Читать книгу "На высоте десять тысяч метров"

Когда над побережьем наступает вечер, приходит пора активной жизни. Мы достали из холодильника кастрюлю с мясом, порезали хлеб в пакетик, прихватили вилки и даже обнаружили в навесном шкафчике несколько шампуров. Сыну взяли сок, себе пиво, я взвалил сумку на плечо, и мы пошли к морю. Я радовался задумке жены как ребенок. Мы даже шли с сыном рядом, почти в ногу по незнакомым улочкам, спускаясь к морю. Но тут жена, отставшая на несколько метров, окликнула меня:

– Послушай, а угли ты купил?

– Угли?

– Да, чем мы будем разжигать костер?

– Угли забыл…

Женщины слишком практичны, этому их учат мамы. Но беда, что этим навыком дамы слишком хвастают, забывая о философских постулатах, в которых говорится об априорности знаний и, естественно, об экзистенциальной тщете бытия. Жена была явно не в настроении, потому что на мой ответ о том, что мы купим угли по дороге к морю, она вспылила, что было актом почти иррациональным. Дело могло трансформироваться в конфликт, поэтому я лихорадочно искал магазин, находил и заходил внутрь в надежде купить упаковку углей для жарки мяса. Но углей в продаже, как назло, не было. Жена стала злословить и радоваться, что я не могу сделать покупку. Это было похоже на наваждение, и когда сын увидел молодую овечку, привязанную веревкой к забору, и помчался гладить ее, я сократил дистанцию и оказался рядом с супругой. Вид у нее был чрезвычайно возбужденный.

– Что с тобой?

– Где ты сейчас угли купишь? Надо было раньше взять, еще там, где мы были…

– Мы были? Мы же идем отдыхать. А ты твердишь о каких-то углях, словно кочегар паровоза… – Я говорил с ней и одновременно наблюдал, как сын треплет овечку за гриву. – Послушай, иди погладь животное, а я… – Оглянувшись по сторонам, я увидел магазин, расположенный в домике, больше смахивающем на старый сарай. – А я заскочу вон в ту лавку. Пусть это будет наш последний шанс, любимая…

И она пошла к сыну и овечке, а я – в лавку за углями. Спустя минуту я уже нес пачку в руке, а жена с сыном смотрели вслед маленькому животному, которое уводил по дороге старый хозяин.

Жарить мясо на самом берегу Черного моря удивительно легко. Пляж представляет собой кучу камней средней величины, поэтому практически сразу можно соорудить мангал, поставив камни в необходимой последовательности. Узкий берег был расположен в стороне от променада, и вечером людей в этом месте было не так много. Вода тихонько плескалась о камни, сын играл у воды, жена сидела на полотенце, мясо жарилось на злополучных углях, и угли тлели с особенным жаром. Было тепло и безмятежно, и главное было – не забывать переворачивать мясо на тонком шампуре.

С тех давних пор наши с женой отношения стремятся к определенной точке, которую можно назвать семейным благополучием. Кто не хочет финансовой стабильности и бурных сладких ночей, поднимите руки. В этом видится эталон, да только классик русской литературы говорил именно о несчастливых семьях, наделяя каждую такую семью яркой индивидуальностью. Несчастливые семьи он определял не по тому, что счастье обходило их стороной, они голодали или одежда их обветшала от бедности. Они не рвали волосы на голове и не посыпали потом ее пеплом. Дети их учились. Прислуга следила за домом. Сами супруги работали. Он был каким-нибудь мелким чиновником. Она присматривала за детьми и между прочим за прислугой. Банальная история среднего класса обычно заканчивалась классическим адюльтером и следующим за этим горьким разочарованием. Счастье постепенно оставляло их, как последние всполохи света покидают этот мир, растворяясь за горизонтом. Но не может все быть так просто, ведь за каждым актом саморазрушения стоит долгая и страшная работа. Здесь приходится иногда даже падать от изнеможения и трудиться на износ. Просчитывать будущие ходы и правильно расставлять акценты, подчеркивающие твои заслуги как главные в этом огромном мире. «Хорошо, что у нас по-другому», – так думаю я, заглядывая в свое прошлое и не думая о настоящем.

