Текст книги "Юрий Гагарин. Один полет и вся жизнь. Полная биография первого космонавта планеты Земля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yuriy-gagarin-odin-polet-i-vsya-zhizn-polnaya-biografiya-pervogo-kosmonavta-planety-zemlya-161089.jpg)
Автор книги: Антон Первушин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Глава восьмая
Культ героя
В своей книге «Юрий Гагарин» (2011), изданной в серии «Жизнь замечательных людей», Лев Александрович Данилкин сообщает: «В „Дороге в космос“ Гагарин рассказывает об особенностях учебного процесса в саратовском индустриальном с обстоятельностью Джоан Ролинг, описывающей занятия в Хогвартсе; сегодня эти страницы не вызывают ничего, кроме приступов зевоты». Очень странное заявление! Во-первых, не совсем понятно, кого имеет в виду биограф: Гагарина или Ролинг (Роулинг?) – вопрос согласования внутри предложения остается открытым. Во-вторых, если речь идет всё-таки о Гагарине, то замечание Данилкина тем более удивительно, ведь, будучи филологом, он должен был заинтересоваться саратовским периодом обучения – временем, когда формировались разговорная речь и письменный стиль будущего космонавта. Больше того, как вспоминал сам Гагарин и подтверждали его друзья, в Саратове он прочитал множество новых книг, которые были недоступны ему ранее и которые, без сомнения, повлияли на формирование его убеждений. Казалось бы, какой простор для анализа со стороны профессионального литературного критика, коим числится Данилкин сегодня, но… нет, ему почему-то скучно до зевоты.
Мы же помним, что литература была третьим (наряду с математикой и физикой) учебным предметом, которым Гагарин всегда занимался с особым рвением, восполняя недостаток общей культуры. Что же он запомнил из саратовского периода? Откроем «Дорогу в космос» издания 1961 года:
«Литературу преподавала нам Нина Васильевна Рузанова, внимательный, заботливый педагог, влюбленный в свой предмет. Она составила список книг, настоятельно рекомендуя прочесть их каждому. В этот список входила вся серия „История молодого человека XIX столетия“, которую в свое время редактировал Максим Горький. Она знакомила нас с шедеврами русской и мировой классики. До сих пор помню волнение, охватившее меня, когда я читал „Войну и мир“ Льва Толстого. Больше всего в этой чудесной книге мне понравились батальные сцены и образы защитников Отечества от наполеоновского нашествия – артиллериста Тушина, командира полка князя Андрея Болконского, офицеров Ростова, Долохова, Денисова. И фельдмаршал Кутузов, словно живой, представал перед моими глазами.
В то время я прочел „Песню о Гайавате“ американского поэта Лонгфелло, произведения Виктора Гюго и Чарльза Диккенса. Читал много, наверстывая то, что не успел сделать в детстве. Как и все мои сверстники, увлекался Жюлем Верном, Конан-Дойлем и Гербертом Уэллсом».
Перед нами вполне стандартный набор чтения для школьника старших классов: с одной стороны, самое увлекательное из классики – Лев Толстой, Виктор Гюго, Чарльз Диккенс и Генри Лонгфелло; с другой стороны, общедоступные шедевры жанровой литературы – Жюль Верн, Артур Конан Дойл, Герберт Уэллс. Но наверняка было что-то еще. Что вы знаете, например, о серии «История молодого человека XIX столетия»? Вероятно, для поколения Гагарина не требовалось дополнительных объяснений, однако нам за ответом придется обратиться к библиотечным каталогам. Серия книг под таким названием выпускалась «Журнально-газетным объединением» в 1932 году, включала двадцать четыре томика в мягкой обложке с романами и повестями, посвященными заявленной теме и написанными самыми разными авторами (перечисляю по порядку выпусков): Франсуа де Шатобрианом («Рене», 1802), Бенжаменом Констаном («Адольф», 1816), Стендалем («Красное и черное», 1830), Альфредом де Мюссе («Исповедь сына века», 1836), Михаилом Юрьевичем Лермонтовым («Герой нашего времени», 1840), Иваном Сергеевичем Тургеневым («Рудин», 1856; «Отцы и дети», 1862), Николаем Герасимовичем Помяловским («Мещанское счастье», 1861), Василием Алексеевичем Слепцовым («Трудное время», 1865), Полем Бурже («Ученик», 1889), Генриком Сенкевичем («Без догмата», 1890), Эдвардом Бульвер-Литтоном («Кинельм Чиллингли», 1873), Оноре де Бальзаком («Шагреневая кожа», 1831), Вольфгангом фон Гёте («Страдания молодого Вертера», 1774), Хуаном Валера («Иллюзии доктора Фаустино», 1875), Уго Фосколо («Последние письма Джиакопо Ортиса», 1802), Андреем Осиповичем Новодворским («Эпизод из жизни ни Павы, ни Вороны (дневник домашнего учителя)», 1877), Альфредом де Виньи («Стелло и черный доктор», 1832).
