Текст книги "Юрий Гагарин. Один полет и вся жизнь. Полная биография первого космонавта планеты Земля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yuriy-gagarin-odin-polet-i-vsya-zhizn-polnaya-biografiya-pervogo-kosmonavta-planety-zemlya-161089.jpg)
Автор книги: Антон Первушин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Не меньшее внимание Степанов уделил положению ракетостроения и теоретической космонавтики. В журнале «Вокруг света» опубликована статья «За атмосферу», написанная основоположником Константином Эдуардовичем Циолковским и посвященная аспектам межпланетного полета на «реактивном приборе». В это же время молодой авиаконструктор, планерист и ракетчик-энтузиаст Сергей Павлович Королёв готовится к 1-й Всесоюзной конференции по изучению стратосферы, назначенной в Ленинграде на начало апреля. Его доклад отличался от многих аналогичных деловым подходом и критикой изобретательских прожектов, которых в связи с растущей популярностью темы развелось невиданное количество.
Таким незамысловатым способом биограф Гагарина давал понять читателю, что тот родился в героическое время среди героического народа, что его подвиг по факту готовился заранее, а судьба некоторым образом была предопределена. Ну и, конечно, про съезд – куда ж без него? В действительности, как водится, жизнь и триумф Юрия Алексеевича предопределили (рассуждая в категориях советского фатализма) совсем другие события.
Если говорить о 1934 годе, то прежде всего стоило бы упомянуть, что это был год торжества гитлеровцев: после смерти рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (NSDAP) захватила всю полноту власти в Германии, а Адольф Гитлер получил диктаторские полномочия. После этого новая мировая война стала практически неизбежной, ведь пересмотр условий Версальского мирного договора, заключенного в 1919 году, был одним из стратегических приоритетов нацистов. Установив тотальный политический контроль, гитлеровцы бодро взялись и за реформирование армии. Одним из экзотических направлений, которыми занимался в то время вермахт, были ракеты, и на артиллерийском полигоне Куммерсдорф, в пригороде Берлина, над их разработкой трудилась группа, которую возглавлял талантливый конструктор Вернер фон Браун, мечтавший о межпланетных перелетах. Кстати, в июне 1934 года он защитил диссертацию, став самым молодым доктором наук в Германии, а в декабре его группа успешно запустила две баллистические ракеты «А-2», что стало по-настоящему серьезным шагом к созданию летательных аппаратов, способных развить космическую скорость. С позиций анализа реальной истории космонавтики запуск этих двух ракет имел куда большее значение для судьбы Юрия Гагарина, чем статья Циолковского и доклад Королёва, но, конечно, советские биографы не могли проводить подобные сравнения.
В Советском Союзе тоже начала укрепляться диктатура. В сельском хозяйстве завершилась коллективизация, были окончательно ликвидированы капиталистические формы хозяйства. Взят курс на быструю индустриализацию. В июле для борьбы с «вредителями» образован Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД). Созданное тем же постановлением Особое совещание при НКВД получило право на внесудебное вынесение приговоров – вплоть до пяти лет лагерей. Заметно ужесточилось наказание за «государственные» преступления: за шпионаж, выдачу военной тайны и бегство за границу обвиняемый мог быть приговорен к расстрелу или к десяти годам с конфискацией имущества. Причем под наказание попадали и члены семьи: от пяти до десяти лет с конфискацией имущества. Кроме того, в 1934 году высшее руководство страны запустило процесс «зачистки» идеологического поля: в августе состоялся 1-й Всесоюзный съезд советских писателей, на котором была четко расписана роль творческой интеллигенции в грядущем противостоянии с капиталистическим миром и европейским фашизмом. 1 декабря произошло еще одно знаковое событие: в здании Ленинградского обкома ВКП(б) был застрелен член Политбюро ЦК ВКП(б) Сергей Миронович Киров, что стало поводом для принятия постановления «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», в котором прямо говорилось: «Следствие по этим делам [о террористических организациях и террористических актах] заканчивать в срок не более десяти дней. ‹…› Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора». С этого момента принято вести отсчет волны политических репрессий, получившей в историографии название «Большой террор». Через четыре без малого года под нее подпадет и Сергей Королёв, которого обвинят во «вредительстве» и приговорят к высшей мере наказания – по воле счастливого случая расстрел будет заменен на десять лет лишения свободы.
Всё это пока не имело отношения к маленькому человеку по имени Юра. Мрачные события обходили его семью стороной. Однако желание приукрасить еще и его эпоху, оставив в ней только позитивные события (то есть трудовой подвиг народа, героизм полярников, выступления пионеров космонавтики), означает утратить понимание того, что находилось в основе космического прорыва и почему он был поистине невероятным, почти чудесным предприятием. При прочих равных условиях, но без торжества нацизма в Германии и установления политической диктатуры в Советском Союзе, которая изменила судьбу в том числе Сергея Королёва, Юрий Гагарин вполне мог стать хорошим летчиком, но маловероятно – космонавтом. Все более или менее значимые предпосылки для появления тяжелых баллистических ракет закладывались в суровое предвоенное время, о чем мы поговорим позже.
А сейчас вернемся в Клушино. 2 июня 1936 года семья Гагариных пополнилась еще одним ребенком – Борисом Алексеевичем. Трудиться приходилось много, поэтому, как и заведено в крестьянских семьях, часть ведения быта приходилось перекладывать на детей. О повседневности того периода подробно рассказала Анна Тимофеевна:
«В доме у нас сложилось распределение обязанностей. Хозяйство и скотина были за мной, а вся плотницкая и столярная, словом, мужская работа – за Алексеем Ивановичем.
Ему никогда не приходилось будить меня, говорить: „Нюра, вставай, корову доить пора!“ Встанешь сама часа в три утра, печь затопишь, приготовишь еду на весь день, оставишь ее на загнетке. А тут уж пора корову доить, глядишь – время и на работу идти. Вечером после дойки скотину обиходишь, вещички у ребят пересмотришь – что подштопать, что починить, а там и спать пора.
Алексей Иванович всё своими руками сделал: буфет, стол, диванчик, качку, детскую кроватку. Дом сам строил, печь сам клал. Валенки подшить или ботиночки починить – тоже его работа была. Сколько ремонта дом требует, чтобы всегда был в порядке! И никогда не приходилось мне его понукать. Если иной раз и скажешь: то-то надо сделать, то только потому, что, может, он сам не заметил.
Думается, что и ребята наши, видя, что родители без подсказки работают, тоже тянулись за нами дружно. Каждый из них свою работу знал.
Валентин подрос – за ним было угнать скотину в стадо. Вместе с отцом плотничал, починкой дома занимался. ‹…›
Зоя тоже постепенно в хозяйство входила. Вначале немудрящее только могла приготовить, потом сама хлеб ставила, караваи выпекала, а это – каждая хозяйка знает – нелегкое дело. Так же и со стиркой, уборкой. Поначалу она как следует Юру пеленать не могла, но времени немного прошло, стала Зоя такой умелой нянечкой, что я с легкой душой на нее малышей оставляла. Переоденет, накормит, спать уложит.
Юра и Борис ее слушались, выполняли, что она скажет. Младшие очень любили свою сестру. Мне кажется, они чувствовали – на девочке лежит большая забота, и потому старались ей помочь.
Как легко, приятно было возвращаться домой по вечерам! Придешь с Алексеем Ивановичем в избу, а дом убран, печка протоплена, обед сварен, ребятишки нас ждут: сидят за столом довольные, гордые, что всё к нашему приходу успели. ‹…›
Очень мы любили своих детей. Всё нам с Алешей в их занятиях было интересно. Учеба, дела, разговоры. Да и им с нами было хорошо.
У меня так и стоит перед глазами, как в зимние вечера заберется с ребятами Алексей Иванович на печку и начнет им сказки рассказывать. В сказках мудрости много, да и Алеша мой, что нужно, присочинит: или заленившегося малыша устами сказочного богатыря подковырнет, или разбаловавшихся ребят припугнет, или того, кто бахвалится, пристыдит. Ну и, конечно, любил рассмешить. Тут такой звонкий смех да веселые восклицания неслись из этого „клуба“ на печке, что самой смеяться хотелось!
А то соберутся в большой комнате у стола под висячей керосиновой лампой, просят:
– Мама! Книжку почитай.
Я всё новые книжки в избе-читальне брала. В Гжатске, когда туда по делам ездила, тоже старалась книжки купить. Потом Зоя стала ребятам читать. Однажды в магазине увидела я „Приключения Тома Сойера“. Привезла. За чтением собиралась вся семья. Алексей Иванович просил Зою всё дальше и дальше читать. Чтение закончим, а я про свое детство, про Путиловское училище, завод, Петроград вспоминаю. Потом разговор на нынешний день перейдет…»
Всё же что-то не устраивало Гагариных-старших в крестьянской жизни. Вероятно, мать семейства полагала, что полноценное образование ее дети получат только в городе, ведь у нее был соответствующий опыт. В 1938 году Гагарины приняли решение о переезде, и Алексей Иванович отправился в Брянск в гости к родственникам жены, а точнее – к семье ее младшей сестры Ольги. К тому времени паспортизация городов в основном завершилась, поэтому для семьи колхозников выехать из деревни стало довольно сложно, однако параллельно шел активный набор крестьян, занимающихся отхожими промыслами, для работы в промышленности, что даже приводило к «перегибам на местах», когда наркоматы вербовали больше, чем могли «переварить». Тем не менее у Алексея Ивановича по каким-то причинам в городе не заладилось, после чего он вернулся назад. Единственным позитивным результатом поездки стало то, что он сблизился с брянскими родственниками жены и с радостью принял их в Клушино, когда те собрались нанести ответный визит.
Дети, растущие в большой и дружной семье, обычно торопятся социализироваться, стать полезными. Юра был именно из таких. Анна Тимофеевна вспоминала:
«В сороковом году, когда приезжала к нам погостить сестра Ольга с мужем и дочкой Лидой, в доме оказалось трое малышей: Юре было шесть, Лиде – пять, а Бориске – четыре года.
Придешь с работы, сразу – на скотный двор, там тебя наша корова Зорька ждет. Тут же малышовая команда с кружками в руках. Юра определенный порядок устанавливает, командует. Говорить он сразу стал чисто, хорошо, слова звонко раздавались:
– Сегодня первой – Лидочке, она помогала корову загонять, не побоялась.
Или:
– Бориска! Вперед! Он с Зоей избу мыл.
Сам последним подходит: старший, командир. Я через плечо гляну, до чего ж они хорошие – ребятишки: волосы выгорели до белизны, у Лиды косички в стороны торчат, глаза у всех синеют, светятся.
Прямо в подставленные кружки дою, молоко туго звенит, стараюсь точно в кружку попасть.
Сейчас припоминаю: ну что такого особенного было в этом занятии? Значит, было, если не надоедало, если каждый вечер опять они меня ждали, подставляли кружки, выслушивали Юрины похвалы да его командирские оценки. Радость была».
Стремление быстрее повзрослеть подталкивало Юру к тому, чтобы быть на виду, получать признание взрослых. Старшие дети готовились к вечерам школьной самодеятельности – Юра подхватывал, разучивал вместе с ними стихи. Одно из стихотворений, которое он научился читать с выражением, запомнилось современникам настолько, что его цитируют почти во всех книгах о Гагарине. Процитирую и я:
Села кошка на окошко,
Замурлыкала во сне.
Что тебе приснилось, кошка?
Расскажи скорее мне!
И сказала кошка: «Тише,
Тише, тише говори.
Мне во сне приснились мыши —
Не одна, а целых три».
Стихотворение «Сны» (здесь лишь первая его часть) для журнала «Ёж» написал в 1935 году поэт Серебряного века Александр Иванович Введенский, друг Даниила Хармса, причислявший себя то к футуристам, то к абсурдистам. В сентябре 1941 года Введенский был арестован в Харькове по обвинению в «антисоветской монархической агитации», был этапирован в Казань, но в пути умер от дизентерии. Вероятно, из-за неоднозначности финала его биографии нигде не упоминается, что он был автором стихов, так полюбившихся Юре и его родственникам. С другой стороны, «Сны» неоднократно переиздавались и в 1960-е годы, и позднее. Кстати, в одном из «взрослых» стихотворений Введенского, сочиненном в 1930 году, но опубликованном только недавно, есть такие строки:
Дайте Обер[т]а ракету,
Лошадиных дайте сил —
Я поеду по Вселенной
На прекрасной этой конке,
Я, Земли военнопленный,
Со звездой устрою гонки.
Поскольку речь в стихотворении явно идет о немецком основоположнике космонавтики Германе Оберте, учеником которого был вышеупомянутый Вернер фон Браун, то здесь мы находим признаки прямого влияния романтики межпланетных полетов на поэзию Серебряного века.
Анна Тимофеевна вспоминала, что Юра любил декламировать еще одно, более брутальное, стихотворение «Письмо Ворошилову» (1936), сочиненное поэтом-песенником Львом Моисеевичем Квитко на идише и переведенное Самуилом Яковлевичем Маршаком на русский язык:
Климу Ворошилову письмо я написал:
Товарищ Ворошилов, народный комиссар'.
В Красную армию в нынешний год,
В Красную армию брат мой идет'.
Товарищ Ворошилов, ты, верно, будешь рад,
Когда к тебе на службу придет мой старший брат.
Нарком Ворошилов, ему ты доверяй:
Умрет он, а не пустит врага в Советский край'.
Ранняя социализация привела Юру в местную школу до положенного возраста. Пользуясь разрешением учительницы Анастасии Степановны Царьковой, он посещал уроки вместе с сестрой Зоей и очень гордился, когда его приглашали к доске почитать какой-нибудь стишок.
Таланты Юры не остались незамеченными: когда в 1940 году директор школы Пётр Алексеевич Филиппов собирал группу клушинских детей для выступления в Доме пионеров Гжатска, он включил в ее состав и шестилетнего мальчика. Поездка в город произвела огромное впечатление на крестьянского сына, тем более, что он впервые в жизни увидел автомобили. Вряд ли в то время в нем возникло осознанное желание вырваться в большой мир, однако не приходится сомневаться: рано или поздно город позвал бы его.
Детство Юрия Алексеевича Гагарина было вполне обыкновенным и даже скучноватым с учетом тех процессов, которые происходили вне Клушина. Его положение в семье (не самый старший, но и не самый младший) заставляло проявлять инициативу и стремиться как можно быстрее «вписаться» в число взрослых. Однако какими-то уникальными качествами он не обладал, поэтому дальнейшая судьба Юры во многом зависела от того, куда качнется маятник истории. Всем в то время было ясно только одно: на пороге – война.
Глава четвертая
В тылу врага
Кажется, что военный период молодости Юрия Гагарина изучен чуть ли не поэпизодно. Причем довольно быстро была сконструирована определенная героическая схема, которую растиражировали в десятках книг, включая большинство современных.
Спору нет, Великая Отечественная война сопровождалась беспримерным героизмом советских людей, проявлявшимся не только на фронте, но и в тылу. Проблема в том, что семья Гагариных оказалась не в советском тылу, а во вражеском. Конечно, если бы Алексей Иванович был официально признанным участником партизанского движения, то и вопросов не возникло бы, однако он, наоборот, сотрудничал с оккупационными властями, работая на мельнице, что скрыть было невозможно. В такой ситуации пропагандистам ничего не оставалось, как педалировать тему отчаянного сопротивления оккупантам, в котором участвовали все Гагарины – от мала до велика.
Мы не станем оспаривать «легенду», ведь альтернативных источников, увы, нет и, вероятно, не появится, но попытаемся выявить нестыковки, аккуратно вернув, как и собирались, биографию Гагарина в исторический контекст.
Необходимо сразу отметить, что война для советских граждан началась не 22 июня 1941 года, а гораздо раньше. Фактически всё ранее детство будущего космонавта прошло под знаком войны. В июле 1936 года начался мятеж правых сил в Испанской Республике; он быстро перерос в гражданскую войну. Мятежников поддержали Португалия, Италия и Германия, причем итальянские фашисты и немецкие нацисты с помощью своей авиации помогли завоевать господство в воздухе, а затем начали поставлять еще и тяжелую бронетехнику. В ответ республиканское правительство приняло решение сформировать интернациональные бригады, в состав которых вошли добровольцы из многих стран, включая Советский Союз. В сентябре Политбюро ЦК ВКП(б) постановило оказать республиканцам военную помощь, после чего начались поставки истребителей, бомбардировщиков и танков с экипажами. Несмотря на то что война в марте 1939 года завершилась падением республики и установлением диктатуры Франсиско Франко, сотни советских офицеров прошли через сражения, получили боевой опыт и были награждены, причем 59 человек стали Героями Советского Союза. О том, как они воевали с фашистами, писали многословно и в восторженных тонах, их ставили в пример подрастающему поколению.
Не менее драматические события разворачивались вокруг Монгольской Народной Республики. В 1937 году, во исполнение Протокола о взаимопомощи, на территории Монголии были развернуты подразделения Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА), призванные противостоять японцам, контролировавшим марионеточное государство Маньчжоу-Го и претендовавшим на ряд приграничных районов. Многочисленные мелкие столкновения привели к военной эскалации. Первая серьезная схватка произошла летом 1938 года на спорных территориях у озера Хасан, причем советским войскам удалось за две недели разгромить и отбросить японские подразделения. Куда более серьезные боевые действия развернулись через год – вокруг реки Халхин-Гол. Одной из особенностей нового конфликта было активное использование авиации ради достижения господства в воздухе; при этом впервые в истории советские летчики применяли неуправляемые ракеты «воздух-воздух». К концу августа 1939 года территория Монголии была полностью очищена от японских захватчиков, что дало еще один повод для героизации действий красноармейцев и способствовало закреплению пропагандистского клише о неизбежной и быстрой победе СССР в будущей большой войне. Кстати, именно в период схватки за Халхин-Гол была учреждена медаль «Золотая Звезда» для Героев Советского Союза; при этом ее получили семьдесят участников боев.
1 сентября 1939 года вермахт вторгся в Польшу, а 17 сентября, через сутки после прекращения боевых действий на Дальнем Востоке, в восточные районы этой страны зашли и советские войска. При этом было заявлено, что РККА «берет под защиту братские народы». 28 сентября, когда пала Варшава, в Москве был подписан Договор о дружбе и границе между СССР и Германией, установивший линию разграничения между немецкими и советскими войсками.
Однако мировая война продолжала разгораться. Германия сцепилась с Великобританией и Францией. В ноябре 1939 года началась советско-финская война, которая завершится только в марте 1940 года. Летом того же года в СССР войдут Литва, Латвия и Эстония, которые станут социалистическими республиками. Тогда же Румыния уступит Советскому Союзу территории Бессарабии и Северной Буковины, которые присоединят к Украинской и Молдавской Советским Социалистическим республикам.
Как видите, с сентября 1936 года по март 1940 года, то есть без малого четыре года и почти без перерывов, советские войска участвовали в боевых действиях той или иной степени интенсивности, одержав ряд убедительных побед и заметно расширив территорию СССР.
Духу времени соответствовала и пропаганда. Львиная доля печатных материалов была посвящена текущим войнам, героизму красноармейцев, описаниям новейших видов вооружений и перспективам применения невиданного оружия: телеуправляемых танков, гигантских субмарин, высокоскоростных самолетов, реактивных снарядов, химических бомб. Расцвела военно-утопическая фантастика. Разумеется, это жанровое направление не было чем-то особенно новым для мировой литературы, но в Советском Союзе возник своего рода бум вокруг нее. Одно за другим появляются такие произведения, как «Война будущего» Ольги Гурьян (1930), «Ипсилон» Якова Кальницкого (1930), «Капкан самолетов» Михаила Ковлева (1930), «Может быть – завтра» Анатолия Скачко (1930), «Если будет война» Маргариты Ивенсен (1932), «Аэроторпеды возвращаются назад» Владимира Владко (1934), «О будущей войне» Саттара Ерубаева (1934), «Отраженный налет» Евгения Болтина (1935), «На Востоке» Петра Павленко (1936), «Большой день» Владимира Киршона (1936), «Разгром фашистской эскадры» Георгия Байдукова (1938), «Истребитель-таран» Марка Малкова (1938), «Крепость» Алексея Ольшванга (1938), «Истребитель 2Z» Сергея Беляева (1939), «Мимикрии доктора Ильичёва» Николая Томана (1939), «Первый удар» Николая Шпанова (1939), «Подводная война будущего» Павла Гроховского (1940). Выходили и фильмы: «Возможно, завтра» (1932), «Родина зовет» (1936), «Глубокий рейд» (1938), «На границе» (1938), «Если завтра война» (1938), «Танкисты» (1939), «Эскадрилья № 5» (1939). Все перечисленные тексты и киноленты доказывали: в ближайшее время следует ждать новых войн, но Красная Армия готова к ним, сумеет отбить вероломное нападение империалистов и погнать их через границу назад, а там иностранный пролетариат восстанет, свергнув путем революции свои буржуазные или фашистские правительства.
Именно в такой – тревожной, но в то же время вдохновляющей – атмосфере подрастало новое поколение советских граждан, к которому принадлежал Юрий Гагарин. Разумеется, старшие еще помнили и понимали, что такое настоящая большая война и какими жертвами она сопровождается, но донести это понимание до подростков можно было только в ситуации, когда общество априори осуждает насилие в любой форме, – советская пропаганда, наоборот, всячески героизировала «войну за свободу народов».
Хотя из воспоминаний современников Гагарина, помнивших его детство, тщательно вычищены какие-либо упоминания о ярой пропаганде милитаризации предвоенного времени, не приходится сомневаться, что процесс этот влиял на молодую поросль, которая во все времена имеет склонность к некроромантике и податлива культу грубой силы. Наверняка и Юрий Алексеевич мечтал о ратных подвигах, воображал, как побеждает фашистов в небе Испании или империалистов над Халхин-Голом. И конечно, он не мог представить, чем реальная война обернется для него и его родных.
Начало Великой Отечественной войны у многих советских граждан того времени сцеплено с воспоминаниями о выпускных вечерах, проходивших в средних школах и ремесленных училищах 21 июня. В том году школу закончила Зоя Гагарина; в семье строили планы на будущее.
Обратимся вновь к воспоминаниям Анны Тимофеевны:
«Тот воскресный день июня сорок первого ворвался в нашу жизнь, как в жизнь всех советских семей, неожиданно.
Алексей Иванович по колхозным делам был с утра в сельсовете, оттуда пришел почерневшим: война!
Уже в первые дни отправились на фронт наши деревенские парни. Первыми ушли комбайнеры, трактористы, шоферы. Вскоре каждая семья стала семьей фронтовика. Ушел добровольцем на фронт мой младший брат Николай, были мобилизованы муж младшей сестры Ольги, муж Марии, братья Алексея Ивановича. Сам Алексей не мог вступить в ряды Красной Армии: еще с младенчества одна нога у него была короче другой. В мирной жизни это не особенно замечалось – Алексей Иванович мастерил себе сам специальную обувь, так что хромота не бросалась в глаза. Но ощущать он ее всегда ощущал: на здоровую ногу падала двойная нагрузка, и Алеша к концу дня уставал сильно. Замечала это только я, по особенной тяжести походки, но жаловаться было не в его характере.
То обстоятельство, что не может он стать красноармейцем, очень на Алексея Ивановича подействовало. Всю жизнь он жил и работал, как все. А тут вдруг исключение. Он стал мрачным, угрюмым. В первые дни войны заболел тифом.
Пролежал Алексей Иванович в больнице около двух месяцев, вернулся похудевшим до измождения».
Ее слова подтверждал и старший сын Валентин: незадолго до начала войны через Клушино проходил цыганский табор, и, вероятно, Алексей Иванович подхватил болезнь от кого-то из цыган. В результате отец семейства надолго попал в инфекционное отделение больницы в Гжатске, и это, конечно, сыграло свою роль в том, что он не был призван хотя бы и для службы в тыловых частях.
Через Клушино потоком шли беженцы, приносившие неутешительные новости. Вопреки довоенной пропаганде Красная Армия не сумела отбить натиск гитлеровских войск, а, наоборот, понесла тяжелейшие потери и отступала. Война обещала быть затяжной и кровопролитной, поэтому от многих планов Гагариным пришлось отказаться. Анна Тимофеевна вспоминала:
«В то время я работала свинаркой. С фермы ушли на фронт все мужчины. Мы, женщины, работу поделили между собой. Свиноферма у нас в колхозе была знатная, а молодняка в том сорок первом было много. Нужно было сохранить поголовье, выполнить задание по поставкам мяса. Выполнили.
Наступил сентябрь. Старшие мои отучились. Теперь об образовании Зои и речи не шло. Она работала в колхозе. Валентин остался на селе, не пошел в школу, не уехал в Москву на завод, как задумывали. В колхозе каждая пара рабочих рук была на вес золота. Военная пора, забравшая мужчин, требовала работы от подростков.
Но всё-таки один школьник у нас был. Хоть тогда учиться ребята начинали с восьми лет, а Юре только шел восьмой, он, мечтавший о школе уже давно, 1 сентября 1941 года отправился в первый класс. Даже в тот военный сентябрь мы постарались всё-таки отметить такой день. Я с утра пораньше побежала на ферму, а к восьми была уже дома. Провожали Юру братья, Зоя и я. Он шел гордый, в наглаженной матроске, с Зоиным портфелем, в котором лежал аккуратно обернутый в газету его первый учебник – букварь».
В середине сентября произошло событие, которое навсегда запомнилось жителям Клушина и которое упоминают все биографы космонавта, особенно писавшие для детей, как некий толчок, пробудивший в деревенском мальчишке мечту о небе. Сам Юрий Гагарин в книге «Дорога в космос» описывал этот эпизод так (цитирую по изданию 1961 года):
«Наступил сентябрь, и я со своими сверстниками направился в школу. Это был долгожданный торжественный и всё же омраченный войною день. Едва мы познакомились с классом, начали выводить первую букву „А“ да складывать палочки, как слышим:
– Фашисты совсем близко, где-то под Вязьмой…
И как раз в этот день над нашим селом пролетело два самолета с красными звездами на крыльях. Первые самолеты, которые мне пришлось увидеть. Тогда я не знал, как они называются, но теперь, припоминаю, один из них был „ЯК“, а другой „ЛАГГ“. Он был подбит в воздушном бою, и летчик тянул его из последних сил на болото, поросшее кувшинками и камышом. Самолет упал и переломился, а пилот, молодой парень, удачно выпрыгнул над самой землей.
Рядом с болотцем, на луг, опустился второй самолет – „ЯК“. Летчик не оставил товарища в беде. Все мы, мальчишки, сразу побежали туда. И каждому хотелось хоть дотронуться до летчиков, залезть в кабину самолета. Мы жадно вдыхали незнакомый запах бензина, рассматривали рваные пробоины на крыльях машин. Летчики были возбуждены и злы. Жестикулируя руками, они говорили, что дорого достался немцам этот исковерканный „ЛАГГ“. Они расстегнули свои кожаные куртки, и на их гимнастерках блеснули ордена. Это были первые ордена, которые я увидел. И мы, мальчишки, поняли, какой ценой достаются военные награды.
Каждый в селе хотел, чтобы летчики переночевали именно у него в доме. Но они провели ночь у своего „Яка“. Мы тоже не спали и, поеживаясь от холода, находились с ними и, перебарывая молодой сон, не спускали с их лиц слипающихся глаз. Утром летчики улетели, оставив о себе светлые воспоминания. Каждому из нас захотелось летать, быть такими же храбрыми и красивыми, как они. Мы испытывали какое-то странное, неизведанное чувство».
В более поздних источниках эпизод оброс множеством красочных подробностей, превратившись в полноценное приключение. Дескать, летчики не просто провели ночь на болоте, а призвали местную детвору помочь им – принести ведра, чтобы перелить горючее с подбитого «ЛаГГа» в баки исправного «Яка». Причем сознательный Юра принес не только ведро, но и свежий хлеб, и кринку с молоком, и вареное мясо. Благодарные летчики угостили его шоколадом и дали посидеть в кабине «Яка». Фигурируют в рассказах и ордена, которые летчики получили «за Финляндию и Испанию». К сожалению, нигде не называются конкретные модели самолетов, но, вероятнее всего, то были истребители «ЛаГГ-3» и «Як-1», принятые на вооружение перед самой войной и выпускавшиеся большими партиями. Пилотам пришлось повозиться, размещаясь вдвоем в тесной кабине одноместного «Яка», но, если верить рассказам бывалых летчиков, такое вполне возможно.
Еще позднее Валентин Алексеевич сообщил, что пилот «ЛаГГа» вышел на связь с космонавтом (цитирую по книге «Мой брат Юрий» 1972 года издания):
«Вскоре после своего полета в космос Юра получил письмо из города Горького. Автором письма оказался бывший военный летчик Ларцев. Он писал, что хорошо помнит сентябрьский день сорок первого года, когда сделал вынужденную посадку близ села Клушина, мальчишек тушинских помнит, Юру.
Он же сообщил, что второй летчик, его товарищ, погиб в воздушных схватках с фашистами.
„Мне верилось, – так писал Ларцев, – верилось, что из мальчика по имени Юра вырастет летчик, но о космосе мы, пилоты тех лет, в сороковые годы только мечтать могли“.
А я вот сейчас думаю, что среди тех людей, кто помогал Юрию ступеньку за ступенькой одолевать крутую дорогу в космос, кто помогал родиться и окрепнуть его мечте, – одно из первых мест по праву принадлежит двум летчикам-героям, двум товарищам, посадившим свои самолеты у нашего села тогда, в сорок первом году».
Фамилия была произнесена и растиражирована во множестве публикаций. Разумеется, жители Нижнего Новгорода (с 1932 по 1990 годы называвшегося Горьким в честь патриарха советской литературы) должны были раньше или позже заинтересоваться, кто же такой Ларцев, где он служил, в каких боях участвовал. Журналистка местного отделения газеты «Аргументы и факты» Наталья Халезова провела соответствующее расследование, результаты которого опубликованы в ее статье «Кумир Гагарина – горьковчанин?» (2011). Прежде всего не увенчались успехом поиски письма Ларцева: никто из музейных работников, занимающихся увековечиванием памяти первого космонавта, никогда его не видел и не смог сказать, где оно может храниться. Вдова космонавта тоже не сумела помочь журналистке. Тогда Халезова обратилась в Российский государственный военный архив с запросом на поиск летчика Ларцева, прошедшего Испанию и сражавшегося на подступах к Москве, но и там никаких сведений о нем найти не удалось. Скорее всего, Валентин Алексеевич что-то напутал: либо летчика звали по-другому, либо он не воевал в Испании. Информация о самом факте вынужденной посадки, впрочем, заслуживает доверия: ее подтверждали многие жители Клушина.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?