Читать книгу "На высоте десять тысяч метров"

Я допиваю бутылку и аккуратно бросаю ее в темноту.

– Женя, а где город?

– Вот… – он поводит рукой, неуклюже показывая вокруг.

Это понятно, что мы стоим в центре города, но надо выйти из этого заколдованного леса, который сомкнулся вокруг меня непроницаемой стеной, где даже свет задерживается с внешней стороны, не давая путнику выйти в поле.

– Тогда веди. А я… – ощупывая свои карманы в джинсах, я обнаружил в маленьком кармашке сложенную многократно купюру и теперь, достав, разворачивал ее, словно фокусник в дежурной антрепризе. – Друг, а я нашел деньги. Только вот беда: вокруг так темно, что невозможно разобрать номинал…

Находка вновь запустила процесс движения по ночному лесу, где Евгений выбирал путь по наитию, я же опять следовал за ним по пятам.

Борьба за власть в нашем небольшом городке меня мало волновала. Эта борьба имела искусственное происхождение, и велась она по нечестным правилам. Мир же вокруг был прекрасен. На небе, как и прежде, светило солнце; ветер гнал в море волны, и они с шумом падали на прибрежный песок; чайки парили в небе, словно воздушные парусники. Мой процесс адаптации к жизни среди людей происходил с переменным успехом. Перестав пить, я исключил массу ситуаций, застолий, всяческих посиделок, коими грешил прежде. Освободившееся время я не спешил использовать, предаваясь спонтанным размышлениям в отдельной комнате, которую я снимал у одинокой семейной пары. Хозяина квартиры я знал раньше, и теперь мы общались с ним при встрече, и происходило это почти каждый день. Виктор был человеком харизматичным, общительным, но имел одну большую слабость, похожую на недуг. Он пил запоями. В этот процесс была вовлечена и его жена.

Обычно в праздник Виктор покупал пару бутылок сухого вина, жена готовила горячие блюда и холодные закуски. Затем Виктор заходил ко мне в комнату, чтобы пригласить за стол. Это движение всегда было чисто символичным, как часть ритуала.

– Слушай, Ирина накрыла стол, мы решили выпить немного в честь праздника. Посидишь с нами? – Он был на подъеме, испытывая предвкушение винного возлияния, поэтому говорил быстро, почти скороговоркой, озаряя помещение лучезарной улыбкой.

– Спасибо, Виктор, вы уж сами… Только не переборщите с вином.

– Ты что? – Искреннее и неподдельное изумление появлялось на его лице.

И в этот первый вечер происходило все именно так, как и обещал Виктор, по-доброму, можно сказать камерно или как при камельке, и я засыпал, убаюканный баритоном хозяина, доносившимся с кухни. На следующий день рано утром Виктор убегал в магазин, чтобы купить водки. Теперь начинался второй день праздника, и кураж, набранный накануне, удваивал веселье бравым состоянием, с песнями и смешными эпизодами из личной жизни. Третий день обычно становился переломным, когда радость праздника уходила безвозвратно, оставляя горечь похмелья главным связующим звеном для четвертого, пятого и последующих дней. В это время происходили пьяные ссоры, драки, в которых верх брала жена, имеющая тяжелую весовую категорию. Постепенно деньги кончались, тогда Виктор просил на бутылку у меня.

Драма могла выглядеть как комедия, и она такой становилась после мучительного времени реабилитации, бессонных ночей и разбитого здоровья.

– Да, отпраздновали… – то ли шутил, то ли констатировал Виктор.

Мне казалось, что подобная трагикомедия была недостойна этого человека и тем более его жены, а пугающая периодичность не давала шансов на спасение, постепенно погружая этих людей на самое дно.

