотреть на море каждое утро при пробуждении и вечером, уже на закате дня, все остальное время мучаясь бесконечными подъемами в гору и спусками с горы. Вся эпопея жизни аборигенов складывалась вокруг наклонной поверхности земли, на которой они обитали.

Жена моя, совершенно спокойная в начале пути, вдруг стала испытывать сильные приступы тошноты, вероятно связанные с периодом беременности. Это бузила наша крохотная дочка, устав быть примерной столь долгий срок. Запаниковав, жена стала громко сетовать, и отец остановил машину у обочины. Я был почти уверен, что здесь не обошлось без арбуза, который не следовало есть перед дальней поездкой. Жена рычала, преодолевая спазмы желудка, а я быстро спрятался за ствол хлипкого деревца и долго писал, игнорируя проезжающие мимо машины. Отец невозмутимо молчал, ожидая развязки. Теперь схожие действия нашей семейной пары стали повторяться раз за разом. Жену тошнило, а я выбегал, мучимый желанием, пока однажды не обнаружил себя стоящим под самой настоящей пальмой. Ствол ее был необычно волосатым, и листья, торчащие над головой, пропускали свет уличного фонаря, освещавшего улицу города Сочи. Мы ехали почти шесть часов, прибыв в аэропорт Адлера уже ночью.

Огромный зал аэропорта напоминал пустой аквариум, и звуки шагов, наполнив пространство эхом, возвращались приглушенным шумом подошв по мраморным плитам. Крохотные одинокие фигурки людей сновали под искусственными софитами ламп, сбиваясь в стайки и надеясь стойко пережить ночь. Жена моя, на удивление, очень быстро оправилась от недавней оказии. Мы нашли комнату для матери и ребенка, где можно было без проволочек лечь и уснуть до утра. Когда жена с сыном исчезли за дверями комнаты, мы остались с папой вдвоем.

– У тебя есть сигареты?

Отец время от времени баловался сигаретами, и мы вышли на свежий воздух, минуя кордон охраны. Курили в полной тишине, довольствуясь мнимым общим делом, присущим всем любителям сигарет. Я видел перед собой уже пожилого человека, лицо которого осунулось и имело глубокие вертикальные складки. Все нити, связывающие нас, воплотились в схожести жестов, интонации голоса, в крике, обращенном во внешний мир, но говорить нам было не о чем. Поэтому мы молчали, захваченные дорожной усталостью, ожидая последнего тления сигареты.

– Я заночую в машине… – отец бросил бычок в урну и ушел.

Я вернулся к одинокому чемодану, жмущемуся к ножке сиденья. Кресло, ставшее моим временным ложем, было мягче прежних скамей, на которых мне доводилось лежать в ожидании сна. Я растянулся в полный рост, опустив голову на чемодан. «А ведь мой маленький сын был молодцом сегодня, – подумал я, – выдержал весь путь и, наверное, спит сейчас без задних ног. А тошнота жены явно носит симптомы восприятия мира. Она просто очистилась перед возвращением домой, совершив немыслимое, но вполне ожидаемое отторжение чуждого ей мира в стиле героя Сартра. Рокантен в юбке».

Сон на лавке в зале ожидания приходил фрагментарно. Довлеющее ощущение огромного зала заставляло раз за разом размыкать глаза и вглядываться в пустоту пространства. На зрачки ложилась излишняя тяжесть, поэтому снов я не помнил, но слышал непроходящий ночной гул здания аэропорта. Где-то готовили к вылету самолеты; сдавали и принимали дежурство диспетчеры; уборщицы стучали ведрами; сонные буфетчицы подсчитывали свои барыши за проданные накануне втридорога дешевые бутерброды; низкие девичьи голоса объявляли рейсы, мямля в микрофон; контролеры на рамке входа общались между собой, разгоняя дремоту. Вдруг все умолкло на один короткий миг, а затем рассвет стал стремительно падать вниз, сквозь стеклянные квадраты потолка, безжалостно руша искусственные препоны полутьмы и возрождая реальную картину мира.