Потеряв место, где я мог спать, я оказался в условиях, когда отсутствие штампа о прописке и полная утрата жилища совпали во времени и пространстве. И тогда я решил, что пришло время спать на скамейке. Я видел этот трюк в кино, и суть его была в том, что иностранный бездомный выбирал себе скамейку и спал на ней, словно на кровати. Со временем он так прикипал к этому месту, что даже полицейские его не трогали. Я стал искать себе место, где скамейка находилась бы в отдалении. Но выбор оказался не столь велик. Главным недостатком такой «кровати» была природная жесткость дерева. Суворов спал, положив под голову полено, но я сомневаюсь в правдоподобности этой старой истории, если только Александр Васильевич не был сильно уставшим после затяжного перехода через Альпы. Одну подходящую скамью я обнаружил на стадионе; вернее, их там было несколько и все они были без спинок. Это был несомненный минус, так как спинка могла бы быть отличной опорой для спины, но выбор я уже сделал. Оглядевшись вокруг, я сел на поверхность скамьи и затих, слушая ветер в кронах деревьев. Затем взял и лег на скамью, подобрав ноги. В результате оголилась часть спины в районе поясницы. Я натянул куртку и обхватил руками плечи. Пролежав так несколько минут на твердой поверхности с закрытыми глазами, я услышал шум шагов и быстро поднялся. Оказалось, что это шелестели ветви деревьев и стадион был пуст. Тогда я попытался найти место для сна возле моря, бродя по стылому весеннему песку; затем ходил по набережной, ища уединенных уголков. Все это время мой мозг мой работал почти без перерыва, перегружаясь до боли в висках. В этом непроглядном сумбуре мною была выужена мысль, несущая в себе зерно печальной неоспоримости. Всё, что я потерял сейчас явно и осязаемо, – это постель. Все остальное было утеряно ранее, незримо, в течение многих зим, как сказал бы индеец о безвозвратно ушедшем времени.

Весна давно уже запустила процессы пробуждения природы, и тепло от солнца грело землю со все возрастающей силой.

На майские праздники я сошелся с местными алкоголиками. Это была некая общность людей, связанных большой общей идеей. Они поклонялись зеленому змию и делали это истово, я бы сказал, с определенной долей огонька, посвящая любимому делу все свободное время. Мой старый товарищ Еля внешне напоминал громилу из старых немых фильмов с Чарли Чаплином. Мы встретились с ним на набережной, и он сразу предложил мне выпить, достав бутылку буквально из-за пазухи.

– Сколько мы с тобой не виделись? Слышал, ты квартиру продал? Держи…

Я взял бутылку и сделал несколько быстрых глотков. Эффект от водки был практически моментальным. Чем прекрасна водка, так это тем, что все проблемы моментально улетучиваются и наступает кристаллизация настоящего во всей ее неестественной простоте. Теперь пил Еля, и я видел его кадык, двигающийся вверх-вниз короткими рывками. Мы стояли посреди променада, и прогуливающиеся люди с опаской стали поглядывать в нашу сторону.

– А пойдем в тенек…

Еля повел меня на квартиру, где хозяйкой была пьющая женщина. В помещении стоял своеобразный запах, отличающий жилища подобного рода. Словно само тело начинало источать таинственные флюиды разложения души опустившегося человека. Женщина была еще не стара и даже в какой-то мере привлекательна, но печать порока уже легла на ее лицо. Мы пили водку, курили сигареты, и я пьянел все больше и больше. Вот пришел еще один человек, неся за пазухой бутылку самогонки. Мне показалось, что эта «запазуха» является неким особым способом транспортировки вещей для группы людей, пьющих день за днем. Я рассказал о своем предположении своим нечаянным собутыльникам, а затем уснул на стуле. Мое вечное желание поспать внезапно реализовалось долгим пьяным забытьем на диване в крохотной комнатушке.

Пьяному человеку не снятся сны, ведь он находится в мертвецком состоянии до определенного момента, когда сознание внезапно возвращается к жизни и душу охватывает тяжелое чувство вины. И вот лежит этот бедолага в постели, весь скрючившись от опустошенных вином клеток организма, а моральный закон внутри испытывает стыд за то, что было накануне. Именно это чувствовал я, свернувшись в позе эмбриона и укрывшись с головой плохоньким одеялом.

– Проснулся?

Я высунул голову из своего укрытия и увидел прямо перед собой лицо Ели. В то время еще никто не знал Николая Валуева, может быть он еще под стол пешком ходил; так вот Еля имел огромную голову и этим поражал воображение видевших его. Вокруг витал дух чистого перегара и запах сигаретного дыма.