Мое трезвое видение этой ситуации было таково, что необходимо было просто бросить пить. Банальность подобного решения была на поверхности, но сил не находилось, и результат превзошел все ожидания. То, что это была болезнь, понимали я, Виктор и его жена. Эти люди были похожи на застывших во времени аборигенов, не имеющих ключа повернуть время, изменить его ход, и из-за этого судьба обоих изменилась настолько, как невозможно было даже предположить. В своей жизни я видел несколько подобных коллизий, когда люди переоценивали значимость своего существования, подразумевая свою жизнь как нечто незыблемое, непоколебимое, непреходящее. Это детское ощущение вечной жизни, и основано оно на незнании смерти. Но здесь все было наоборот, и насколько же глуп и недальновиден бывает человек, даже если он добрый и непосредственный.

Однажды жена Виктора, будучи сильно пьяна, упала на улице и сломала руку. Для лечения она обратилась в больницу, где слегла, и внезапно умерла от недуга. Виктор ушел в такой страшный запой, что долго не мог остановиться, ошарашенный произошедшим. Затем его выселил из квартиры сын покойной. И дом остался пустым. Спустя большое время я встретил Виктора на центральном рынке областного центра, где он торговал подержанными вещами. Внешне он почти не изменился, только грустный, слегка потухший взгляд говорил о том, что недуг живет в нем, как и прежде, готовый вырваться наружу в любое время. На прощанье он улыбнулся мне, и это было искренне печально.

Лес закончился внезапно. На границе двух миров стояли огромные жилые дома, нависающие над деревьями сотнями тонн бетона и кирпича. В каждом окне теплилась жизнь, и, соединяясь в многоэтажных подъездах, как в ульях, сотни и тысячи людей наполняли своими жизнями город. Теперь ночь вступала в свои права, а мы с Евгением наконец вышли на твердую почву асфальта, где и остановились, перебирая ногами на месте, словно уставшие жеребцы, мающиеся после тяжелого заезда на местном ипподроме. Я вновь ощупал себя и пришел к выводу, что не все так страшно, как рисовалось в самом начале. Живучесть человеческого организма удивила и порадовала меня.

Под декоративным уличным фонарем я извлек из кулака бумажку и развернул ее. Это были пять тысяч рублей, и как они оказались в маленьком кармашке джинсов, я не помнил. Бородатое лицо Жени, который стоял по правую руку от меня, отдаленно напоминало лицо Че Гевары после штурма казарм Монкада. Бесстрастный и вонючий, он смотрел на мои руки и о чем-то тихо бормотал. Возможно, он радовался денежной удаче.

– Ну вот, так сказать, надо начинать лечиться и делать это прямо сейчас.

– Покурить бы…

– Где здесь ближайшая палатка?

– Здесь, за домом…

– Веди, Сусанин…

– Сусанин. Хе-хе… – он вновь хихикал, как это делают одинокие люди, разговаривая сами с собой.

За углом большого дома действительно стояла железная палатка, в окнах которой горел свет. Малый бизнес встретил нас в лице грузной немолодой продавщицы, сидящей на стуле в районе кассы и что-то внимательно рассматривающей на экране небольшого планшета. Посетители встревожили ее, и женщина с явным недовольством глянула в нашу сторону.

– Я вас приветствую… – сказал я, приблизился к кассе и с невозмутимым видом принялся разглядывать ближайший ассортимент, а затем, встретившись с суровым взглядом тетки, сказал как можно непринужденнее: – Водка есть?

– Какая водка? Ты на часы смотрел? Спиртное после десяти вечера не отпускается.

Многословность намекала на возможность диалога, главное – сказать нужные первые слова и как можно скорее.

– Работаете, поди, без выходных. Допоздна…

– Не говори. А платит копейки, кровопийца…

– Хозяин нерусский, наверное…

– Радик Геворкян.

– Армяне – люди хорошие. Сейчас время непростое. Всем тяжело…

– А ты что, тоже бомж? – она внезапно сменила тему, отложила планшет и поднялась, опершись руками на плоскость прилавка. – Я почему спрашиваю. Вот этот, как тебя… Коля?

– Женя…

– Женя, прости господи… Грязный, вонючий… Бомж. Ты тоже?

– Бывший… Водки продадите?

