Читать книгу "На высоте десять тысяч метров"

Этот трюк продолжался несколько лет, пока сын не вырос настолько, что перестал помещаться внутри майки. Тогда мы делали с ним «мешок». Бралось одеяло, сын садился в центр, края поднимались, и я носил «мешок» из комнаты в комнату. Затем носил сына и дочку вдвоем. Спустя время – по одному, настолько вырос их вес. Дети часто бегали за мной по вечерам и дружно скандировали: «Мешок! Мешок!», что было прелюдией к игре. Но в один прекрасный миг «мешок» канул в прошлое, майка распалась на молекулы, одни игры сменили другие и я наблюдал это незримое взросление, выражающееся исподволь, в неприметных мелочах, таких, например, как изменение веса «мешка». Эта простая игра оказалась долгосрочным экспериментом-наблюдением, подтверждением того, что наши дети растут. Так думал я, пребывая в непреходящем состоянии ожидания.

И тогда на выручку мне приходит дочка. Она, словно маленькая фея, любит пошалить не на шутку, испытывая явную потребность раскрасить свою жизнь красками, желательно с блестками. Если не все складывается, она говорит честно:

– Папа, мне скучно…

У меня есть много способов побороть подобное состояние, начиная от самых радикальных, предполагающих зрелища и хлеба, до гнусных и бесконечных шажков в туманном направлении. Последнее приближает чистое состояние скуки, незаметно перетекающее в печаль. Обычно это печаль о былом времени, но это если ты жил и хоть что-то помнишь или не забыл. Лучшим средством от скуки является скука, она…

В это время дочь уже носится с новой идеей, позабыв про сказанное минуту назад, увлекая меня в край своих фантазий.

Следующая моя встреча с Евгением произошла аккурат возле мусорных баков. Сразу всплыла в голове крохотная история, почти анекдот, о том, как я сидел на бордюре возле подвижного мусорного контейнера и листал старую газету. Был я в это время отчаянно пьян, но печаль от безысходности все равно съедала мое сердце. Именно в этом странном состоянии меня и застал человек, с которым мы учились в школе. Он был с женой и сыном, совершал вечерний выход на променад. Когда я оторвал взгляд от статьи в газете, то увидел, что они стоят напротив и пристально смотрят на меня.

– Привет, – сказал одноклассник.

– Привет, Дима… – ответил я, помедлив. Вежливость всегда спасает в непредвиденных ситуациях.

– А ты что здесь сидишь, возле мусорки?

– А где я должен сидеть? Я же бомж… Поэтому и сижу на помойке…

Моя железная логика имела вполне наглядную аргументацию. Дима внимательно посмотрел на остов мусорного бака, затем на меня и, видимо, вполне согласился. И тогда он дал мне ключи, деньги и отправил жить на свою дачу.

Евгений тоже сидел возле мусорных баков на краю высокого фундамента силовой подстанции. Всклоченные, немытые волосы торчали во все стороны, маленькие щелочки глаз бесстрастно смотрели в мою сторону.

– Здорово, Евгений. – Честно сказать, не люблю панибратства, но вырвалось опрометчиво, хотя что здесь такого.

Мне показалось, что он кивнул мне в ответ и даже почти улыбнулся. Одутловатость его лица делала мимику едва заметной, только усмешка была очевидной из-за синхронной конфигурации узких прорезей глаз и поднимающихся вверх скул. Я поставил рядом с ним пакет с вещами, собранными накануне. Евгений взял пакет за ручки и подвинул его за свою спину, даже не взглянув, что внутри.

– Спасибо.

– Ну, что нового?.. – вновь я говорю слова общей вежливости, хотя для завязывания разговора подобное начало было совсем даже неплохим.

– Вот, руку ударил… – Женя поставил на бетон большую пластиковую бутылку крепкого пива и приподнял край майки, обнажив часть поврежденной руки. Я увидел большую гематому от удара в верхней области предплечья. Для наглядности он приподнял больную руку и подвигал ей из стороны в сторону. При этом я различил по мимике лица, что он морщится.