Как видите, серия под редакцией Максима Горького давала не только хорошее представление о европейской литературе XIX века, но и в значительной степени отражала умонастроения образованной части общества того времени – людей, считавших себя «лишними» среди процветающих буржуа и экзальтированного дворянства. Примечательно, что еще до выхода первых выпусков Горький столкнулся с резкой критикой концепции предложенного им издания. В самом деле – подавляющее большинство персонажей выглядят безвольными, безынициативными и пессимистически настроенными людьми, которые не желают участвовать в классовой борьбе за интересы народа на фоне грандиозных социальных преобразований, порожденных закатом империализма и научно-технической революцией. Хуже того, пользуясь их апатией, другие молодые люди с агрессивной натурой, опора буржуазии и колониального деспотизма, всячески угнетали пролетариат, но почему-то эта зловредная деятельность никак не отражена в серии книг, подготовленных Горьким. Пришлось великому пролетарскому писателю оправдываться, и он, прибегая к довольно искусственным аргументам, объяснил свой выбор тем, что буржуазия еще не побеждена, поэтому публикация авторов, воспевающих ее агрессивную часть, так или иначе поспособствует романтизации и даже героизации классовых врагов. С другой стороны, отобранные тексты демонстрируют крах индивидуализма как мировоззренческой системы и остро критикуют мещанство, за счет чего имеют высокое «социально-педагогическое» значение.
Трудно сказать, что именно из списка прочел и усвоил Юрий Гагарин. Вполне может оказаться, что прочитал всё, – будущий космонавт, как мы помним, отличался обязательностью, помноженной на любознательность. Но воспринимал ли он их в том же ключе, что и составитель Максим Горький? Напрашивается положительный ответ, ведь нам из современности кажется, что советская идеология менялась мало, особенно в отношении дореволюционной литературы. Однако в действительности это не так, и рубежом, после которого кардинальные идеологические изменения стали неизбежны, была Великая Отечественная война. Кстати, а вы не задумывались, откуда взялся термин, который знаком нам с детства? Оказывается, в качестве пропагандистского клише словосочетание «отечественная война» появилось почти сразу – 22 июня 1941 года, после радиообращения наркома Вячеслава Михайловича Молотова; вошло в широкое употребление после радиообращения Иосифа Сталина 3 июля 1941 года, а официально было закреплено в мае 1942 года учреждением специального ордена. Историки сходятся на том, что хотя и Первую мировую войну иногда называли Великой Отечественной, возвращение подзабытого термина связано с войной 1812 года, о которой много писали во второй половине 1930-х годов. Тут тоже есть нюансы. Эпитет «отечественная» применительно к той войне первым использовал писатель-декабрист Фёдор Николаевич Глинка в 1816 году, причем он вкладывал в него не патриотический, а географический смысл (то есть «российская» война). Среди советских историков первенство принадлежит Евгению Викторовичу
Тарле, который ввел термин (теперь в патриотическом смысле) в книге «Нашествие Наполеона на Россию» (1938), а позднее использовал в контексте противостояния с Третьим рейхом: например, в статье «Война отечественная, война освободительная», опубликованной в газете «Известия» 6 июля 1941 года. Получается, что изменение историографической парадигмы, связанной с пересмотром основ советской идеологии, началось еще до войны с Германией.
Что же произошло? Почему потребовалось пересматривать идеологию, а вместе с ней историю и литературу? Ответ напрашивается: мировая революция, на которую рассчитывали большевики, откладывалась на неопределенный срок; фашизм оказался в глазах значительной части европейцев привлекательнее коммунизма; немецкий пролетариат, который считался в рамках прежних доктрин самым прогрессивным, вместо борьбы за светлое будущее поддержал построение нацистского государства; над СССР нависла угроза очередной войны, причем со всем миром сразу, – где было черпать идеи для единения и мобилизации советского общества в противостоянии с империалистами? Очевидно, в великодержавном патриотизме, являвшем беспримерный героизм русского народа со времен битвы на Чудском озере.