– Сколько? Есть без акцизов, по сто пятьдесят…

– Идет… А дайте еще…

Через несколько минут я уже расплачивался за покупку, а Женя принимал большой пакет в свои руки. Суровая тетя выкладывала сдачу на грязное чайное блюдце, стоящее возле электронных весов:

– Запомни, друг, бывших не бывает…

– А как же ваш муж?

– Что?

Мы быстро покинули ларек, оставив женщину за прилавком в полном недоумении.

В последнее время жизнь в городах становится удобной. Это называется комфортной средой. Миниатюрные уличные фонари с диодными лампами, удобные деревянные скамейки с железными элементами инкрустации, новый асфальт в сочетании с немецким булыжником и клинкерной тротуарной плиткой, плюс молодые саженцы как фактор озеленения. Люди в местных эшелонах власти поймали тренд, вооружились им, и теперь все меняется прямо на глазах. За всем этим следит всевидящее око видеосистемы «безопасный город». Местной полиции остается лишь мониторить происходящую на экране жизнь, отслеживая правонарушения прямо из кабинетов, полагаясь на компьютерную программу и свое наитие. Но простой русский человек, когда немного выпьет, выбирает дороги попроще, держа в голове избитую фразу, что береженого бог бережет, и все эти новации вызывают у него полное или частичное отторжение, а душа тянется к родному обшарпанному подъезду, полутемной улочке, некоему изъяну, приносящему облегчение.

Я подставил руки, и Женя, наклонив большую бутылку с минеральной водой, лил газировку тонкой струйкой прямо в ладони. Вода набиралась, и я умывал лицо, смывая запекшуюся кровь, растирая щеки, промокая волосы, – в общем, приводил себя в порядок, тихонечко фыркая от удовольствия. Затем Евгений выкурил несколько сигарет подряд, активно восполняя долгое отсутствие никотина в своем организме.

– Женя, так что с тобой случилось? Я так и не знаю толком. Держи, – я протянул ему стаканчик с дешевой водкой, и он взял его в цепкую руку, готовясь к рассказу. Ничего нового услышать я не ожидал, мне главным было разговорить этого темного человека, ставшего теперь еще и моим собутыльником.

– Первая жена была злая. Я жил в ее квартире, и еще мама ее тоже, ну, жила с нами. Я работал на стройке, каменщиком. Жена считала, что мало денег приношу домой.

– Все они похожи… А ты пить, наверное, начал, с горя…

– Так они вдвоем меня окучивали, воспитывали, чуть не каждый день… Я и ушел. Собрал вещи и ушел.

– Значит, бабы виноваты? Да? А ты белый и пушистый?

Евгений замолчал и вопросительно посмотрел на меня.

– А зачем тогда женился? Прописки хотел халявной? Ну, давай за любовь…

Мы сидим на скамейке в полутьме и пьем за далекое светлое чувство, опрокидывая пластмассовые стаканчики, и опьянение неожиданно возвращается, накрывая меня теплой волной. Затем я жую кусок сырокопченой колбасы и слушаю Евгения. Что же он говорил? Вторая жена?

– У меня была вторая жена, молодая, красивая. Вот с ней была любовь…

Да этот ловелас поставил семейное дело на конвейер. Сутулый бородатый бездомный наконец заговорил о любви.

– Вот видишь, повезло ведь…

– Только она умерла…

– Как умерла?

– Простыла, подхватила воспаление легких и не справилась… Вот я и сломался малость…

Евгений опять затих. Его «выключения» были довольно частыми, словно он проваливался во внутреннее небытие своего разума, если такое небытие существует.

– Значит, ты потерял смысл существования. Без этой вещи человек перестает жить, так сказать… Надо срочно его обрести. – Во мне опять проснулся старый записной психоаналитик, а значит, я дохожу до промежуточной кондиции. Водка уже активно бурлила во мне, разливаясь по малым жилам, по самым дальним закуткам израненного организма.

Вдруг за моей спиной раздался неуверенный голос:

– Закурить не будет?