– А сколько времени?

– Шесть часов утра…

Я выскальзываю из-под одеяла и выхожу в зал. Хозяйка квартиры сидит у открытого окна и курит сигарету. На табуретке стоят бутылка водки, несколько кружек, пепельница и лежит пачка сигарет.

Еля наливает в кружку и протягивает ее мне, и я беру ее, и машинально выпиваю, и практически сразу бегу на кухню, и блюю в раковину прозрачной жидкостью, потому что в желудке нет ни крошки еды. Вот они, будни алкоголиков, без прикрас, в чистом, первозданном виде, нечаянно подсмотренные мной в районе шести часов утра на «конспиративной» квартире. Я посмотрел в небольшое зеркало, висящее на стене, и увидел несчастное помятое лицо. Это было естественно, здесь нет никакого секрета, ведь лица пьющих людей испещрены морщинами и отеками. Я думал, выпивая вторую кружку, предложенную хозяйкой квартиры, что хорошо было бы описать происходящее в статье или рассказе, описать без затей и лоска. Я уже мнил себя специальным корреспондентом, внедренным в порочную среду с целью увидеть все изнутри, как оно есть. Вновь завертелись на языке слова «без прикрас».

– Наташа, а у тебя есть что пожевать?

Хозяйку квартиры звали Натальей, и она вдруг встрепенулась, затушила сигарету и ушла на кухню. Раздался стук в дверь. Хозяйка открыла дверь, и в квартиру вошел человек.

– Леон, заходи…

Еля берет у Леона очередную бутылку и банку рыбных консервов типа «килька в томате». Теперь мы восседаем за табуреткой вчетвером, и я ем бутерброд с килькой и пью вонючий самогон, который при желании можно было бы ассоциировать с ирландским виски. Во мне словно живут два человека, один из которых сейчас является мистером Джекилом, вполне довольным собой. Леона я помнил еще со школы. Это был высокий и сильный человек, но теперь он ходил с складным стаканчиком за пазухой, имея возможность всегда попросить немного вина, разложив стаканчик. Что-то из серии «а у меня с собой».

– Старик Хем под конец своей жизни тоже много пил, потому что испытывал творческий кризис…

Еля говорил Леону о том, что я очень умный и начитанный. Значит, я топил свой ум в вине, пытаясь раствориться в пугающей действительности.

…Сегодня мы всей семьей едем в город Багратионовск. У немцев город назывался Прейсиш-Эйлау. В 1807 году здесь произошло сражение между русской и французской армиями, и в одном из домов даже жил Наполеон. Сражение не выявило победителя. А позже на месте сражения соорудили монумент, на открытии которого присутствовал король Пруссии Фридрих Вильгельм IV собственной персоной. На памятнике есть надпись «Славной памяти Лестока, Дирике и их братьев по оружию». Интересное название выбили немцы на мемориальной доске. Лесток и Дирике были немецкими генералами на службе Наполеона. А именем русского генерала Петра Ивановича Багратиона, который участвовал в той битве, город был назван уже после Великой Отечественной воины. Примерно такую речь я готовил для своей семьи, желая поразить их своими знаниями по истории нашего края. Сборы были медленными, и вновь каждый тянул одеяло на себя, привлекая внимание и отдаляя начало поездки на неопределенный срок. Наконец дети собраны, и мы идем к машине, но теперь в лабиринте комнат потерялась жена. Надо сказать, что эта так называемая ее фишка, когда все стоят и ждут, а эта женщина просто находится у двери в коридоре, уже не несет той остроты восприятия, которая доводила порой до умопомрачения. У каждого настоящего иллюзиониста есть номер, определяющий вершину его мастерства. Престидижитаторством моей жены был выход из дома. Но выход был только началом номера, а максимальный эффект достигался в момент, когда машина отъезжала от дома на определенное расстояние. Тогда жена, мучительно затихая на миг, вдруг громогласно заявляла о забытой в доме вещи. Это могла быть любая мелочь или важная вещь, которая была оставлена по забывчивости. И теперь было необходимо достать ее. Вот это и был истинный момент ее триумфа. Она возвращалась за ней, не забыв взглянуть в зеркало, висящее в коридоре. Здесь обычно раздаются громкие аплодисменты и крики восхищения, ободряющие фокусника и дарящие ему высокий миг удовлетворения.