Особого накала апелляция к военным победам предков достигла, что логично, в первые месяцы Великой Отечественной войны. Исследователи отмечают рост количества публикаций, связанных с событиями 1812 года: переиздаются книги Тарле и других авторов, выходят совершенно новые, в которых рассказывается о забытых героях и полководцах, разгромивших Наполеона. Что характерно, во многих публикациях отдельно подчеркивалась благодетельность тактики Кутузова, решившегося на отступление и сдачу территорий, включая Москву. Как мы знаем сегодня, осенью 1941 года такой «кутузовский» сценарий был вполне реален.
В конечном итоге процесс добрался и до ревизии учебников, которые всё еще интерпретировали историю страны и литературы с устаревших позиций борьбы за мировую революцию. Интересное совпадение: именно в Саратове, куда был эвакуирован Ленинградский государственный университет (ЛГУ), его сотрудники – Григорий Александрович Гуковский и Владислав Евгеньевич Евгеньев-Максимов выпустили книгу «Любовь к родине в русской классической литературе» (1943), в которой задавался державно-патриотический тон. Жертвенность во имя России, а вовсе не ради победы мировой пролетарской революции, называлась в ней высшей добродетелью, которая превращала человека, к какому бы социальному классу он ни принадлежал, в подлинного героя. Обратите внимание, как говорит Юрий Гагарин о дворянах-офицерах из «Войны и мира». Если вы думаете, что такая интерпретация, без упоминания их эксплуататорской сущности, была возможна в начале 1930-х годов, то глубоко ошибаетесь.
В 1944 году политуправление Ленинградского фронта выпустило брошюру «Великие идеи патриотизма в творчестве русских классиков» майора Александра Григорьевича Дементьева, в будущем одного из авторов учебника по советской литературе для 10-го класса. В сравнительно небольшой работе Дементьев исчерпывающе охарактеризовал принципы, по которым в дальнейшем следовало оценивать дореволюционную литературу: «Патриотизм русских писателей – это не только чувство кровной связи с родиной, но и продуманное, вполне осознанное, цельное мировоззрение. Их патриотизм имел действенный характер, не удовлетворялся настоящим и был устремлен в будущее. ‹…› Русские писатели призывали к подвигу, к борьбе за лучшее и счастливое будущее родины».
После войны новые подходы получили развитие: советская литература объявлялась прямой наследницей русской классики, продолжающей патриотические традиции, а романтика революционного протеста трансформировалась в постулаты так называемого «освободительного движения»: борьбе с самодержавием придавались все атрибуты национально-освободительной войны с иностранными захватчиками. В творчестве каждого автора в обязательном порядке выделялась либо военная тема (прославление русского оружия), либо обличение порядка вещей в самодержавном государстве (с той точки зрения, что этот порядок мешал процветанию родины). Партийный литературовед Александр Михайлович Еголин, один из авторов учебника по литературе для 9-го класса, в книге «Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века» (1946) писал: «Историческое прошлое подготовило расцвет русской культуры и определило ее характерные черты – народность, свободолюбие, человечность, отсутствие национальной ограниченности. В русской литературе и искусстве воплотилась вера в творческие силы народных масс и нашла отражение борьба за передовые идеалы человечества. Начиная с неизвестного по имени, но великого по таланту творца „Слова о полку Игореве“ все видные писатели России – пламенные патриоты».
В этом ключе писались послевоенные учебники. В этом же ключе преподавала литературу и Нина Васильевна Рузанова, уроки которой хорошо запомнились Юрию Гагарину и его однокурсникам. Она оставила книгу воспоминаний «Юность космонавта» (1986), благодаря чему мы сегодня имеем возможность узнать, как формировались идейные убеждения будущего космонавта. Процитирую некоторые характерные моменты:
«Мы приступили к теме урока „Художественная литература и ее значение в общественной жизни“.
Урок проходил в форме живой беседы. Гагарин, Порохня, Стешин и Шикин сразу же активно включились в обсуждение. Чаще других поднимал руку Юрий, просил: „Разрешите, я добавлю!“ На вопрос о воспитательной роли литературы Гагарин ответил так:
– Сами-то мы, Гагарины, из крестьян. Дорого нам всё, что написано о крестьянской доле. Помню, долго не мог уснуть, прочитав стихотворение Некрасова „Размышления у парадного подъезда“. Всё стояли перед глазами обездоленные крестьяне, которых не пустили в дом вельможи. А ведь они шли к нему из далеких деревень за помощью. – Гагарин помолчал немного и продолжил: – Да разве хотели помочь народу те, кто грабил бедняков, а сам, не зная горя, вел праздную жизнь?! Стихотворение учит тому, что не надо искать помощи угнетателей, необходима борьба. В этом воспитательный смысл произведения.
– Хорошо, Гагарин. Тему поняли правильно, отвечали интересно. ‹…›
Коллективно мы прослушали оперу М. И. Глинки „Иван Сусанин“. Нашим учащимся, детям войны, был близок и понятен героический образ Сусанина.
– Любовь к Родине – вот главное, что мне понравилось в Сусанине, – сказал Гагарин. И это были не просто слова. В художественных произведениях, в театральных постановках Юрия всегда привлекали натуры сильные, героические, способные на подвиг.
‹…›
Припоминается такой эпизод. В начале пятидесятых годов произведения Сергея Есенина не входили в программу, в библиотеке не было его стихов. А многие учащиеся очень интересовались поэзией Есенина.
Гагарин не раз спрашивал меня о жизни Есенина, его поэзии. У меня тогда не было книг этого поэта, но как только мне подарили небольшой сборник его стихов, я дала почитать книгу Юрию.
– Нина Васильевна! – восторженно сказал Юра, прочитав стихи. – Какой это удивительный поэт, как он любил Родину!
Слушая Гагарина, я радовалась тому, как тонко чувствует он красоту родной природы, воспетую в прекрасных стихах замечательного русского поэта… И сам Юра становился мне еще милее, дороже».
Рузанова, конечно, немного перебарщивала, придавая образу Гагарина черты, которые больше подходят школьному зубриле, чем восемнадцатилетнему учащемуся техникума с лидерскими задатками. И всё же Юрий Алексеевич здесь узнаваем – как человек, для которого идея русского патриотизма была не абстрактной категорией, которую можно применить к любому произведению искусства или литературному персонажу в зависимости от политической конъюнктуры, чем занимались авторы учебников, а «осознанным и цельным мировоззрением», выстраданным в военные годы. И новейшая идеология, ориентированная на объединение дореволюционной и советской эпох в единую историю свободолюбивого народа, превосходно ложилась наличное впечатление. В этом смысле весьма показателен момент с Иваном Сусаниным, который был отвергнут после революции как «слуга царей» (вплоть до того, что разрушили памятник ему в Костроме), а в 1938 году был «полностью реабилитирован» в качестве героя, отдавшего жизнь за Отчизну. Вероятно, не будь идеологической реформы в пользу патриотизма, Гагарин ничего и не узнал бы о Сусанине, но был ли Советский Союз способен победить без всенародного патриотического подъема?… Вопрос риторический.
Помимо уроков, Рузанова вела еще и литературно-драматический кружок техникума, который был учрежден в октябре 1946 года. Гагарин, который еще в Гжатске тяготел к участию в самодеятельных постановках, почти сразу записался в него и вскоре стал членом совета кружка. В кружке ставили «Грозу» Александра Островского, «Недоросля» Дениса Фонвизина, «Шестеро любимых» Алексея Арбузова. Учащимся помогали профессиональные актеры, а сами спектакли проходили в актовом зале техникума. Здесь же устраивались и литературные вечера, посвященные обсуждению тех или иных книг или писателей. Рузанова вспоминала, как проходил вечер, посвященный творчеству Бориса Николаевича Полевого:
«Юрий пришел заблаговременно. Волновался наверняка, но виду не подавал.
Вскоре пришли В. Зубатое, А. Хайдуков, Е. Стешин, Р. Миронычева, В. Порохня и другие. Они подбадривали Юрия, желали ему успеха.
Диспут начался. Первое слово предоставили Гагарину. Юрий рассказал о жизни и творчестве Бориса Полевого, остановился на отдельных эпизодах „Повести о настоящем человеке“.
– Черты Мересьева типичны для советской молодежи, – подчеркнул Гагарин. – Борис Полевой продолжает традиции Николая Островского, утверждая пламенный девиз – „Через трудности к победе… Только вперед! Только на линию огня“. А предшественником их обоих я считаю Горького, утверждавшего, что в жизни всегда есть место подвигу. Все мы должны брать в пример пламенного Данко, Павку Корчагина, Алексея Мересьева, должны учиться у них бороться и побеждать.