Чтобы обрести главное, надо потерять все. Похожие постулаты задают ритм, но не гарантируют выигрыша. А как распознать безусловную победу в череде дне и ночей, сменяющих друг друга? Бесплодные жертвы эфемерны по своей природе, и все, что остается от них, – это чувство досады.

В один из моментов жизни мне показалось, что все выдумано, приснилось, стало плодом фантазии, где ингредиенты смешались в произвольном порядке, соорудив нечто вроде личной легенды, слегка рафинированной, немного правдивой и невозможно далекой.

Во всем, произошедшем со мной, существовала некая ирония, которую я распознал и воспользовался, обладая с юности специфическим чувством юмора, известного как черный.

Теперь, оценивая поступки людей, живущих рядом, я часто видел тщету мотивов и всепоглощающую алчность желаний. Я бросался в крайности, словно желая достичь большего в понимании ближнего своего, и абсурдность моих оснований оказывалась чистой правдой. Люди были несовершенны и внезапно смертны, как говорил один очень известный персонаж, но все было не так плохо, говорил я себе.

Ведь могло быть намного хуже.

Затем в моей жизни настало новое испытание, по своей эмоциональной силе несравненно превышающее жизнь в пространстве неограниченной свободы. Все ночевки на скамейках и кучках прелой осенней листвы, когда бросаешь взгляд в ночное небо над своей головой, надеясь на божественную справедливость, оказались просто детской забавой, шалостью незрелого неофита, потерявшего шаткое внутреннее равновесие и по этой причине чуть не канувшего в Лету.

Я женился. Скоротечность и стремительность событий, предшествующих знакомству и свадьбе, была просто удивительной. Вновь на горизонте появился друг Виталий. Именно он привел меня в гости, представив как специалиста по установке антенн эфирного вещания. Хотя я не понимал в этом деле ничего.

Я пил чай и смотрел на красивую женщину, имевшую белокурые волосы и печальную улыбку, которую она дарила мне в тот момент, когда наши взгляды встречались в пространстве большой гостиной. Я хотел поскорее уйти, чтобы избавить это общество от себя, настолько я был забит и не уверен в себе. Женская красота гнала меня прочь, подальше от тепла и уюта, где я не видел себя в образе мужа. В то время подобные отрицающие максимы владели мной в той мере, что я потерял ощущение привычного мира. Поэтому когда раздался телефонный звонок и на той стороне провода женский голос назвал мое имя, я опешил. Неужели человек выбрал меня по неким критериям или это была просто ошибка, злая шутка, вроде тех розыгрышей с произнесенной в самом конце гадостью?

И только в квартире друга, уехавшего с женой в Париж и оставившего мне ключи, ночью после соития я попытался взглянуть на жизнь чуть иначе. Обнаженное женское тело принесло неожиданный покой, и я заснул на самом краешке дивана, словно не спал сто лет или хотя бы сутки.

– Закурить не будет?

Я обернулся и увидел двух людей, мужчину и женщину, стоящих практически рядом со скамейкой, на которой мы разбили бивак. Как я их не заметил и они подкрались, как лисы? Машинально пихнув им пачку сигарет, я огляделся вокруг – так, на всякий случай, ведь наше нахождение здесь, оказывается, привлекает людей.

– Женя, ты, что ли? Вот так сюрприз. – Мужик узнал Евгения.

Оказывается, правило, что если пить с бичом, то другие бичи, живущие в округе, обязательно придут поддержать компанию, истинно. Примерно так я и сказал парочке, мирно курящей рядом, у скамейки под фонарем, свет которого дал мне возможность разглядеть их.

Мужик был довольно чисто одет, а поверх светлой рубашки была надета кремовая жилетка, застегнутая на все пуговицы. В руке он держал трость для опоры. Именно эти атрибуты делали его похожим на интеллигента, бывшего, или на управляющего имением помещика девятнадцатого века.