Я приподнялся и сел на скамье. Теперь я четко видел жену и сына, вышедших из дверей комнаты и нерешительно остановившихся на «пятачке». Жена беспомощно вертела головой в поисках меня, своего единственного и любимого. Я невольно пригнулся на миг, а затем поднялся, вытянув вверх руку, и сын первым заметил это движение, легонько толкнув маму в коленку.

– Как спалось? – отец подошел почти неслышно, если учесть, что гвалт поднимающихся на ноги людей возрастал. Образовалась активность возле стоек регистрации, и бодрый женский голос объявил о времени вылета очередного рейса.

Подбежал сын, обхватив меня за ноги. Жена была свежа лицом, словно модель перед фотосессией известного визажиста. Все портила ее глупая улыбка неловкости перед моим родителем.

– Как спали? – папа не мудрствовал в разнообразии фраз, предпочитая лаконизм как форму учтивости. – Ну, есть у тебя еще сигареты?

Я машинально похлопал себя по карманам.

– Ладно, давайте прощаться… Удачно долететь… – он взглянул на внука, на невестку, и мы пошли к выходу.

– Спасибо… – говорит нам вслед жена.

На улице свежо, но обязательно будет жара – так устроена здесь природа. Мы вновь курим, молча, стряхивая пепел между долгими затяжками сигарет. Отец мельком поглядывает на меня, и в его взгляде маленькая толика надменности. Со всех старых фотографий, где отец позировал на камеру, на меня смотрел пижон, слегка прищурившийся, оценивающий действительность скептически, отчего создавалось впечатление его инаковости, непохожести на остальных персонажей запечатленного на фотобумаге прошлого. Сейчас и наше прощание станет историей. Сигареты, как последний аргумент нашего нахождения рядом, брошены, и я протягиваю руку для прощания:

– Ну, давай…

Отец отвечает на рукопожатие и уходит, довольно быстро исчезнув из виду. Можно было сказать, что теперь путешествие подходило к концу успешно. Все передряги были мелочами локального толка, и теперь оставалось лишь пролететь два часа на самолете, чтобы очутиться дома.

С этой мыслью я и шагал по залу аэропорта, а навстречу мне неслась жена, морща свое «просветленное» лицо в гримасе вынужденного нетерпения:

– Где ты был? Хватит курить с папашей!

«Папаша». Это она хорошо отбрила заочно моего отца, вымещая все негативное на сыне. Оказалось, что регистрация на наш рейс идет полным ходом и, мало того, чемодан, принадлежащий мне, требуют к досмотру. И именно об этом говорил в микрофон сотрудник безопасности, называя мою фамилию и приглашая в кабинет. И именно это вызвало столько эмоций в душе жены, желающей как можно скорее вернуться домой.

– Откройте, пожалуйста, ваш чемодан…

Невысокая моложавая женщина, одетая в строгий пиджак небесного цвета, снабженный нашивками, внимательно смотрела, как я вскрывал «брюхо» старого чемодана на колесиках и растягивал края, обнажая внутренности. Дама слегка приподнялась на носки, а затем незаметным движением извлекла коробку с фотоаппаратом. Снабженный зарядным устройством, на экране рентгена набор имел вид аккуратно упакованной «бомбы», и это привлекло внимание службы безопасности.

– Извините… – женщина в голубом растворяется в воздухе, а мы спешим на посадку, словно опаздывая на последнюю электричку.

Я прохожу мимо заброшенного сквера, находящегося рядом с жилыми пятиэтажными домами. Под деревьями лежит забытый временем мусор, ставший частью городского ландшафта. На каменной плите под лучами летнего солнца сидит косматый человек. Он щурится от яркого света и попивает из пластиковой бутылки крепкое пиво. Я иду в магазин и по дороге решаю купить ему хотя бы пачку сигарет, помочь и поддержать этого странного человека. В результате в пакете оказываются бутылка вина, пачка сигарет и буханка серого хлеба. На обратном пути сворачиваю по узкой тропинке и подхожу вплотную к каменной плите, на которой продолжает восседать бездомный. Да, вид у него, словно у дремучего лешего из самых глубин темного леса, под стать занесенной мусором городской роще. Он и сидит здесь с покрасневшей, одутловатой кожей, в вонючей одежде и дует крепкое просроченное пиво. О чем он думает?