Болячки, скорее всего, заживали на нем как на собаке. Ведь к докторам такие люди не ходят, предпочитая довериться воле случая, как бы махая на себя рукой.

– Ну, заживет, я думаю… – я решил поддержать его сообразно логике бездомного. Признаться, я сам живу схожими рецептами, оставшимися мне в наследство от уличной жизни.

Затем я достал из кармана свой старый мобильник. Это был кнопочный аппарат фирмы «Нокиа», вполне рабочий, потертый от долгого пользования.

– Вот. Возьми телефон. Здесь мой номер забит. Ты звони, если что надо. По возможности помогу…

Все, что я хотел сказать, я сказал и теперь ждал реакции «косматого друга».

Женя осторожно взял протянутый мной телефон и сунул его пакет с вещами. Я даже позавидовал столь основательной флегматичности его внутренних состояний на воздействие внешнего мира.

– Курить хочешь?

Он кивнул головой, как это делают актеры из немых фильмов. Тогда я пошел в магазин и вновь купил ему бутылку вина, пачку сигарет и буханку серого хлеба. Евгений сразу закурил, и мы быстро попрощались на вполне мажорной ноте, свойственной людям, исчерпавшим общие темы для беседы. Вот только у меня теперь появился лишний повод для размышления.

Хотя размышлять приходиться постоянно, и ворох этих непреходящих мыслей витает в голове и днем и ночью. И странные ночные видения могут быть подтверждением тому. Только пересказывать сны может быть делом запутанным и мутным. Я знаю людей, которые могли описать сны, приходящие к ним ранним утром. Видения были с неимоверной яркостью и детальным описанием всяких мелочей и несуразностей, которые рисовали часто зловещие и пугающие картины, о которых бы мечтали лучшие режиссеры фильмов ужасов вроде Альфреда Хичкока или Джона Карпентера. Я никогда не верил фантазерам, описывающим свои странные сны, но несколько личных сновидений остались в моей памяти, влившись в круговорот мыслей.

В одном из видении я сидел в баре на высоком стуле, положив локти на стойку. Бармен куда-то вышел, зал был пуст, и только в глубине помещения, в полумраке, за высокими спинками кресел были слышны приглушенные голоса посетителей. Софиты над баром проливали поверх стойки мягкий свет. Плыл легкий сигаретный дым. Краем глаза я уловил движение человека, занявшего место рядом, неслышно скользнувшего на сиденье.

Я повернул голову. Свет, падающий от верхнего софита, расположенного прямо над посетителем, освещал его лицо сверху вниз, создавая четкий рельеф профиля, где лоб и брови были ярко видны, а глаза прятались за темными стеклышками круглых очков. Затем свет лился на нос и щеки, губы и аккуратную, почти идеальную бородку, заканчивающуюся хвостиком на подбородке. Свет от другого фонаря, расположенного слева от объекта, позволял увидеть бороду в природной неповторимости переплетенных волосков и ореоле блестящих частиц пыли.

Это был БГ, и я видел его так близко, как никогда раньше. Мы ведь не были знакомы. Мой взгляд притягивала его известная бородка, и я хотел непременно коснуться этих волос, взять в руку, погладить, почесать, сделать какое-нибудь действие.

Я был трезв, и мне пришлось неожиданно бороться со своей странной идеей, что-то придумать, наконец, но все разрешилось внезапно.

БГ почти незримо шевельнулся всем телом, как это делают люди, уставшие от долгого и монотонного сидения на твердой поверхности, и медленно повернул голову в мою сторону. Теперь мы смотрели друг другу в лицо, и длилось это секунду, может минуту, но не вечность, и его взгляд прятался за стекляшками очков. Его лицо не выражало эмоций, оставаясь неподвижным для моего взора. Затем черты внезапно смягчились, краешки губ предательски поползли вверх, и музыкант вполне тепло улыбнулся мне. Я проснулся.