Его спутница громко засмеялась, почти заржала, как это делают пьяные женщины из деклассированного общества. Она была вызывающе «падшей», в облегающих лосинах и кофточке с надписью GUTTI на груди. Призывный смех длился недолго, после чего дама голосом с прожженной хрипотцой заметила:

– Толик, а ведь ты бич! Я же тебе говорила, мля, темный ты человек! Вот вы мне скажите, молодой человек… – теперь она обращалась непосредственно ко мне, явно ища поддержку умного стороннего человека. Вполне возможно, когда-то эта тетя училась в институте и гордится этим до сих пор. Этого ее права я оспорить не мог.

– Бывших интеллигентов не бывает, это точно. Что, господа алкоголики, пить будете? Женя, наливай своим друзьям…

Евгений живо поднялся и принялся наливать вновь прибывшим гостям, а я отошел чуть в сторону, остановившись под деревом. Меня слегка штормило, но сознание еще могло контролировать себя. Чем все это могло закончиться, гадать не хотелось, но эти люди начинали вызывать у меня печаль. Захотелось домой, где жена уже сидит у открытого окна и звонит на мой мобильный, на мобильные моих друзей и проклинает меня, костерит на чем свет стоит. Но в морг не звонит, ведь еще рано и я жив. Так мне казалось, и я ощупал запекшуюся рану на голове, используя этот жест как доказательство своего существования.

Пьющий человек ощущает время иначе. Оно словно замедляет сознание, отвлекая основное внимание на досадные малости, связанные с непосредственным времяпровождением, или, говоря проще, пьянкой. Погружаясь в искусственные реальности, мои случайные собутыльники шли проторенными дорогами и просто напивались, пользуясь доступностью алкоголя и закуски. Женя тихонько сидел на краю скамейки. Его невозмутимость была похожа на летнюю ночь, опустившуюся на землю. Разбитная девица, носившая простое имя Лена, несколько раз садилась на колени Евгения, затем вскакивала, громко смеялась и злостно курила, практически не вынимая сигареты изо рта. Третий фигурант, по имени Толик, сидел на скамейке подобно аксакалу, опершись ладонями на ручку трости, и говорил со мной:

– А вы живете здесь? – Легкое подобострастие сквозило в его интонации, но это был естественный отголосок классового несоответствия; тем более я стоял, широко расставив ноги. Это была поза хозяина жизни, доминирующего над простыми смертными.

– Мы все живем на этой маленькой планете…

– На нашей бренной земле… – Это явно была любимая тема Толика, и он слегка подался вперед, произнося эту фразу.

– Слышь, философ, ты, скорее, небо коптишь… – Лена громко заржала, довольная едкой фразой. Эта женщина пьянела быстро, поглощая стакан за стаканом. Она становилась настоящей фурией, теряя состояние земной сущности ради зыбкого перевоплощения. Волосы ее были растрепаны и свисали космами, а раскрытый в судорожном смехе рот чернел провалом.

– Толик, вы философ… – Я говорил правду и говорил ее беспощадно, невзирая на регалии и авторитеты. Дядя в кремовой жилетке почти зарделся от гордости. Я упорно продолжал льстить, создавая иллюзию пьяного уважения к личности оппонента, и ввернул для важности что-то про «силу человека оставаться человеком», добавив: – Скотское состояние – это то, во что мы ввергаем себя сами, предпочитая страх и забвение воле к жизни. Я ведь тоже бродяжничал несколько лет, но вернулся к жизни благодаря друзьям и желанию.

– Вы бомжевали? – Толик закурил сигарету и выпустил струйку дыма в ночной летний воздух.

– Какая прелесть! Я пью с тремя бомжами! Надо загадать желание, и оно непременно сбудется! А водка закончилась… Купи, командир… – Лена пользовалась каждой минутой своего «дворового бенефиса».

Я достал из кармана деньги и сунул в руку сидящего с хмурым видом Жени. Почувствовав ответственность, он медленно поднялся и зашаркал ботинками по направлению к железному ларьку. За ним последовала и «фурия», вульгарно двигая бедрами, почти пританцовывая в движении.