– Привет… – Он смотрит на меня, а я разглядываю его излишне большие скулы, шелушащиеся на ярком свете.

– Давно бомжуешь?

– Четыре года…

– Я три с половиной года отдал этому делу. Как тебя зовут?

– Женя… – Он смотрит на меня с недоумением, возможно греша на выпитое пиво.

– На вот… Евгений…

Я протягиваю ему пакет с вином и сигаретами, и он берет его с бесстрастным видом, заглядывает внутрь и вынимает пачку сигарет. Видно, что он давно хотел покурить.

Он курит, а я стою рядом и разглядываю человека. Ведь он человек?

– У меня дома есть вещи, которые я собрал, и я могу их тебе принести…

Я накануне провел ревизию в шкафу и собрал в пакет старые вещи. Ведь и подумал еще о том, чтобы отдать случайному бомжу, именно бездомному человеку, которого встречу на своем пути. А этот Евгений – случай, похоже, безнадежный. Курит себе в удовольствие, и что вокруг жизнь идет, мало волнуется. Он мне напомнил Кролика из дачного поселка на берегу моря. Только тот поживее был, сноровистей малость.

Я достал из кармана несколько купюр и протянул Жене.

– Ты здесь обитаешь?

– Да, недалеко…

– Ладно, удачи тебе. Еще увидимся.

– Я всегда здесь… – Он берет деньги и засовывает их в драный карман. Я разворачиваюсь и ухожу из этого странного места.

После работы я ехал домой и думал о человеке по имени Евгений. Когда его последний раз так называли? Вероятно, имеет какую-нибудь кличку вроде Косматый или Чума, лучше не дадут такому молодому неудачнику. Жаль, конечно, что жизнь столь беспощадна к людям, которые были слабы в один из моментов своей жизни, ранней жизни, когда решения принимаются скоро или постфактум, а проще сказать: нет никакой разницы, потому что главное – эмоции и точка, в центре которой ты и находишься. А мир не спеша крутится вокруг тебя, совершая хаотичные движения. Этот засранец, вероятно, спит как младенец и на скамейке, и на копне прелой соломы, да еще видит сны во всей полноте глубин своего мозга. С чего это я должен ему помогать? Девять из десяти «путешественников» такого рода покупают билет в один конец. Они тоже эгоисты, только на дне их души мечется настоящая гордость живого существа. Эх, Женя, Женя, черт бы тебя побрал; получается, что своим равнодушием сытый человек спасает твою душу от унижения, причитающегося тебе в наказание за минутную слабость, изменившую личную жизнь навсегда.

Машинально торможу на мигающий зеленый. Машина оказывается первой на светофоре. Внезапно раздается назойливый сигнал клаксона, так обычно нажимают на руль очень нетерпеливые нагловатые типы, вечно спешащие по своим «важным» делам. В зеркало заднего вида разглядываю машину, остановившуюся позади меня. Бордовый паркетник лексус, выглядит эффектно, а за рулем этой прекрасной машины сидит молодой парень с бородой а-ля хипстер, машинально нажимающий на клаксон и грязно поносящий меня, судя по его широкой артикуляции. Признаться честно, не люблю я таких нервных типов с нездоровым румянцем на гладких щеках. Они вечно хотят быть первыми, потому что в детстве недополучили важного и необходимого. Вот сейчас этот бородач будет обгонять меня на зеленый свет и обязательно выразит тот максимум презрения, который недобрал из предыдущей позиции.