Если разбирать приснившееся мне когда-то в духе новаторов психоанализа, то картина рисует образ глубокого одиночества, где даже самый близкий к барной стойке человек, а именно кельнер, исчез без следа. Общество оказалось скрыто за физическими декорациями, роль которых исполняли высокие спинки ресторанных кресел. Человек, похожий на музыканта, был сродни моему отцу, и он мог играть эту роль, внезапно появившись и заполнив вакуум одиночества загадочным, почти непостижимым присутствием, словно соткавшись из воздуха, как это бывало у Булгакова.

Образ отца, столь любимый Фрейдом, был для меня далек и непонятен, поэтому молчание Бориса и его непроницаемость рождали спонтанное желание коснуться оппонента, увериться в его элементарном физическом существовании. Его улыбка могла означать участие, но, не уверившись в материальности «отца», движение губ я мог трактовать лишь как гримасу, пустую судорогу, насмешку за постыдное одиночество.

Наконец, человек, похожий на БГ, мог быть только фантомом, инфернальным существом, принявшим иное обличье с вполне определенной целью. Или же заглянувшим в чужой сон чудаком, который уснул в Питере после долгого концерта. Такое бывало в новеллах Борхеса.

Конечно, Фрейд бы добавил несколько фаллических символов вроде длинных цветных соломинок в пустых бокалах, где пустота бокалов могла бы ассоциироваться с женским лоном, а пустота зала могла говорить о скрытых гомосексуальных началах.

Все это могло иметь место в моем сне, где главное место было отведено именно бородке музыканта. Парадокс.

Когда отрываешься от действительности, необходимо срочно создавать другую, иначе пустота накроет тебя, может быть даже безвозвратно. Заброшенное общежитие, спасающее от холода и иной круговерти, было словно последний рубеж, форпост борьбы за заблудшую душу.

В последние декабрьские дни года я и литовец вновь влились в работу по благоустройству главного корпуса санатория. После того как нас прогнали из квартиры на шестом этаже, мы вздохнули с облегчением, испытав необходимое чувство вины, позволяющее облегчить душевные муки, и внезапно бросили пить, впрочем напившись по приезде на старое место нашей дислокации.

Римас вновь втерся в доверие к хозяину местного магазина и принес несколько бутылок водки, пару пачек сигарет и копченую колбасу, лишний раз подтвердив постоянство своего вкуса.

Водка уже не брала меня, так мне казалось; было что-то вроде подъема, псевдоэйфории, выражающееся в громком смехе, зычном голосе. Затем литовец вспомнил пельмени, ставшие вдруг олицетворением несвободы:

– Сейчас бы пельменей тарелку…

Парадоксальная литовская душа, тайно рвущаяся на родину, мельком вспомнила немолодую женщину из заводской столовой, а затем затянула украинскую песню, обильно сдабривая слова высоким прибалтийским акцентом.

Все это происходило в ярко освещенной прямоугольной комнате старого санаторского корпуса. За окном была глубокая зимняя ночь.

Перед самым Новым годом мы подошли к суровому прорабу, ведающему финансами, и робко попросили вознаграждение за свой посильный труд. Этот добрый дядька явно жадничал, понимая нашу истинную «ценность», и скрепя сердцем дал нам некоторую сумму, пожелав хорошо встретить Новый год.

– Лучше бы денег больше дал… – Римас тихонько ворчал, пересчитывая деньги.

Теперь оставалось лишь купить шампанского и вина, чтобы встретить новогоднюю ночь.

Подобная эйфория явно ничего особенного не сулила, поскольку жизнь в параллельном пространстве моей бездомности ломала сознание на сотни никчемных фрагментов. Я покинул друзей и стал общаться с потенциальными маргиналами, сошедшими со сцены жизни пару лет спустя. Громила Еля не особо вникал в особенности моей рефлексии, поэтому я и напился с ним тридцать первого декабря, во время, когда в мире еще правил день. Была тихая безветренная погода, и на улице уже лежал снег, что могло быть хорошей приметой в этом дождливом крае. Бывало, что люди, идущие на полуночную елку, установленную на городской площади, шли по слякоти, а с неба лились струи воды, попадающие прямиком за шиворот.