Посыпались вопросы. Их было так много, что Гагарин едва успевал отвечать.
– Кто вам больше нравится: герой Войнич – Овод или герой Полевого – Мересьев?
– Овода, сильного духом и мужественного человека, я давно люблю, – ответил Юрий, – но Мересьева полюбил сильнее. Он – наш современник, близок нам по духу и убеждению. Мне очень хотелось бы встретиться с Алексеем Петровичем Маресьевым, о судьбе которого рассказал в своей повести Полевой, и пожать его руку. Хорошо бы пригласить этого мужественного человека к нам в гости.
К сожалению, такая встреча в техникуме не состоялась.
По позднее Юрий Алексеевич встретился в Москве с Алексеем Петровичем [Маресьевым]. Встречался Гагарин и с Борисом Николаевичем Полевым».
В процитированном фрагменте легко увидеть вкрапления из книги Юрия Гагарина «Дорога в космос» и опять же идеализацию образа космонавта. Однако при этом мы можем вычленить и другое, по-настоящему важное, а именно – желание молодого человека соответствовать духу времени, поиск себя через равнение на старших товарищей, которые успешно справились с суровым жизненным испытанием, делом доказав свой патриотизм. Расскажу тем, кто не читал «Повесть о настоящем человеке» (1946), что Алексей Петрович Маресьев (прототип Мересьева) был военным пилотом-истребителем, у которого ампутировали обе ноги, но который сумел вернуться в строй и даже сбил несколько вражеских самолетов. Конечно, история Артура Бёртона из романа «Овод» (1897) американки Этель Войнич, которого так ценят романтически настроенные подростки, проигрывала суровой прозе жизни героического летчика, настоящего патриота своей советской родины.
В дальнейшем кружок при участии Гагарина устраивал диспуты о Максиме Горьком, Льве Толстом, Николае Чернышевском, Владимире Попове. Члены совета кружка обязаны были вести дневник, и в нем сохранились записи, сделанные Гагариным:
«Вчера, 5 марта 1953 года, провели литературную викторину. Цель ее – проверить знания и интерес к русской классической литературе, привлечь к участию в ней как можно больше ребят.
Викторина выявила наш интерес к художественной литературе. Многие показали хорошие знания. За лучшие ответы ребят награждали книгами. Я получил роман Н Островского „Как закалялась сталь“. Считаю, что такие мероприятия для нас очень полезны и нужны. ‹…›
Вчера, 15 октября 1955 года, смотрели в театре Карла Маркса драму Константина Симонова „Русские люди“. Перед нами проходили события Отечественной войны. Мы увидели окраину одного из южных городов, где немцы окружили небольшой отряд наших бойцов под командованием капитана Сафонова. Здесь каждый боец свято выполняет свой долг перед Родиной. На наших глазах быстро развивались острые, драматические события. Мы видели, как простые русские люди, вынужденно сменив мирные профессии на нелегкий и опасный труд воинов, в минуты тяжких испытаний проявляют чудеса героизма и мужества, силу характера, патриотизм.
С волнением смотрели мы, как совершают подвиги шофер Валя, совсем молодая девушка, военфельдшер Глоба, майор Васин (артист Г. Сальников).
С отвращением и ненавистью видели изуверства фашистских захватчиков. Но как ни бесчинствуют, ни зверствуют розенберги, краузе, вернеры, им не покорить советский народ.
Волнующая тема и яркая игра артистов захватила нас всех. Драму смотрели на одном дыхании. Когда закончилось последнее действие, театр взорвался от аплодисментов. Артисты вышли на сцену, и мы, не отпуская их, горячо аплодировали».
Обратите внимание, как называется пьеса Константина Симонова, написанная им в 1942 году. «Русские люди». Не советские, нет – русские. И снова подвиг, снова самопожертвование, снова предельный акт патриотизма.
Строки, написанные Гагариным в дневнике литературно-драматического кружка, выглядят наивными, но нужно помнить, что в том возрасте (девятнадцать лет) у него еще не было сколько-нибудь значительного литературного опыта, и он следовал тем шаблонам, которые давали ему учебники и уроки. Что касается гагаринского мировоззрения, то как бы мы ни относились сегодня к идеологическому диктату сталинской эпохи, нужно признать: самозабвенный патриотизм не имел тогда альтернативы, ведь мировая война де-факто еще не закончилась.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?