Когда это произошло, псевдохипстер повернул голову в мою сторону и сделал такое лицо, какое может быть у Пульчинеллы из комедии дель арте, но сквернословить не стал, газанув в свободный ряд, дурачок. Кто-то ведь живет с ним бок о бок: мать, жена, сестра, собака. Собака, скорее всего породы питбуль, которую он рьяно воспитывает и упивается покорностью сильного опасного животного. А когда ведет пса по улице на коротком поводке, словно сам становится сильнее. Вообще он любит силу, но не очень понимает рычагов ее действия. А ведь в законах физики про силу сказано все. Пижон сделал свое грязное дело – вывел меня из равновесия, поскольку человек я совсем не толстокожий и вдобавок жутко неуверенный в себе. Я вновь притормозил, пропуская машину из переулка, рукой приглашая ее проехать. За рулем сидит женщина бальзаковского возраста с копной черных волос. Она ловит движение моей руки и выезжает, аккуратно встраивая машину в поток. А перед тем как начать движение, дама поднимает левую руку к своему лицу и… делает мне воздушный поцелуй. Я чуть не прыснул от смеха – настолько это было неожиданно, словно снег на голову. Этот чудаковатый жест вернул меня к жизни, и оставалось только выдержать время в пробке, чтобы выбраться живым из этих каменных джунглей.

Мы с литовцем переехали в другой город, чтобы сделать ремонт в двухкомнатной квартире, находящейся на последнем этаже шестиэтажного дома. Квартира принадлежала помощнику замдиректора санатория. Это был высокий, крупный молодой человек, в меру добрый, недавно женившийся на даме, которая, наоборот, была весьма холодна к миру, непроницаема, может быть даже излишне нервна. Последнее могло быть обусловлено ярко выраженной беременностью. Спали мы в одной из комнат, а есть ходили в заводскую столовую, где работала поваром мама беременной невесты. Эта женщина ставила перед нами огромные порции пельменей, тарелочку с нарезанными кусками хлеба и пару вилок. Римас был просто счастлив, поедая пельмень за пельменем. Эта пищевая идиллия изредка нарушалась смутным ощущением, что бесплатное добродушие этой женщины имеет искусственные границы. Поварихи в столовых всегда были женщинами прижимистыми, практичными. Холодильные камеры, находящиеся дома у такой работницы общепита, редко пустуют. Казалось, что, отваривая нам пельмени, мать невесты лишала себя некоего сытого благосостояния, и всем, что утешало ее, была мысль о благе своей дочери.

Образно говоря, эта тертая, как калач, женщина вкладывала часть своего труда в ремонт квартиры, где будет жить внук или внучка.

Одно время мы непрерывно работали, шпаклюя стены под обои, заливая пол самовыравнивающимся раствором, крася потолки. Жизнь протекала почти в дежурном режиме. Все это сопровождалось трезвым, здоровым задором, свойственным правильному образу жизни. Но однажды Римас пришел в квартиру с двумя пакетами вина.

– Я заглянул в магазин, который здесь, в подвале… – он кивнул головой вниз, мысленно прорезая толщи перекрытий, наглядно указывая мне расположение продуктовой лавки. – Сказал, что делаем ремонт над ними, и попросил в долг винца, до аванса…

Кроме вина, он достал откуда-то кусок колбасы, пачку сигарет и буханку хлеба. Теперь мы работали слегка подшофе весь следующий день и даже сходили в столовую за пельменями. Литовец так вошел в доверие к продавщице из магазина, что она с легкостью давала вино, которое мы поглощали почти непрерывно, словно морс в жаркую погоду, пока не приехал хозяин. Он походил по комнатам, зашел на кухню, увидел некий объем выполненных работ, остался почти доволен и дал аванс за работу.

– Только не пейте. А то выгоню. – Говорил он это шутливо, но основания не доверять сказанному не возникло.

Мы были проникнуты короткой речью, но победа конспиративного метода пития вывела нас с литовцем на иной уровень восприятия, где холоп смеется над господином, а господину кажется, что холоп просто закашлялся от крошек хлеба. А когда человек закашлялся, надо легонько постучать ему кулачком по спине, между лопаток.

Из окна квартиры был виден сосновый лес. Был декабрь месяц, и однажды утром выпал снег. Снежинки кружились не спеша, ложась на землю одна за одной, укрывая траву, дорожки для ходьбы, застревая в кронах деревьев.