А теперь был снег. Вместе с Римасом я поднял рюмку водки, чтобы выпить за удачу в будущем году, и, произнеся столь лапидарный тост, уснул мертвецким сном, повалившись на кровать как был, в одежде. Оказалось, что спустя некоторое время в нашу комнатку зашли друзья, чтобы пригласить меня на елку. Я не услышал ничего, вновь потеряв нить существования в короткий срок, как это делают заправские алкоголики, успевая быстро выпить без сантиментов и лишнего пафоса, сконцентрировавшись на главном. И, похоже, у меня это неплохо получилось…

Я тихонько открываю входную дверь и оказываюсь в прихожей нашего дома. Обычно, если жена имеет в наличии выходные дни, то дом превращается в полигон, где проходят бесконечные большие и малые уборки и авральные работы по хозяйству. Своеобразный взгляд на порядок, который можно охарактеризовать как экстремальный, чреват долгими работами, резкими перепадами настроения и потерянным свободным временем. Хотя что такое время, как не бесконечная река, убегающая из прошлого в будущее, где островки призрачны, а заводи подобны лужицам на мелководье? Из полуоткрытой двери детской выглядывают сын и дочка. Они говорят со мной шепотом:

– Папа, ты что-нибудь купил?

– Где мама? – Я быстро отдаю им в руки по конфетке, и дверь в комнату плотно закрывается.

Далее осторожно по коридору я подхожу к проему, ведущему в кухню, и застываю, пытаясь охватить взглядом масштабы «бедствия». Ведро с водой, сметенный в кучку мусор, половая тряпка, небрежно распластанная по поверхности пола, похожи на пехотные заграждения, установленные на передовой.

В дальней комнате виден остов пылесоса. В ванной горит свет и работает стиральная машина. На кухне я вижу жену. Она стоит над газовой плитой и ложкой мешает в кастрюле.

– Привет…

Она оборачивается и внимательно смотрит, явно не понимая, что происходит. Сдвинутые брови, белокурые волосы, небрежно подколотые сзади, полное отрешение в глазах говорят об уровне концентрации, внутреннего напряжения и ни о чем больше.

В такие моменты я боюсь ее необузданности, природного упрямства и в некоторой степени занудства. Сейчас она станет жаловаться и сетовать. Будет затронут аспект моральных проблем, муссироваться тема семейного бюджета, вернее дыр в нем, и все это будет сделано лишь с одной простой целью – оправдать происходящее и попросить о помощи.

– Есть поесть?

– Варю борщ… Через полчаса будет готов…

– Долго…

– Надо мусор выбросить…

В углу, возле двери на балкон ждут своего часа несколько больших черных пакетов с бытовыми отходами.

Раньше все вопросы, связанные с подобной генеральной уборкой, решались через конфликт, который давал надежду обретения внутренней свободы над произволом слепого желания чистоты.

Все усугублялось отсутствием четкого плана, ведь когда берешься за все сразу, то не выходит ничего. Женское кокетство, являющееся по своей сути частью коварства, раскинувшего сети для манипуляции несчастными мужчинами, действует выборочно. Но упрямство не воздействует на разум, а рассчитано на бесконечное повторение задачи вплоть до ее воплощения.

Я чищу пылесосом ковры, затем выношу мусор, затем ем горячий вегетарианский борщ и чувствую себя архискверно. Я похож на революционера, живущего в неволе и верящего в неизбежность возможного освобождения.

Ночью, совсем поздно, пытаясь заснуть, я корю себя за несдержанность. Подобные поступки похожи на слабость. Слабость перед своими затертыми до дыр привычками, поработившими нас от начала и до конца. Неумение слышать, такой тихий, паразитирующий на близких людях эгоизм, где оказывается, что вещи, которых мы так упорно добиваемся, не очень-то нам и нужны. Всегда в такие моменты вдруг накатывает пошлая сентиментальность, где образы наполняются добротой, и все приходит в состояние покоя, и человек тихонько засыпает.