Дорога всегда определяется хорошей компанией. Водителю приятно, когда пассажиры восхищенно смотрят через стекло на пейзажи, проплывающие за окном автомобиля. Или когда сидящий рядом человек говорит на нейтральные темы, что сейчас и делает моя жена. Она открыла книгу христианских историй и читает строки вслух.

– Мы едем в храм, давайте я почитаю вам притчи…

«Читай, родная, у тебя ведь неплохо получается». Я мельком бросаю взгляд в зеркало заднего вида и вижу профиль сына, разглядывающего пейзажи за окном. Дочка же забрала у мамы телефон и смотрит мультфильмы, позабыв обо всем на свете.

– У некоторого отца было два сына. И сказал младший из них отцу: «Отче! Дай мне следующую мне часть имения». И отец разделил им имение.

Жена внимательно вглядывалась в книгу и произносила текст вполне сносно для дорожного декламатора. Опять она заговорила про имущество.

– Твоя любимая тема о имуществе…

– Слушай, не перебивай… «По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно».

– Ты специально выбрала эту притчу? Что-то вроде намека?

– Нет, это случайно… «Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться».

Я вижу стоящие в поле, вдоль дороги, заброшенные военные ангары для самолетов, ребристыми остовами торчащие из земли. У обочины виден указатель с названием города и количеством километров до него.

– Скоро приедем…

– Хорошо… «И пошел, пристал к одному жителю страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней. И он рад бы наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему».

За окнами появились первые дома Багратионовска. Это были огромные многоэтажные здания из красного кирпича промышленного назначения. Под колесами зашумела немецкая брусчатка.

– Придя же в себя, сказал: «Сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода. Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: Отче, я согрешил против неба и перед тобою и уже недостоин называться сыном твоим. Прими меня в число наемников своих».

Город пестрил немецкими домами, в которых жили теперь русские люди. Вокруг веяло провинциальной тишиной и покоем. Пожалуй, покоя было даже слишком много. Казалось, что здесь никто никуда не спешит по своим срочным делам. И даже два алкоголика чинно курили на тротуаре, у самого края дороги. По центральной площади города бродила стая голубей.

– Смотри, вон и сам храм.

Храм стоял на территории, обнесенной оградой, и имел входные ворота. Скорее, это был комплекс зданий, состоящий из церковной лавки, беседки с колоннами, административного здания, большой часовни у ворот и самого храма. Все здания были окрашены в белый цвет, были разбиты газоны и проложены дорожки. Все виделось мне очень эффектным, стоящим обособленно на возвышенности, в стороне от мирских забот и волнений.

В помещении храма висела мироточивая икона Пресвятой Богородицы, исполняющая сокровенные просьбы, и именно ее хотела увидеть жена и помолиться о здоровье детей. Народу в храме было немного, оказалось, что служба окончена. Икона висела слева от алтаря и находилась в стеклянном коробе. Меня удивило наличие большого количества золотых изделий, лежащих и висящих, словно на нити, у самой иконы. Это было странное зрелище, и меня беспокоило сомнение. Ведь если веришь, то это и есть доказательство чуда. Всегда имеешь скрытые желания чистого помысла, только вот с верой небольшие проблемы. За годы, проведенные без дома, я полюбил одиночество и тишину, и находясь в этих сложных состояниях, размышлял и о Боге тоже. Это было не вопрошание о высшей справедливости, не поиски виновных и не обида во имя утешения. В какой-то момент подобное сетование стало мне неинтересно, и я решил, что тó, что произошло со мной, было справедливо. И если есть Бог, то это хорошо само по себе и ничего более не надо.

После посещения храма мы вышли в город. Дочка все больше грезила о кафе, сын настойчиво вторил ей. Жена заметила вслух, что после посещения церкви дети столь нетерпеливы, но голод не спрашивает внешних мотивов, и вот супруга достает свой телефон и спрашивает у поисковика, где можно поесть в центре города Багратионовска. Обнаружилось одно кафе, которое по факту не работало. Я увидел вывеску «Кулинария» на соседнем доме, и жена решила пойти разведать обстановку. Она так и сказала:

– Пойду на разведку, а вы здесь стойте…

Какое-то сомнение загорелось в глазах жены, и я вновь подумал о ее древнем инстинкте, завязанном на охране очага. Она прошагала по дорожке и, поднявшись по ступенькам, скрылась за дверями. Мы остались стоять возле детской площадки, которая когда-то была совсем новой и желанной для местной детворы, но сейчас железные перекладины лестницы были погнуты, краска облупилась, лоск померк и конструкция одиноко торчала посреди придомового пространства.