Когда мы с Римасом вышли, чтобы выкурить утреннюю сигарету с чашечкой кофе, все пространство, видимое вокруг, стало белым, почти невесомым и таким ярким, что я невольно прикрыл глаза от легкой рези.

– Во! Зима пришла… Скоро Новый год! – Римас веселится как ребенок, собирая с балконных перил пальцами тонкую пленку свежего снега. А затем внезапно сует эту горстку себе в рот и, убрав пальцы, начинает жевать этот снежок, гримасничая от удовольствия. – Скоро Новый год… – вновь говорит литовец, опустив окурок в жестяную банку из-под рыбных консервов, и уходит с балкона в комнату.

Снег уже падал нехотя, растратив силы еще по дороге на землю, внося последнюю лепту в изменение действительности. Скорее всего, этот снег растает через пару часов, оставив мокрые пятна на асфальте, но ведь так бывает всегда. Каждый год погода кардинально меняет все на этой бренной земле.

Затем мы вышли в город за очередной порцией пельменей, и я увидел силуэт приближающейся навстречу дамы. Она тихо шла, толкая перед собой коляску, и следы узких колес оставляли на снегу тонкие полосы.

Каждое ее движение приближало нашу встречу, и когда мы остановились почти друг против друга, наши взгляды встретились и я узнал в даме прекрасную девушку, в которую был влюблен десять лет назад. Остановилась и она. Римас, притормозивший было рядом, вдруг сделал рывок и скрылся в здании заводской столовой.

Теперь мы смотрели друг на друга, словно в немом фильме, и я был готов провалиться сквозь землю, но устоял. Ведь во мне плескалось вино, выпитое рано утром, еще до того, как с неба пошел снег.

Это придало мне храбрости или, скорее, наглости, хотя мое положение было очень плохо. Я был худ и бледен, а она все так же прекрасна и загадочна в своем материнстве, нечаянно увиденном мною.

У нее должен быть низкий, звонкий голос, ласкающий слух.

– Привет… – точно: низкий и звонкий одновременно; пусть он будет такой, немного растерянный, так должно быть. – Ты хорошо выглядишь…

Спасибо тебе за добрую лесть, но мне не хорошо, мне плохо, я не тот, что был раньше. А ты, словно первый снег, легка и невесома, почти воздушна в странном зимнем действии, похожем на сон.

– Мне надо идти… – Я продолжал стоять и смотреть в лицо Натальи, видя красоту ее широких татарских скул, больших и открытых глаз, пока наконец из дверей заводской столовой не выскочил литовец с кастрюлей под мышкой. – Я тут не один…

– Я вижу… Заходи, ты знаешь, где я живу…

– Да-да, хорошо… – Я развернулся и быстро пошел вслед за Римасом, все больше удаляясь от места, где молодая мама стояла, поправляя чепчик у чада в коляске. Я был почти уверен, что она делает именно это действие, ведь не смотрит же она мне вслед.

Снег на улице уже начинал таять.

Погода к вечеру сильно испортилась. Пошел дождь, задул колючий ветер, раскачивающий ветви деревьев внезапными порывами. Казалось, ветер воет за оконным стеклом, словно живое существо.

На столике стоят пакет вина и кастрюля с подсохшими пельменями, которые наши уставшие организмы отказываются принимать ввиду долгого каждодневного потребления.

Римас лелеет мысль о порции оладьев из картофеля со сметаной, как с тихой тоской грезят о прекрасном и далеком люди, обреченные жить вдали от родной земли. Это был переломный момент в нашем позднем камерном распитии вина, где скверная погода за окном, вечерняя мгла, однообразная пища и разные иные мелочи, порой несущественные и невероятные в другое время, вдруг взяли верх и потребовали вина, а душа была не в силах сопротивляться.