– Я говорю о том, что можно вернуться в нормальную жизнь. Толик, ты понимаешь меня? – Идея возрождения человека вновь поглотила меня, и я хотел непременно донести мысли до человека, обязательно сказать, посвятить, инициировать действие, показать пример. Все это говорило о сильном опьянении, когда владеющие тобой мысли вновь безудержно рвутся на волю, воплощая некую идею фикс.

И некто Толик теперь внимал эту чушь с вполне благостным видом, прислушиваясь, но затем произнес мысль, которую он выразил в одной фразе, сказанной почти мельком:

– Так это, может, судьба такая…

Я замолчал, внезапно выдохшись от непрестанного говорения, и все произнесенное почти сразу забылось. Судьба – верная штука, и с ней не поспоришь.

– Выходит, Толик, ты спокоен, потому что глубоко не копаешь, и твоя философская идея суть оправдание того места, кое ты в этой жизни занимаешь? Только не говори, что нашел себя здесь, у мусорных баков. Не кричи о призвании, ладно?

– А что мне еще делать? Ведь подняться, как вы говорите, нет возможности, здоровья. Здоровье ни к черту…

– Однако водку пьешь хорошо…

– Так это единственное, что осталось…

Краем глаза я уловил движение по дороге. Мимо шел нетвердой походкой человек, видимо возвращаясь огульным путем домой. Когда он проходил под очередным фонарем, я узнал этого человека. Это был уголовник, человек из леса, собственной персоной.

Толик еще говорил несколько слов в свое оправдание, а я в это время пытался нарисовать план действий. А вдруг мои вещи еще при нем? Появилась возможность все вернуть, и я тихонько пошел наперерез, готовясь к крайним поступкам, используя фактор неожиданности. Ну, держись, гад.

Семейная идиллия имела странную форму. Она была похожа на вселенную с двумя солнцами, и эти источники света и тепла грели с такой силой, что становилось нестерпимо жарко. Сень спасала лишь тех, кто заходил под ее защиту. Температурные перепады приводили к частичной деградации слабых звеньев, элементов, нарушению общих связей и, как следует, дестабилизации всей системы, работающей на высоком пределе своих возможностей. Кроме того, имелась вероятность, что ядерные оболочки светил, соприкасаясь в точках горизонтальной сингулярности на расстоянии нескольких световых часов от начала движения, запускали цепи внешне не регулируемых, но не спонтанных реакций, несущих в себе смысл захвата соседнего светила и поглощения его мощности. Получаемый при этом избыток энергии мог носить характер термоядерного всплеска на периферии орбиты, ведущего к полному изменению траектории движения небесных тел, разрушению малых планет и увеличению числа темной материи в районе дальнего макрокосма.

Все это можно было объяснить с помощью простого иносказания, а на деле характеры мужа и жены оказались настолько разными, что многие годы каждое утро было началом объявления воины, а каждый вечер готовилось перемирие. Семейная жизнь является нескончаемым полем битвы. Действительно были великие союзы, и я читал о них в книгах, взирал на экране кинотеатра, и сила увиденного создавала некий образ; возможно, это было клише, но клише мощное и поучительное, дающее пищу для ума и сердца. После близости с женщиной любой мужчина обязательно задумается о чувствах. Пусть это будет любовь, а что иначе двигает мир? Так что же двигает наш мир, жена? Именно такой вопрос я задаю каждый день себе. Вполне возможно, что за время странствий я пытался порхать, как бабочка. Это были не те легкие и быстрые движения, которые исполнял Мухамед Али перед тем, как ужалить, как пчела, а беззаботные движения насекомого, не ведающего будущего, где его ждет скорая смерть. Затем я просыпался, затем снова засыпал, просыпался, засыпал, просыпался и засыпал. Это я об этапах моего развития. И вот в момент, когда мне кажется, что все произошло окончательно и я есть новый, мыслящий человек, несущий свет миру, знающий некоторую тайну и умеющий настраивать телевизионную антенну, я вновь во что-то упираюсь. Как в принципе диалектического материализма.