– Я не буду здесь есть… – сын был категоричен – скорее всего, его смущало слово «кулинария», а вот дочка проявила внезапную лояльность, хотя, собственно, мы всего лишь стояли на улице.

– Есть-то надо… – машинально вырвалось у меня.

Вышла жена, явно довольная проведенной вылазкой. Провинциальная кулинария, по всей видимости, уже получила заочный приговор, и теперь жена спешила к нам, чтобы «зачитать» его.

– Там, конечно, ужас, но кафе сегодня не работает. У них ревизия.

Облегченно вздохнув, мы решили пройтись по центральной улице города, сделать несколько фотографий, и вернуться к машине, где можно было попить чай из термоса, и собраться в обратный путь. Город смущал пустотой улиц и отсутствием машин на дорогах, что было подмечено нами еще при въезде. Это общее состояние скуки и сонливости стало поглощать и вызывать зевоту, мешавшую правильно воспринимать архитектуру городка. Памятник, посвященный битве 1807 года, мы так и не увидели, сославшись на усталость и дальнюю обратную дорогу, что не помешало нам остановиться на плантации продавцов клубники, купить несколько килограммов ягоды и съесть ее в машине, возвращаясь в родные пенаты.

Поздно вечером я вспомнил про христианскую притчу, которую в дороге читала супруга. Почему она выбрала именно этот рассказ? Из параллелей здесь фигурировали главные персонажи: отец и сын. Сын поглощен пороками, отец целомудрен. Неизбежность происходящего могла прерваться лишь в тот момент, когда человек остановится и начнет говорить себе примерно так: «Что же я делаю! Я просто негодяй! Разве этому меня учил отец?»

После этих слов сын возвращается домой, волнуясь как никогда, и останавливается у открытой двери. Он видит отца, идущего ему навстречу, и встает перед ним на колени, затем поднимает голову и говорит:

– Папа, я был глуп и не ведал жизни. Я любил много женщин и пил вино, играя в кости на деньги, которые ты копил для меня всю свою честную жизнь. Вот, возьми, я не все прокутил, здесь немного осталось, и прости меня, твоего блудного сына.

И отец прощает его. Но такой поворот событий может произойти только в случае внезапного приступа кристальной честности и наличия доли наследства, которую чадо не успело потерять. Чтобы это случилось, необходимо событие большой силы, способной остановить начавшееся разрушение души.

Проще представить, что богатство, коим отец наделил своего сына, так велико, что невозможно было бы его истратить. Тогда время нужды отступает на неопределенный срок и сын просто умирает от мучительного перенасыщения, выразив перед смертью циничную мысль, что ни о чем не жалеет.

Я подумал, что состояния крайней правды и смертельного сибаритства носят на себе печать некой патологии, олицетворяющей образы праведника и грешника. И если после долгих лет скитаний и мытарств блудный сын решил прийти домой, или, иначе сказать, обрел свой разум, то самое время начать возвращаться.

Жизнь алкоголика не может быть долгой и счастливой. Но ведь как-то надо жить, двигаться, крутиться, находить, и подобные действия должны быть девизом этих скорых на подъем людей. Мы с Елей вставали в шесть утра и шли по улице курортного города в момент, когда жители еще спали, а дворник уже мел мостовую своей метлой. Было самое начало лета, море тихо плескалось в ста метрах от нас, и шли мы к старым сараям, расположенным за зданием Сбербанка. Здесь самой ранней порой собирались люди, страждущие от выпитого накануне. Алкоголики – люди нетерпеливые и жадные. Мозг пьяницы со временем утрачивает нормальные связи, данные богом и работающие по сложному принципу «желание – ожидание – удовольствие», и начинает работать по упрощенной схеме, когда эйфория требуется сейчас и немедленно. Нарушение работы мозга отражается на их внешнем виде. Выпивоха виден сразу по водянистой одутловатости черт лица, по странным изменениям костей черепа, именуемых скучным словом «деформация». Получается легкий вариант этакого местного Франкенштейна, человека скрытого, но не отягощенного нравственными вопросами. Хотя это не говорит, что все они похожи друг на друга, словно адепты тайного ордена; каждый был личностью, верил и мечтал, кто-то даже имел семью и детей, носил былые заслуги, помнил первую любовь и хотел жить долго. А чего хотел я, так смело поставивший к позорному столбу этих несчастных? По их жилам сейчас течет жидкость, сваренная на соседней улице, у самогонщицы тети Светы, и это дает им возможность ощутить мир в своей душе хоть на миг, на секунду, на короткий вздох между двумя затяжками тлеющей сигареты. Плесните мне в стакан еще немного «эликсира забвения».