Литовец наливает вино в стаканы, и мы пьем. Я пьянею и думаю о Наталье как о женщине с коляской. Такая странная ассоциация воздвиглась в голове, словно некий монумент, вроде женщины с веслом или тети в оранжевом жилете. Бестелесная красивая женщина, некогда желанная, была немым укором, невольным свидетелем моего стыда, о котором я подзабыл в убогих потугах проживания «день за днем». Обнимать горячее женское тело, конечно, прекрасно…

– А что это за девушка красивая нам встретилась сегодня? – Римас участливо доливает вино в стаканы, после чего трясет пустой пакет и засовывает его под стол, пригнувшись на секунду над столешницей.

– Так, знакомая…

– Красивая, с ребенком… Мама…

Судя по всему, работать сегодня мы уже не будем, поэтому поднимаем стаканы и выпиваем быстрыми глотками вино до дна, после чего ставим стаканы на стол.

Рутина жизни алкоголика именно и состоит из однообразия движений, где творческий полет мысли явно ограничен подавленной волей, хотя другой аспект позволяет веселиться настолько изобретательно, что потом, наутро, становится неимоверно стыдно за произошедшее накануне.

На наше счастье, мы были тихими пьяницами, почти интеллигентами в своих помыслах и поступках. Римас сразу засобирался вниз, в «родной» магазин, за очередным пакетом винной бормотухи, напевая при этом вполне народную украинскую мелодию и сносно произнося слова мовы. И когда хлопнула входная дверь, я прикрыл глаза, давая времени возможность течь немного быстрее.

Я поднимаюсь по обшарпанным ступеням, опираясь на перила, и останавливаюсь на лестничной клетке третьего этажа. Передо мной четыре двери, каждая из которых украшена кустарным способом по желанию хозяев. Одна из дверей обшита тонкими декоративными рейками, где поверхность вокруг ручки покрыта грязными отпечатками рук входящих. Следующие две двери обиты дешевым кожзаменителем цвета болотного торфяника, явно обветшавшего от времени прошлой жизни. Засаленный глазок одной из них мерцает странным внутренним светом.

Четвертая дверь, окрашенная густым слоем половой краски модного некогда коричневого цвета, ручки не имела, и вход внутрь происходил, возможно, с помощью силы рук.

Двузначные номера квартир шли по порядку, но мне они ничего не говорили, да и какая разница, ведь стоит лишь нажать кнопку звонка или постучать костяшками пальцев, и тогда дверь, возможно, откроют.

Я стучу в дверь, обшитую досками, и она открывается внутрь почти сразу, словно человек уже стоял рядом и ждал условного удара о деревянную поверхность. В полутемной прихожей мелькает силуэт девушки, и она бросает взгляд в сторону гостя, стоящего на пороге. Хочется сказать: «Привет», но коридор оказывается пуст, и я делаю несколько шагов вперед, желая встречи с Натальей. Она пригласила меня к себе в гости, и я пришел. Комната, похожая на гостиную, пуста. За одной комнатой оказывается другая, и в ней стоит письменный стол у окна и на железной кровати у стены откинуто одеяло. Она похожа на комнату из моего детства. Мальчик, который здесь живет, выбежал на минутку, и, кажется, я слышу его бег по коридору, затем движение осторожных шагов за спиной, и вот я ощущаю, как чья-то рука касается моего плеча, и тогда я медленно поворачиваюсь, надеясь увидеть знакомое лицо.

– Ты что, пьян? – Я с усилием открываю глаза и вижу, что надо мной нависла фигура хозяина квартиры. Он смотрит на меня в упор холодным и вполне недобрым взглядом. Я мог бы понять его, но не сейчас, а позже, может быть завтра утром. – А где Римас?

Где Римас, я и сам бы хотел узнать.

Дальнейшее произошло очень быстро. Юра – а именно так звали большого человека, владеющего этой квартирой, – говорил гадкие вещи, казавшиеся чистой правдой, и возразить на что-либо у меня не хватило духа. Мое ухо уловило последние его слова, сказанные в порыве честного акта примирения:

– Ну, тогда не обижайтесь.

Хмельная гордость проявилась легким жаром в области лица и острым желанием выпить в тот момент, когда я оказался на лестничной клетке шестого этажа, а дверь за моей спиной захлопнулась навсегда.