Вдруг ночью раздается звонок телефона. Я просыпаюсь и шарю рукой по поверхности тумбочки, пытаясь схватить и выключить шумящее устройство.

Звонок прекращен, но я вглядываюсь в светящийся экран, пытаясь понять смысл столь позднего вызова. Протерев глаза, я читаю буквы на экране. «Евгений». Что за черт, зачем он звонит так поздно? Ночью я не принимаю звонков и телефон работает только лишь как будильник. Пусть это будет случайный звонок, говорю я себе и закрываю глаза.

Новый звонок раздается в ночной тишине дома.

– Выключи ты свой телефон! Дай поспать! – жена очень быстро реагирует на звук, но язык ее погружен в сон вместе со всем организмом, поэтому она несколько отстраненно чревовещает в полной темноте.

Я моментально нахожу телефон и ковыляю на кухню, прикидывая, который сейчас час. На пороге кухни я прислоняю телефон к уху:

– Алле…

На той стороне провода раздается приглушенное шуршание, а затем далекий голос начинает произносить фразы, мало связанные между собой:

– Ты где… Ш-ш-ш… когда будешь… – Из всего потока именно это было сказано более четко.

Я слушал эту ахинею, прикрыв глаза, тем самым сохраняя потенциальную возможность уснуть. Примерно так хранят в ладонях пламя спички, думая о костре.

Но в одну секунду мое дремавшее терпение безвозвратно лопается, и я кричу далекому незнакомому оппоненту несколько ласковых слов. Это было примерно так:

– Слышишь, ты, чувак или как там тебя… Я тебе засуну этот телефон… Женя, это ты?

Связь внезапно прервалась, и я остался стоять некоторое время на темной кухне, встревоженный непонятным звонком, а затем, выключив телефон, побрел спать, лелея надежду поскорее уснуть.

Утром пробуждение прошло совсем неплохо. Я ожидал худшего. Сказывается летняя особенность утра начинаться рано. У природы есть время раскачаться от ночной дремоты и подойти к началу дня в некой боевой готовности, хотя глупо мерить весь мир под чаяния людей, обремененных желанием заработать деньги, сделать карьеру, не опоздать на работу, в конце концов.

Я обуваю свои любимые кроссовки и бегу по дорожке вдоль трассы, размышляя по ходу движения по поводу ночных звонков. Такое в моей жизни бывало, и все это похоже на человеческий фактор случайного попадания пальцем в небо. Только теперь мой номер находится в руках странных людей. Хотя каких странных? Ну дал бродяге телефон, и что? Вот он взял и позвонил, бедолага, что ему еще делать? И я решил найти Евгения и узнать, не стряслось ли с ним чего.

Дома, стоя под душем, я слышал, как проснулась и ходит по дому жена. Сейчас она будет собираться на работу, совершая один за другим долгие ритуалы пробуждения, а значит пришла пора варить утренний кофе. Как в рекламе. Я пью кофе с сахаром, жена же предпочитает горький напиток, видимо оберегая здоровье, но когда мы сидим за столом и пьем из чашек свежесваренный кофе, то прекрасно молчим, создавая монументальную идеальную пару, находящуюся на самом пике счастливой семейной карьеры.

Затем остается самое сложное – дождаться выхода жены из дома и отвезти ее на работу. Ей ведь нельзя опаздывать.

Теперь опаздываю на работу я. Взвалив на себя столь, казалось бы, непосильную ношу, постепенно, шаг за шагом я нашел компромисс с внешним миром. Я просто стал приезжать на работу позже. Казалось бы, эка невидаль. У нас в стране не особо приветствуют педантов, считая их занудами, и опоздание вполне смахивает на одну из черт русского характера. Парадоксом может служить факт наличия у одного человека склонности к опозданию и преувеличенной требовательности приходить вовремя. Иначе говоря, он требует от других того, чего не в состоянии выполнить сам. Подобных людей так много, что при очень большом желании можно выработать иммунитет и тактику, помогающую жить в ладу с окружающим миром.