Такая жизнь в параллельном мире с лихвой приглушила внутренние терзания, позволив телу комфортно чувствовать себя на ложе травы в лесу, на дне старой моторной лодки, на провисшем диване в забытой кладовке. Я спал где угодно, не чураясь создавшегося положения; наоборот, появился кураж, словно я жил последним днем. Не зная того, я проходил курс эсхатологии, напиваясь до чертиков и пробуждаясь в бесконечных душевных муках. Местные алкоголики были народом ушлым. За дозу «огненной воды» они вели нескончаемую борьбу, доставая деньги любыми «цивилизованными» способами. Они сдавали металл, продавали дрова для топки, стреляли деньги у прохожих, тащили из дома книги и посуду. Еще у этих людей был своеобразный псевдо кодекс чести, когда один мог выручить другого, налив стакан водки. На этой «благодарности» строилась часть старой доброй этики, а когда речь заходила о диалектике, то принцип противоречия в их устах находил такие причудливые формы разрешения, что сам Георг Вильгельм Фридрих Гегель задумался бы, вслушиваясь в их нетвердые речи, ища мотивы будущих парадоксов. Ни один из моих знакомцев не признавал себя больным, считая причиной внешний фактор среды или тиранию жены, удары судьбы, неизлечимую болезнь, несправедливость мира, пагубное влияние космических сил, происки капиталистов. Иррационально совершая последовательное разрушение себя, они переносили свои коллизии со стоическим упрямством. Когда я говорил с иным из этих людей, я желал обнаружить подвох первых впечатлений, прочувствовать трагизм и глубину падения личности; правда оказывалась страшнее и проще. Все это я ощущал на своей шкуре, когда блевал от очередной порции сивухи по утрам, падал на землю и засыпал, застигнутый чрезмерностью выпитого, рыскал по округе в поисках возможности выпить и обязательного похмельного экзистенциального опыта, больше похожего на пытку по утрам. Так текло время.

Жизнь на побережье Черного моря требовала какого-то движения. Так как прежние тропы покрылись рутиной банальности, мы решили внести коррективы в ткань повседневности и купили билеты на представление дельфинов…

Здесь рукопись обрывается, как это часто происходит в произведениях, где сюжет начинает раскручиваться словно по спирали, неумолимо втягивая главных героев в водоворот приключений, интриг, детективных головоломок, лишь только будут дочитаны главы старинной рукописи, обрывающейся в самом интересном месте. Вперед, на поиски последнего листка таинственного манускрипта, приоткрывающего великую тайну. Наверное, такая мотивация служит началу большого приключения.

В дельфинарии мы были первый раз в жизни, и по части приключения здесь преуспел наш сын. Он хотел объять все, не желая быть согласным с мыслью Козьмы Пруткова. Глаза его светились желанием, в них было какое-то безграничное любопытство, возникающее в момент столкновения с большим миром людей, и этого интереса он и пугался. Вот, например, он говорил мне, что очень хочет прокатиться на детском электромобиле. Я выбирал лучшую машинку, но сын наотрез отказывался сесть в нее. Возле входа в дельфинарий стояла молодая тетя с обезьянкой на руках, зарабатывая деньги на желании отдыхающих сделать фото на долгую память с приматом. Сын крутился рядом с этой тетей, разглядывая зверька, но в руки взять так и не смог. Зато жена не постеснялась публично разоблачить вальяжную тетю в издевательстве над животными, чем несказанно развеселила прохожих. Тетя весьма флегматично выслушала доводы жены и повернулась к ней спиной, только обезьянка все смотрела на мою супругу, возможно подозревая, что говорят о ее судьбе. Моя жена страстно хотела свободы всем животным, живущим в неволе цирков, зоопарков и других заведений принудительного характера. Странно было, что она согласилась пойти смотреть на дрессированных дельфинов.

Сынишка вертелся на своем месте, а дельфины носились в бассейне, выполняя трюки, парили над поверхностью воды, уходили на глубину и даже произносили гортанные звуки, словно делая все это специально для него. Жена же заронила во мне зерно сомнения, и я все представление думал: как им живется в неволе, не притесняют ли их, хорошо ли кормят?