Я крался позади человека, ограбившего меня накануне. Мы оба были пьяны, но мое опьянение еще было свежо и только набирало форму, а товарищ впереди был уже практически на автопилоте. Такая его беззаботность могла говорить о смелости уголовника, его статусе рецидивиста и связях в местном криминальном мире. Но я видел его просто глупым человеком, печальным и несчастным. Как я его ударю, чтобы слегка вырубить? Я ведь не буду с ним говорить, типа «Эй, ты, я к тебе обращаюсь, мерзавец…» Что зря время терять? Надо слегка толкнуть его в спину, а затем ударить ногой, наверняка, как говорит мой друг, «пробить пенальти». Но все будет не так. Я окликну его, он обернется, и я ударю кулаком ему по подбородку. Как это делают боксеры на ринге – точное попадание, и противник в полной отключке.

А что если взять за грудки, посмотреть в глаза, чтобы он узнал и начал раскаиваться, тряхнуть сильно и отпустить, чтобы он обмяк и осунулся от страха и стыда?

Последнее было дельно, зато первое наверняка, без лишних слезливых обиняков, почти гарантировало победу и экспроприацию собственности в пользу хозяина – если, конечно, он не сбагрил ее по дешевке.

Расстояние между нами стремительно сокращалось, улица была пустынна и встреча неминуема. И вот когда я уже осмысливал амплитуду движений и готовил ногу к удару, как это делает футболист Роналдо, находясь вблизи футбольного мяча, произошло следующее. Уголовник, запутавшись в своих кривых ногах, что бывает при потере контроля над мозжечком, теряет равновесие и падает ничком под фонарем у края дороги. Раздался хлопок тела об асфальт и звук быстрого стона, схожего с возгласом разочарования. Затем все стихло. Теперь я стоял над телом и не знал, что делать. Так было несколько секунд, после чего я присел на корточки и положил руку ему на спину. Уголовник что-то пробормотал в полусне, а значит, был жив и здоров. Я осторожно проверил содержимое карманов с помощью похлопывания, озираясь при этом по сторонам. В заднем кармане брюк были предметы, и я достал их. Это были ключи от моей машины, и я почти возликовал. Следующей находкой был мой кошелек, правда денег в нем не оказалось, зато были кредитные карточки. Документы от машины я оставил в бардачке, поэтому миссию свою я бы назвал удачной, а этого пьянчугу было совсем не жалко. Тогда я поднялся и пошел обратно к скамейке, возле которой вся компания уже была в сборе.

– Ты что, уделал хмыря, пока нас не было? Видишь, Борода, какой мужчина, – пьяная женщина восхищенно сыплет комплименты по мою душу, а душа требует выпить.

– Женя, налей мне стакан.

И Женя наливает и передает мне пластмассовый стаканчик дешевой водки.

Лена подвинулась ко мне почти вплотную, приблизила свое лицо и шепчет мне на ухо. Ее горячее, горькое дыхание щекотало ушную раковину, от этого поток ее слов превращался в хаотичное шипение. Я отпрянул, и только теперь ее слова стали отчетливы и внятны. Она шептала:

– Ты мой герой… – и тянула свободную руку вниз, накрывая ладонью место ширинки на моих джинсах. В другой руке она держала сигарету, совершая курительные затяжки.

Эта женщина становилась все активней, и теперь ее пьяный эротизм был направлен в мою сторону. Она сверкала влажными очами, которые блестели пьяной поволокой, и постоянно что-то делала со своими губами. Открывала их, словно рыба, улыбалась, а затем сразу хохотала, потом губы замирали, оставаясь полуоткрытыми. Это был чистый флирт грязной женщины. Примерно так я определил ее посулы. И дело здесь было не во мне. Она совершала непристойности, будучи падшей дамой бальзаковского возраста, к тому же она была пьяна и как следствие вульгарна. Надо сказать, что своим женским оружием обольщения она владела.