В кустах сидел Римас, окликнувший меня в минуту, когда я вышел из подъезда и шагнул в зимнюю непогоду.

Оказалось, что, поднимаясь из магазина по ступенькам лестницы, он едва не столкнулся с хозяином, идущем по лестнице вверх, как это делают в армии дежурные офицеры, пытающиеся поймать солдат на подвохе при несении службы. Литовец задрожал, словно «сухой лист», и выбежал из здания, желая спрятаться от беды. Теперь мы стояли вместе под навесом пустой остановки, испытывая почти интернациональную солидарность, и пили вино из горлышка по очереди, не заботясь о субординации.

Появление психоанализа сделало жизнь человека излишне запутанной и трагичной. Мало кто понимает глубинный смысл своих поступков, мыслей, грез и стенаний, сумбурных движений и особенно сновидений. Тогда люди берутся читать дедушку Фрейда или Карла Юнга, их последователей и учеников. Описательные приемы ученых мужей ввергают сознание в пучину сложных хитросплетений коллективного бессознательного, густо сдобренного архетипами, так называемыми первообразами. Кто об этом думает в обыденной жизни, я не могу себе представить, но вещь это забавная и не лишенная определенного смысла. Особенно если, как в одном древнегреческом мифе, Эдип убивает человека по имени Лей, не ведая, что Лей приходится ему отцом, и затем женится на своей матери Иокасте. Узнав о случившемся, Иокаста кончает жизнь самоубийством, а Эдип ослепляет себя. Дети Эдипа убивают друг друга на войне.

Трагическая история одной отдельно взятой древней семьи не может не волновать своей странной эскалацией событий и ярким финалом. Допустим, что комплекс кастрации с годами миновал меня, оставив позади борьбу за внимание мамы, но вот как все это происходило у моей супруги, женщины импульсивной и обладающей тонкой душевной организацией, узнать хочется непременно. Ее претензии вполне могут подогреваться комплексом Электры, где мужской архетип обладает чертами ее отца, и тогда она борется со своей матерью за обладание правом вернуться к источнику жизни, то есть владеть отцом навечно и безвозвратно.

Намеки на это проскальзывают в нотках бескомпромиссности при разговоре с матерью, где соперничество доходит порой до критической точки кипения. Общение же с отцом происходит тихо, подчас нерешительно и с некоторой осторожностью, словно она боится сделать что-то не так. Боится наказания? Скорее, просто боится по старой доброй привычке, ставшей необязательной во взрослой жизни.

Надо сказать, что у людей, занимающихся психоанализом, существует одна главная проблема, неразрешимая с самого начала, и заключается она в неумении анализировать себя. Раскладывая по косточкам проблемы в жизни своих клиентов, они не ведают о себе ничего, и им приходится ходить на приемы к своим коллегам, чтобы разобраться в своем прошлом.

Теперь, когда я прихожу домой и снимаю ботинки, я становлюсь незримым наблюдателем жизни своей семьи. Нет, конечно, я зрим, осязаем и прекрасно вижу, как растут наши дети. Теперь они часто сидят в своих смартфонах, игнорируя действительность, и сетуют на скуку жизни.

– Сын, скука – это экзистенциальное состояние…

– Папа, хватит! – то ли в шутку, то ли серьезно говорит сын. Порой его чувство юмора идет от противного, то есть от неприятия действительности такого ретрограда, как отец.

– Всегда весело быть не может…

– Я знаю…

Кажется, что я говорю в никуда, но нонконформизм вполне естественен для тринадцатилетнего подростка, ведь он растет не по дням, а по часам. Когда-то давно четырехлетний малыш любил забираться ко мне в майку, устраиваясь в ней, словно в гамаке. Жена подарила мне майку с портретом Че Гевары на правой груди, и синтетика оказалась невероятно прочной, под стать самому команданте. Я надевал майку и вставал на четвереньки, а сын пролазил внутрь, устраивался там и затем высовывал свою крохотную голову наружу рядом с моей головой, то есть в одно отверстие, и я раскачивался, приводя сынишку в состояние восторга.