Обратно мы ехали на рейсовом автобусе, забитом людьми. В воздухе стояла вечерняя духота, и я все время боялся пропустить нашу остановку «Поселок Ольгинка».

Постепенно я стал подмечать жизнь местных людей, скрытую от замыленного глаза отдыхающего человека, разрывающегося между пляжем и спальным местом в частном секторе. Критическая масса праздных людей стала довлеть над моим сознанием, и я стал выбирать для дневных коротких путешествий менее людные места. Вот мы с сыном нашли лесную тропинку и, гуляя по пересеченной горной местности, вышли на пустынный пляж, где загорали несколько человек, явно из местных, предпочитающих пляжной суматохе тишину и покой. В другой раз я заметил во дворе одного дома сидящего за деревянным столом армянина лет шестидесяти. Он находился за столом каждый вечер, спокойно положив руки на стол, степенно пуская дым от сигареты в теплый вечерний воздух. Порой с ним за столом сидели люди, и все пили вино из высоких бокалов. Он был похож на хозяина дома, сдающего койко-место для туристов, коротающего свободное время и решающего вопросы быта по мере их появления. Проходя, я бросал взгляд на него, а он разглядывал меня спокойным грустным взглядом, присущим восточным людям.

Около трассы, на дороге, ведущей к санаторию, теснились местные таксисты, поджидающие клиентов и проводящие время в бесконечных разговорах. Я никак не мог уловить темы их бесед, шагая на пляж мимо разношерстных автомобилей с шашечками на крыше. Возможно, мне самому хотелось услышать в рассуждениях водил нечто необыкновенное, может даже декламацию стихов, но они обсуждали свои денежные вопросы и делали это с большим искусством знатоков.

Весь местный люд работал на выуживание денег из приезжих собратьев с далекой и близкой Родины. И самой высью мне показались компании молодых людей, устраивающих автомобильные поездки в горы. Для этой цели ребята приобретают машины марки «УАЗ» и снимают тентовый верх, отчего УАЗ становится похож на американский военный джип времен Второй мировой. Затем собирают деньги с желающих и гонят в горы по серпантинам дорог, поднимаясь все выше и выше, заставляя пассажиров крепче держаться за поручни скрипящей от нагрузок рамы российского внедорожника.

Могут ли воспоминания быть столь же яркими, какими были мгновения былой жизни? Марсель Пруст пытался доказать себе самому возможность оживить прошлое. Но для этого он заперся в темной комнате и стал создавать свои воспоминания. Кто может ручаться за подлинность этой таинственной реконструкции, ведь здесь работает лишь мозг и жгучая печаль по утраченному времени. Словно тогда было хорошо – ах, так хорошо, как не будет прежде. А если на место Пруста поставить иного человека, монументального в своем величии, например Гая Юлия Цезаря? Мог бы он сожалеть о прошлом и печалиться о минувших днях детства, когда бегал по двору голеньким, толкая перед собой простенькую деревянную игрушку и мама подхватывала его на руки и целовала в макушку? Фигура Цезаря настолько отделена временем, что остался лишь застывший исторический образ, изучаемый в школе в разделе «история Древнего Рима». Сам Гай Юлий оставил после себя что-то вроде «Записок о Галльской войне», где лаконично описал период военных действий, в которых принимал участие сам. Еще в историю вошла способность этого диктатора делать несколько дел сразу и принимать кардинальные решения; он еще до нашей эры создал тренд, оставшийся актуальным до наших дней, и звучит он так: «Пришел, увидел, победил». С самого раннего периода своей юности этот человек не шел на компромиссы, начав с казни пиратов, захвативших его однажды в плен, и завершив жизнь гениальным вопросом, брошенным в лицо своему убийце: «И ты, Брут?» При этом, по некоторым данным, Брут был внебрачным сыном Цезаря и предсмертная фраза звучала как «И ты, дитя?»

Мог ли этот сильный человек дрожать по ночам, обуреваемый детскими страхами, или сжиматься под покрывалом, слыша над головой раскаты приближающегося грома? Плакать над отрубленной головой Гнея Помпея, своего бывшего товарища по триумвирату, а ныне врага, убитого по приказу самого Цезаря, испытывая печаль о былой дружбе и лучшем времени?