После работы я припарковал машину на тихой и вполне безлюдной улице, находящейся невдалеке от заваленного мусором сквера, где несколько дней назад я встретил одинокого человека по имени Евгений.

Со знакомого места, как с точки отсчета в невнятной системе координат, подобно дедукции Шерлока я начал поиски проблемы, создавшейся еще накануне. Вросший в землю камень, на котором восседал бездомный, пустовал, и его белесый остов напоминал мне древний жертвенник, на котором умертвляли живую плоть. Я видел подобные глыбы в фильмах. Вокруг камня в траве притаились пустые пивные бутылки, скомканные сигаретные пачки, деревянные детали табурета, старый свитер. Стоп. Это же мой свитер. Гад этот Женя. Выбросил вещь, к которой я привык и отдал ее почти скрепя сердце. Вот такой я куркуль, сложно расстающийся с личной историей. Поймав первый «запах», я, подобно сторожевому псу, взял направление и сделал первые шаги. Сам бывший бомж, я знал одну вещь, которая лежит у самой поверхности, но ее не замечают окружающие из нормального мира. Жизнь простого обывателя подчинена некоему укладу, соблюдение которого является определенного рода повторением. Работа – дом. В эту схему изредка вклинивается отдых, но он погоды не делает.

Постоянное физическое напряжение и нервическое восприятие мира вокруг себя является уделом всех городских жителей, за редким исключением.

Вещь, о которой я знал, являет собой почти параллельный мир, где маргиналы самых разных мастей существуют со своими чаяниями и страстями, подобно персонажам из зазеркалья. Иногда эти люди входят через возможные порталы в мир, и обывателям становятся видны их непохожесть, гротеск и печаль.

Я почти сразу увидел тропинку, ведущую к лесу. Это был зеленый массив, еще не тронутый цивилизацией, хотя большие девятиэтажные дома возводились у самой кромки леса. Вечер был теплый и солнечный, дул легкий ветерок. На детской площадке, расположенной напротив жилого дома, бегали дети, находясь под неусыпным оком своих мам.

Лес почти сразу стал чащей, где тропинки были единственным связующим звеном возможных окрестностей. По этим тропинкам не гуляли люди, здесь не было парковой зоны с набором скамеек и осветительных фонарей, и, значит, здесь точно обитают мои любезные маргиналы, люди без страха и упрека, являющие иную сторону нашей жизни.

Вообще, подобные места могут быть идеальной натурой для всяческих маньяков, смелых эксгибиционистов и тихих психопатов. Где вы все, недобрые люди? Моя фантазия продолжала рождать чудовищ, пока я не заметил за большим поваленным деревом несколько одиноких мужчин, собравшихся во имя тайной встречи.

Вздохнув, я направился в их сторону.

Люди, стоящие у поваленного дерева, почти одновременно повернули головы в сторону шума. Это шумел я, пробираясь по кустам и попутно разглядывая мужиков. Когда наши взгляды встретились, я понял, что это была компания алкашей, уединившихся для распития спиртных напитков. «Портал работает», – так констатировал я действительность, остановившись почти локоть к локтю с суровыми «лесными братьями».

– Я приветствую вас, джентльмены…

– Здорово… – почти так приветствовал Шарапова Горбатый в горнице воровской малины.

А зачем я сюда пришел? Четыре здоровых мужика, чей организм хоть и подточен частым приемом водки, все же являются серьезной силой.

– Что пьете? – Зачем я спросил? Затем вспомнил, что в кармане джинсов лежит пачка сигарет марки «Кент», достал ее и протянул в сторону компании: – Вот, угощайтесь…

Мужики потянулись к пачке, все четверо, затем закурили и стали пускать дым в свежий лесной воздух. Вид у них был домашний, что могло говорить о близости жилищ. Алкоголики имеют свою жилплощадь. Обычно это прокуренная, вонючая комната, убитая мужским одиночеством асоциального существования. У подобных мужчин сильно притуплены нравственные начала, которым их учили в детстве мама, воспитатель детсада, преподаватель в школе. Двое из этой компании были еще молоды, но уже не зелены, еще один был, скорее всего, иждивенцем на шее престарелой матери, а четвертый держал бутылку и наливал из нее всем остальным.

Он был явным уголовником, взявшим на себя бремя лидерства в компании неудачников. Высокий и хрипловатый голос, которым он произносил фразы, был полон уверенности.

Теперь все четверо курили и поглядывали на меня. Но молчание должно было когда-то кончиться, и именно уголовник сказал первым:

– Друг, выпьешь?

Он чуть приподнял руку, сжимающую горлышко бутылки, и направил в мою сторону. Это было похоже на дань уважения, такой закон приличия в среде пьющих людей; а может, он просто проверяет меня с тайным умыслом.

– Спасибо. Не пью…

– Ну а мы выпьем… – Уголовник быстро налил в протянутые стаканы, и все разом выпили, поморщившись для приличия. Такой слаженностью действий они походили на группу гимнастов из бродячего цирка, выполняющих сложный силовой номер. – А дай нам еще сигарет, а то мы не успели своих купить…

Именно сейчас уголовник стал проявлять центровую роль, вдохновленный глотком водки. Все же сильна в простом человеке тяга к преподаванию, заложенная априорно свыше. Младшие товарищи вновь вопросительно посмотрели в мою сторону. Было заметно, что принятая доза алкоголя как-то оживила компанию, дала новый импульс в осмыслении действительности.

– Держите… – я протянул пачку парню, стоящему ближе всего ко мне. – Ребята, а вы парня здесь не видели? Бездомного…

– Бомжа? Так их здесь много… Ты о ком говоришь?

– Женя зовут. Евгений. Молодой такой, бородатый.

Уголовник вновь разлил, скомандовав кивком головы, и все опять выпили.

А потом они закурили. Одинаковость их действий не вызывала у меня удивления, наоборот, я их прекрасно понимал. Упрощение жизни до самого животного состояния есть процесс сладостный для настоящего выпивохи. Алкаш все отдаст за эйфорию такого рода даже дьяволу. Вот только нечистый вряд ли позарится на такого индивида, ведь что с него взять. А вот они сейчас точно попросят у меня денег на бутылку.

– Борода. Да он вечно квелый какой-то ходит… Доходяга… Слушай, земеля, ты отсыпь немного денег на флянец…

В этот момент на мой телефон пришло СМС о доступности абонента по имени Евгений, тогда я взял и позвонил по этому номеру. Алкоголики стали тихонько шептаться, разомлев от спиртного.

Когда на телефоне пошел гудок, у кого-то из компании четырех раздался звонок сотового, и именно уголовник достал из заднего кармана телефон и приложил к уху.

– Алле… – сказал уголовник.

– Алле… – произнес я, в тот же миг понимая, что говорю именно с псевдоуркой, сидящим на поваленном бревне и удивленно смотрящим на меня. Он медленно опустил телефон, поднялся и не спеша пошел в мою сторону. – Слушай, а откуда у тебя этот телефон?

– А что телефон? Просто телефон… – Он остановился совсем рядом, напротив меня. – Ну что, может, еще выпьем? Добавишь нам немного…

– Слушай, этот телефон я дал Евгению…

– Да зачем ему телефон? Ему же звонить некому… – уголовник обернулся в сторону собутыльников и гадко рассмеялся.

То, что все поступки этого типа я трактовал как негативные, говорило о том, что он не нравился мне с самого начала. А дело между тем приобретало серьезный поворот. Мог ли я справиться с несколькими противниками? Скорее нет. Пришло время ретироваться, и сделать это можно было достаточно просто – дать денег на бутылку или даже две, для большей верности. Только когда я полез в карман за деньгами, уголовник быстро, почти без замаха ударил меня в челюсть.

Падая, я видел, как молодые собутыльники бегут в мою сторону.