– А ты, Ленка знаешь, кто лежит там, у дороги? – Толик невозмутимо продолжал сидеть на крае скамейки, теперь изображая из себя Пинкертона.

– Кто?

– Боря.

– Что? Ты что, ненормальный, теперь он нас убьет… – Ленины слова были обращены ко мне. Видно было, что этот уголовник действительно большой хулиган местного разлива. – Ой, смотрите, он поднимается! – шепотом закричала Лена, указывая пальцем в сторону лежащего на дороге. Я повернул голову и увидел, как уголовник по имени Борис медленно поднимается. Все было похоже на сцену из фильма ужасов, где что-то ужасное вновь обретает силу, вроде утраченную накануне.

– Бежим! – пискнул Толик, и все трое осторожными и быстрыми шагами побежали прочь от места, не забыв прихватить с собой бутылки. Повинуясь коллективному бессознательному, я бросился за ними.

Противоречия двух упрямых людей прямо пропорциональны их глупости. Причины разногласий могут быть самыми разными, начиная от нелепых типа «сам помой посуду» до глобальных, политических, ведущих к почти вселенским войнам. В большой битве погибнет много людей, может быть все или почти все. Тогда быстрая смерть станет избавлением от мучений послевоенного времени, когда основное будет разрушено ядерными боезарядами, взрывающимися непрерывно первые двадцать или тридцать минут, после чего может наступить затишье. Зловещая тишина постигнет мир. Но умрут другие, а не я. Вот основной посыл человеческого эгоизма, движущий миром. Если учесть это простое мнение, присущее каждому, то получается, что не умрет никто.

В войне двух людей все может обстоять иначе. Я говорю о войне, подразумевая очень глубокое противоречие. Например, разочарование, наступающее после неоправданных ожиданий и завершающееся отчуждением. Или принижение личных качеств другого как оправдание своих смутных желаний. Абсурдные вещи становятся главным оружием бытовой войны.

А что же любовь? Почему она молчит и не подает знаков своего существования? Может быть, это такой же редкий дар, как ясновидение, или ее уже совсем нет на земле?

Однажды позвонил мой старый друг, бандит:

– Привет, как дела? Я хочу вернуть тебе долг…

Звонок был издалека. Я провожал его несколько лет назад в зарубежную страну. Добавил денег на билет. В то время мы с ним поменялись ролями. Я стал добропорядочным гражданином и получил в жены красивую белокурую женщину. Он же опустился на самое социальное дно, обитая в общагах и асоциальных квартирах. Было такое ощущение, что этот человек испытывал себя, проводя безжалостный эксперимент по выживанию в каменных джунглях большого города. Все свободное время он посвящал богу Бахусу, изнуряя тело дешевым вином. Пьяным он сыпал обидами на своих жен, товарищей, называя их бывшими, своих близких. Желчь этих слов невозможно было остановить. Я думал: «Почему этот сильный человек скатился вниз и еще продолжал падать, не оставляя себе шансов?» Часто он звонил мне и просил купить бутылку. Тогда я садился в машину и ехал к нему, прихватив спиртное и сигареты в магазине по дороге. Все виденное мною удручало, но я понимал его. Как ни парадоксально, он словно повторял мою судьбу, пусть и в иной интерпретации, чем еще больше привлекал к себе внимание. Мне даже стало интересно, сколько он протянет, болтаясь на пятачке своей личной свободы. Иногда я брал друга работать с собой и даже платил деньги, которые он добросовестно пропивал. Причем пил он быстро, напиваясь до беспамятства.

Однажды он жаловался на распухшую правую руку, что обычно бывает при сильном ушибе. На мой вопрос, что произошло, он ответил:

– Не помню…

– А если ты в драке ударом убил человека?

Он задумчиво молчал в ответ, озадаченный провалами в своей памяти, а может, представляя тело бедолаги, огретого насмерть.

Так продолжалось долго, но однажды все прекратилось. При встрече друг сказал: