Текст книги "Юрий Гагарин. Один полет и вся жизнь. Полная биография первого космонавта планеты Земля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yuriy-gagarin-odin-polet-i-vsya-zhizn-polnaya-biografiya-pervogo-kosmonavta-planety-zemlya-161089.jpg)
Автор книги: Антон Первушин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
«Если из наших кого-то тронули или обидели, там такое может начаться – да всё общежитие может разом выбежать на улицу и устроить массовую драку… С этим у нас всё было очень серьезно: директор нашего техникума А. М. [Александр Максимович] Коваль регулярно получал по несколько строгих выговоров в год от райкома партии…
Причем наши драки были целенаправленные: если мы знали, кто именно являлся обидчиком, то ему несдобровать… Помню один случай. Как-то раз нашего тронули, а тот, кто обидел парня, жил рядом с кинотеатром. И в кинотеатре было вот как: вход с улицы, а выход – на переулок. Мы, значит, зашли с выхода, вытащили забияку из дома – и там такое „заварилось“… Наших было человек 100, представьте! И „ихние“ тоже подоспели… Пока не пришла милиция – очень „горячо“ было у кинотеатра… И опять выговор Ковалю. Юра в стороне не стоял – если был клич, то он „срывался“ вместе со всеми.
Еще один похожий эпизод. В 1954 г. у нас была драка, и было это, если память не изменяет, на праздновании 300-летия воссоединения Украины с Россией. На площадь Революции в Саратове (сейчас она называется по-другому) приехала машина, на которую установили фортепиано. Выступали артисты, пели – в общем, был праздничный день…
А мы тогда гуляли группой: у нас была привычка ходить всем вместе – с одной стороны, нас боялись, с другой – мстили за то, что мы сильные. И вот на той площади разгорелась большая драка… А я только приехал с какой-то игры и был одет в красивую шелковую сорочку, и кто-то меня то ли ножом, то ли еще чем-то острым – в общем, разорвал мою рубашку, как и не было ее… Но на этом потасовка не закончилась: когда мы продвинулись дальше в толпу, то перевернули это несчастное пианино, потому что за ним прятались зачинщики драки… А одеты-то мы были в форму, такие вот внешне приличные ребята… Все в шинелях, костюмах, сорочках… А „оружием“ нашим был ремень с пряжкой – наматывали на руку – и вперед…»
Сохранила народная память и более интригующие истории. Одна из них приводится в книге Владимира Ивановича Россошанского «Парни из нашего города» (2004), которая представляет собой уникальный сборник верифицируемых материалов, посвященных выпускникам Саратовского индустриального техникума. Как-то раз Гагарин шел вечером в общежитие и в переулке услышал крик. Бросился на помощь. Перепуганная женщина с трудом объяснила: какой-то хулиган вырвал у нее сумку с деньгами и скрылся. Юра побежал в указанную сторону, нагнал грабителя и вступил с ним в схватку. Сумка была возвращена владелице.
Всё же главное занятие «индустриков» сводилось не к разгрузке барж, не к дракам и не к погоням за грабителями, а к обучению. Все выпускники вспоминают преподавателей техникума как опытных требовательных наставников, не делавших скидок никому. Классным руководителем группы Л-11 была учительница математики Анна Павловна Акулова, работавшая в техникуме с момента его открытия в 1945 году. Она не только преподавала свой предмет на очень хорошем уровне, но и с большим вниманием относилась к быту подопечных, к их досугу: участвовала в коллективных походах на театральные постановки и кинопремьеры, на стадион «Динамо», на Волгу, организовывала дискуссии и учебные конференции. Кроме того, Акулова была активным книголюбом, отдавая предпочтение современной литературе, приключенческой и фантастической прозе, никогда не стеснялась поделиться своими впечатлениями о прочитанном. Владимир Россошанский в своей книге приводит несколько случаев из ее практики, характеризующих преподавательский стиль:
«Анна Павловна применяла и такой метод: спрашивает учащегося, ставит ему „пять“. На другой день опять вызывает к доске, а он не готовил урок, потому что она вчера его спрашивала. Ставит „двойку“:
– Успокоились, что вас не спросят сегодня? Вы учитесь не для меня, а для себя. Материал надо знать к каждому уроку.