Уже на земле я ощутил мощь их молодых ног, пинающих меня без особого зазрения совести. Боль с каждым ударом становилась все глуше, словно уходила на задний план, а затем кто-то сильно ударил ногой по моей голове, и сознание пропало.

Весной мы с Римасом были приглашены строить дом в дачном поселке Сокольники. Это был месяц май, и лето уже вот-вот должно было прийти на эту бренную землю. Вся надежда была на литовца, на его строительные навыки, которые должны были пригодиться в этом нелегком деле. Денег нам вновь обещали мало, но зато в нашем распоряжении оказался вагончик, стоящий на участке. В нем были две комнаты и небольшой предбанник с входной дверью. Внутри были кровати, стол, пара кресел и, главное, небольшая электроплита.

Хозяин привез строительные блоки, целую машину, и стройка должна была вот-вот начаться. Литовец называл эту работу стройкой века.

Я решил навестить Кролика, которого не видел достаточно давно. Жив он был или нет, я узнал довольно быстро, разглядев его хромую фигуру вблизи продуктового магазина «Бумеранг».

– О, привет… – сказал Кролик, разглядывая меня слегка рассеянным взглядом. На нем была практически та же одежда, что и год назад. – Что, выпьем за встречу… Наливай… – предложил он, и я согласился с ним.

Погода была солнечная, и за магазином на остром выступе старого армейского кунга были надеты пластмассовые стаканчики. Именно их мы использовали для быстрого приема водки. Кролик рассказывал о жизни в поселке, а я разглядывал заматерелого бомжа, лицо которого отражало все этапы последних лет жизни, и даже человеку нездешнему могло показаться, что давление у этого анахорета ни к черту, лопнувшие капилляры на поверхности носа говорят о вреде пьянства, землистый цвет кожи – о малой степени личной гигиены.

– А где Римас? – спросил он и тут же стал жаловаться на обострившиеся приступы геморроя, на злого соседа, который постоянно подглядывает за ним сквозь щели в своем заборе.

– Кролик, ты вспоминаешь свою семью?

Он замолчал, видимо не совсем поняв суть моего вопроса. Но затем закурил сигарету и сказал пару слов, честных, но холодно-далеких, о том, что когда-то существовало, но было утраченным памятью на одном из этапов былой жизни.

– Я давно никого не видел…

«И были ли они», – мысленно продолжил я его фразу, которая вполне могла иметь право на возможное существование. Мистификация жизни Кролика была им успешно подкреплена хорошей дозой водки, налитой в стаканчик.

– С приездом, – уже в роли тостующего он приподнял тару и выпил водку до дна.

Настала пора выпить и мне, но я задержался на секунду; мне показалось, что я смотрюсь в зеркало и вижу свое отражение. Неважно, из будущего оно или из прошлого, – кто будет разбирать подобную мелочь. Человек не видит себя, а если бы ему представилась такая возможность понаблюдать свою жизнь со стороны, он точно бы не узнал этого человека. А ведь я такой же жалкий маргинал, сидящий сейчас на корточках на краю своего мира, и смотрю в зеркало, желая увидеть лучшее или хотя бы что-то.

Дом постепенно принимал форму, поднимаясь к солнцу, словно росток от брошенного в землю семечка. Погода была изменчива, но солнечных дней становилось все больше. Где-то на уровне второго этажа начался чемпионат мира по футболу. Теперь мы работали до пяти часов вечера, а затем бежали в магазин за дешевым вином «Гагарин», включали телевизор и смотрели игры группового этапа. Показывали две игры за вечер, и к окончанию второго матча мы обычно напивались. Так продолжалось до самого начала игр одной восьмой финала. Стены поднялись максимально вверх, и теперь решался вопрос о крыше. Все шло по похожему сценарию, позволяющему держаться в строю, работать и пить вино, сохраняя зыбкий баланс. Однажды мы увидели в поселке женщину из заводской столовой, кормившую нас пельменями зимой в чужом городе. Она шла по переулку, и мы встретились с ней на одном из маленьких пересечений садовых улочек.