И. Ф. [Иван Фёдорович] Никифоров – участник войны, грудь в орденах и медалях, пошел жаловаться директору на нее, что, мол, здорово жмет на них, „аж тошно становится“. Когда об этом узнала Анна Павловна, то сказала Ивану Фёдоровичу:
– А я думала, что вы взрослый человек… Извините.
Н К. Бородин – тоже участник войны – заснул у Акуловой на уроке. Она подошла к нему и громко скомандовала:
– Встать! Немедленно умыться!»
Мы помним, что математика и геометрия легко давались Гагарину: наверное, благодаря его природному аналитическому складу мышления. Поэтому с Анной Павловной Акуловой он быстро нашел общий язык. Виктор Порохня вспоминал:
«Что касается учебы, мы часто были неусидчивыми, многое пропускали мимо ушей – молодежь… А вот Юра был более цельный… Мне запомнился такой случай. У нас была профсоюзная студенческая организация, которая закупала билеты в музеи, театры и т. д. И вот один раз мы пошли в Драматический театр имени К. Маркса на представление „Девушка с кувшином“. С нами была наша математичка А. П. Акулова. Все были под впечатлением от спектакля…
А на следующий день у нас урок математики: „театралам“ надо было отвечать логарифм корня, логарифм степени и т. д. А мы – ни бум-бум… И все получили двойки. И тут Анна Павловна вызывает к доске Юру. И он… начинает выводить формулы! Мы все в недоумении: когда успел подготовиться-то? Потом оказалось, что ничего он не готовил: просто привык на уроках быть собранным, всё быстро схватывал и запоминал. А мы были несколько иными…»
Надо сказать, что если в Гжатске и Люберцах будущий космонавт был одним из старших, то в Саратове оказался в числе самых юных, то есть едва набравших семнадцать лет. Здесь его предрасположенность к неформальному лидерству, выросшая из необходимости следить за благополучием младшего брата и оформившаяся в статусе заводилы подростковой команды, требовала серьезной основы для дальнейшего развития, ведь Юрия окружали фронтовики с огромным жизненным опытом, которых нельзя пронять обаянием или смекалкой, – требовалось нечто посущественнее. И Гагарин, как мы видим, сделал ставку на свою способность быстро и надежно усваивать знания, благо он только что закончил седьмой класс, поэтому учебные премудрости всё еще были свежи в его памяти. Обратимся к воспоминаниям Виктора Порохни:
«В начале учебного года мне „не повезло“. Увлекшись спортом, я „заработал“ несколько двоек по математике. В нашей группе мы оба и Женя Стешин, сталинградец, пробывший все годы войны в родном городе, оказались самыми молодыми – каждому по семнадцать лет. Многие наши старшие товарищи прошли суровую школу жизни – войну, работу на полуразрушенных предприятиях. Некоторые были женаты, имели детей. Знания им давались очень тяжело, но учились они упорно. Нам же, молодым, после невеселого военного детства иногда хотелось покуражиться. Порою всё казалось нипочем. Но когда надо мной нависла угроза исключения из техникума за неуспеваемость, бравада быстро слетела. И тут на помощь пришел Юра.
Хорошо знавший математику, он стал регулярно заниматься со мной. Часто мы засиживались далеко за полночь. Вместе со мной он готовил уроки. Прочитаем, бывало, материал раз, другой, третий, потом Гагарин закрывает книгу и говорит:
– Теперь извлекай теорему из своего серого вещества. В учебник не подглядывать…
Выполнив вместе теоретическую часть домашнего задания, мы, уже врозь, приступали к решению задач. После этого Юра, как заправский учитель, проверял мою работу.
Прошло некоторое время, и мы оба почувствовали, что дело у меня пошло, усилия не пропали даром, мутное месиво разных понятий, формул, теорем начало отстаиваться, упорядочиваться. „Спор“ между математикой и студентом был решен в пользу последнего. Злосчастные „пары“ в конце концов перестали появляться в классном журнале против моей фамилии. И какая для нас обоих была радость, когда все экзамены первой сессии я сдал успешно.
Большую помощь оказывал Юра и старшим товарищам. Для Леонида Котова, например, он оставался главным консультантом до последнего дня учебы».
Другим любимым предметом Юрия Гагарина была, конечно, физика. Он ею увлекался еще в средней школе Гжатска, а в Саратове получил дополнительные возможности для закрепления и расширения своих знаний.
Физику в техникуме преподавал Николай Иванович Москвин – представитель дореволюционной интеллигенции, получивший образование на физико-математическом факультете Варшавского университета. Он был одним из энтузиастов электротехники и провидчески полагал, что вскоре она изменит мир. Свои теоретические соображения по этому поводу он публиковал в журнале «Электричество», а в 1916 году выпустил брошюру «Электрический трамвай. В общедоступном изложении». Тогда же он перебрался в Москву из оккупированной немцами Варшавы. Большевистскую революцию Николай Иванович принял без особого восторга, но в годы Гражданской войны помогал «красным» налаживать полевую телеграфную и телефонную связь. В 1920-е годы Москвин состоял в Ассоциации энтузиастов-изобретателей (АЭИ) и участвовал в разработке электроракетного двигателя, на почве чего познакомился с калужским основоположником космонавтики Константином Эдуардовичем Циолковским. Однако по состоянию здоровья и, возможно, из-за политических разногласий с властью был вынужден покинуть столицу и переселиться на Волгу. Там сначала преподавал в Балаково Саратовской области, затем переехал в Саратов, где не только работал учителем физики, но и читал популярные лекции, руководил городской комиссией по подготовке и проведению олимпиад юных физиков и математиков. Когда открылся техникум, его пригласили туда как опытного педагога, имеющего звание «Отличник просвещения».
Исследователь Владимир Россошанский, подробно изучавший биографию Москвина, рассказывает о нем так:
«Николай Иванович Москвин был оригиналом. Это проявлялось в его подходе к жизни, педагогической работе, во взаимоотношениях с людьми, в изучении физики.
Женат он был ‹…›на полячке, моложе его лет на двадцать. Детей они не имели. Жили бедно, но работать жене не разрешал. Жену любил, советовался только с ней, других советчиков не признавал.
Жили они на Соколовой горе в частном доме на втором этаже, который они называли флигельным. На работу в техникум и обратно – это примерно 10–12 км – Николай Иванович ходил пешком, несмотря на преклонный возраст. Сотрудники удивлялись, как он мог преодолевать такое расстояние в гололед. ‹…›
Он был представителем педагогов старой школы; несколько консервативным, суховатым, малообщительным. Хорошо знал и занимался только своим предметом. На занятия ходил в форменном костюме индустриков.
Иногда его называли космополитом. „Вот у меня приборы хорошие, еще немецкие!“ – говорил он и очень ими дорожил. Сам взбирался на стул, чтобы достать какой-то прибор из шкафа или с полки.
– Николай Иванович, давайте мы достанем! – говорили ему ученики.
– О, молодые люди, лучше я сам. Вы молодые, уроните нечаянно, а я нет.
Оригиналом он был и в оценках знаний учащихся. Он говорил:
– На „пять“ знает только автор учебника, на „четыре“ – я, а вы больше чем на „три“ не знаете. ‹…›
Николай Иванович мог спрашивать одного учащегося по 20, 30 и более минут, „вытрясая“ из него все знания по физике. Беглого опроса не делал, проверял глубоко, основательно. Чтобы получить у него заслуженную „тройку“, учащимся приходилось здорово попотеть. Искренне радовался, как ребенок, если учащийся давал хорошие ответы по физике. Не любил, когда к нему на уроки приходило начальство. Он мог, не приступая к уроку, уйти.
Он был фанатик своего дела. Все считали его отличным преподавателем, хорошо владеющим своим предметом, недосягаемым в точных науках, как математика и физика, вызывавшим всегда законное восхищение. В преподавании физики всегда стремился использовать современные достижения науки и техники, открытия и гипотезы. Некоторые называли его „академиком“.
Многие преподаватели вспоминали, как Н. И. Москвин на педсоветах приставал к руководству техникума:
– Эй вы, диспетчеры, когда же, наконец, достанете мне колбочку с урановой рудой? Очень интересные опыты можно делать.
Иные недоумевали:
– Зачем ему это?… Чудак!
Был очень трудолюбив. Мог подолгу заниматься с учениками и даже с одним из них, оставаясь после уроков в техникуме.
Много читал, особенно научную литературу. Читал критически, с карандашом в руке. Делал пометки на полях книги, выписывал отдельные мысли в тетрадь, делал свои расчеты, часто „спорил“ с автором.
Был всегда строг и справедлив. Шуток не любил».
Вот такой «космополит-академик-чудак» достался группе Л-11 в качестве преподавателя физики, что само по себе может быть расценено в случае Юрия Гагарина как «знак судьбы». Ниже я попробую обосновать эту мысль.
Из-за преклонного возраста и слабого здоровья Москвин периодически «выпадал» из учебного процесса, что не мешало ему оставаться лучшим преподавателем физики в городе. Например, в 1951 году он появился перед учащимися только 10 октября, однако сразу покорил их манерой изложения материала. Говорил он тихо, но при этом четко. Каждое теоретическое утверждение старался иллюстрировать наглядным экспериментом. «Я давлю на стол, а стол давит на меня», – говорил Москвин и давил обеими руками стол. Это сразу становится интересным, и все ученики давят свои столы, с удовольствием испытывая силу обратного давления.
Юрий Гагарин сразу привлек внимание престарелого учителя. Семнадцатилетний ремесленник отличался живым умом, выдающейся памятью, хорошими базовыми знаниями, заинтересованностью в изучаемом предмете. Под руководством Москвина в техникуме действовал физико-технический кружок, и Юрий после первых же занятий стал его председателем. Николай Иванович вместе с ребятами чинил старые и монтировал новые физические приборы, делал различные опыты, готовил доклады, выпускал стенгазету. Важное место в деятельности кружка занимали научно-практические конференции, на которых учащиеся демонстрировали различные физические явления, показывали слайды, проводили викторины. Проходили они оживленно, с полемикой.
Первый доклад, который прочитал на одной из таких конференций Юрий Гагарин, был посвящен русскому физику-экспериментатору Петру Николаевичу Лебедеву и его знаменитому открытию эффекта светового давления. Следующий доклад был приурочен к 95-летию Константина Циолковского, который отмечался 17 сентября 1952 года. Гагарин, в то время второкурсник из группы Л-21, подготовил не только содержательное выступление, но и модель реактивной тележки, демонстрирующей принцип действия ракетного двигателя. Тот доклад запомнился и самому Юрию – в книге «Дорога в космос» ему уделено особое место:
«Я взялся за другую тему – „К. Э. Циолковский и его учение о ракетных двигателях и межпланетных путешествиях“. Для этого мне пришлось прочесть и сборник научно-фантастических произведений Константина Эдуардовича, и все книги, связанные с этим вопросом, имевшиеся в библиотеке.
Циолковский перевернул мне всю душу. Это было посильнее и Жюля Верна, и Герберта Уэллса, и других научных фантастов. Всё сказанное ученым подтверждалось наукой и его собственными опытами. К. Э. Циолковский писал, что за эрой самолетов винтовых придет эра самолетов реактивных. И они уже летали в нашем небе. К. Э. Циолковский писал о ракетах, и они уже бороздили стратосферу. Словом, всё предвиденное гением К. Э. Циолковского сбывалось. Должна была свершиться и его мечта о полете человека в космические просторы. Свой доклад я закончил словами Константина Эдуардовича:
– „Человечество не останется вечно на Земле, но, в погоне за светом и пространством, сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе всё околосолнечное пространство“.
Прочел и почувствовал, как сердце мое дрогнуло и забилось сильнее.
Все члены нашего кружка были поражены силой и глубиной мысли ученого. На эту фразу, похожую на формулу, обращал мое внимание еще Лев Михайлович Беспалов в Гжатской средней школе. Но тогда я не понимал ее значения так, как понял теперь. И, может быть, именно с этого дня у меня появилась новая болезнь, которой нет названия в медицине, – неудержимая тяга в космос. Чувство это было неясное, неосознанное, но оно уже жило во мне, тревожило, не давало покоя».
Признание Гагарина звучит в этом месте несколько расплывчато. Вполне веришь, что как раз в библиотеке Саратовского индустриального техникума молодой ремесленник мог найти книги, которыми вряд ли располагал гжатский учитель физики Беспалов. Упомянутый сборник научно-фантастических произведений – это, почти наверняка, небольшая книга, состоящая из двух текстов Циолковского: «На Луне» (1893) и «Грезы о земле и небе» (1894). Сборник издавался дважды, в 1935 и 1938 годах, под редакцией Якова Перельмана суммарным тиражом 70 000 экземпляров и распространялся по библиотекам. Может быть, конечно, речь идет об издании повести «На Луне» 1951 года, однако к нему не подходит определение «сборник». Что касается других книг, «связанных с этим вопросом», то Гагарин на тот момент мог воспользоваться «Трудами по ракетной технике» (1947) Константина Циолковского, «Полетом в мировое пространство» (1949) Ари Штернфельда, «Рассказами о ракетах» (1950) Бориса Ляпунова. Любая из этих книг могла послужить основой для доклада.
Однако расплывчатость признания состоит в другом. Биографы, ссылаясь на Гагарина, легко делали умозаключение, что хотя путь в космонавтику для Юрия Алексеевича начинался в кабинете Беспалова, именно в кабинете Москвина он обрел идеологическое обоснование, подарившее восемнадцатилетнему литейщику осознанную мечту о полете к звездам. На мой взгляд, такой вывод – очередное следствие стремления к упрощению биографии первого космонавта. Даже в тех воспоминаниях его друзей, которые изобилуют моментами мемуарной селекции, мы не находим конкретизированных упоминаний о теоретической подкованности Гагарина в области ракетостроения и космонавтики. По-настоящему серьезный интерес к этой проблематике придет у него позже. И Циолковский «перевернет душу» позже – примерно в то время, когда его фантастические прогнозы вдруг начнут сбываться, причем намного раньше и быстрее, чем полагал сам основоположник.
В то же время нельзя отрицать, что, находясь под влиянием такого энтузиаста-изобретателя, как Николай Иванович Москвин, который вроде бы лично знал Циолковского, Гагарин должен был уделять некоторое внимание означенной теме, следить за ней. Увлеченность же Москвина не вызывает сомнений. Владимир Россошанский сообщал по этому поводу (цитирую книгу «Парни из нашего города», 2004):
«Я слышал, что незадолго до смерти Н. И. Москвин просил передать Гагарину специально собранные для него рукописи и книги: „Может, пригодятся ему“.
Как-то спросил об этом бывшего директора техникума С. И. Родионова.
– Передавал, – сразу откликнулся Сергей Иванович. – Но мы их Гагарину не передали. Не успели… Думали, приедет Юрий Алексеевич и вручим ему. Не успели, к сожалению.
– И где же они теперь? – с потаенной надеждой спросил я.
– Должны быть в кабинете директора, – уверенно ответил Сергей Иванович. – Я их там держал.
Иду к новому директору В. П. Ерофеевскому.
– Нет, не видел их, – задумался Виктор Петрович, когда я рассказал ему о свертке или связке Москвина. – Честно говоря, бумаги бывшего директория тщательно не смотрел… Может быть, они где-то и лежат здесь. Посмотри. Я сейчас уезжаю, кабинет в твоем распоряжении.
…Кажется, в кабинете не осталось такого места, которое я не просмотрел. Не иголка же в стоге сена, а целая связка. Не может остаться незамеченной. Но связка как сквозь землю провалилась.
И вдруг мой взгляд остановился на подставке сейфа, на обыкновенной прикроватной тумбочке, которые были раньше в наших общежитиях. Попробовал открыть дверцу – не удалось. Старая высохшая краска, наложенная во много слоев, настолько заполнила все поры и трещины дверки, настолько схватила ее мертвой хваткой, что попытки просто открыть тумбочку, по-видимому, не приводили к успеху, и на нее перестали обращать внимание. Возился я с тумбочкой больше получаса, выковыривая ножом краску, стараясь не испортить ее внешний вид. Наконец она открылась, и я увидел много курсовых работ по предмету „Детали машин“ – его преподавал Родионов. Вынимаю их из тумбочки и у задней стенки вижу большой сверток. „Они! Рукописи!“ – обрадовался я, торопливо развязывая веревку, собранную из домашних тряпичных полосок…
Я не ошибся: в свертке действительно были рукописи Москвина. И книги из его личной библиотеки, которые он, видимо, считал полезными для космонавта.
Что же отобрал он для Ю. А. Гагарина? „Русские новаторы в мировой технике“ профессора В. В. Данилевского, „А. Ф. Можайский – создатель первого в мире самолета“ авторов Н А. Черемных и И. Ф. Шипилова, „О чем рассказывает свет“ С. Г. Суворова, „От ракеты до реактивного самолета“ Б. В. Ляпунова, „Атомная энергия и ее применение в народном хозяйстве“ Н Г. Дорфмана, „Первые использования авиации“ И. С. Краевского и другие.
Меня, конечно, интересовали в первую очередь рукописи. Бегло просматривая их, сразу заметил, что они связаны с космической наукой. И как контраст: страницы были сшиты нитками, местами закреплены швейными иголками, булавками…
Вот рукопись „Современное учение о Вселенной“. Осторожно листаю ее и невольно что-то читаю. „История человека говорит, что люди, находясь еще на низкой ступени своего развития, обращали свои взоры к небу, чтобы изучить таинственные отношения звезд к смене времен года… Вспыхивала новая звезда, проносился по небу огненный шар, выплывала волосатая комета, и людям казалось, что эти явления, эти перемены в небе говорят о каких-то переменах в судьбе отдельных лиц и народов. Вера в предсказания астрологов была очень сильна“.
Н. И. Москвин раскрывает историю открытия Вселенной, называет имена великих ученых, внесших большой вклад в „устройство“ звездного неба и открывших законы его существования.
Заканчивается эта рукопись словами: „Красиво и величественно звездное небо во всей своей громаде. Уже невооруженному глазу ночное небо дает слабое предчувствие о неизмеримом богатстве звезд, рассеянных в мировом пространстве“.
Как это созвучно с высказыванием К. Э. Циолковского о пользе завоевания космоса, которое, как он полагал, в будущем даст „обществу горы хлеба и бездну могущества“. А ведь рукопись Москвина написана была еще до Октябрьской революции, когда с работами великого теоретика космоса мало кто был знаком».
Россошанский преувеличивает, проводя параллели между вычурной философией Циолковского и научно-популярным текстом Москвина, посвященного достижениям современной ему астрономии. Тем не менее история космонавтики (не только отечественной, но и мировой) знает множество примеров, когда «космополиты-чудаки-академики» становились идейными наставниками для восторженных юнцов, которые превращались потом в конструкторов и испытателей ракетно-космической техники. И в этом смысле параллели более чем уместны: именно Николай Иванович Москвин стал первым идейным наставником для Юрия Алексеевича Гагарина – и не только как для космонавта-испытателя, но и как для инженера-конструктора.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?