Читать книгу "Любовница своего бывшего мужа"

Ты помнишь?

Я осталась стоять, уперевшись ладонями в кухонную стойку и бездумно глядя на ее псевдомраморные узоры.

Антон подошел, двигаясь мягко, как кот. Остановился за спиной, близко-близко, но не касаясь меня. Склонился, втянул носом запах моих волос, обвел ладонями плечи, словно обжигаясь о них. Шепнул куда-то в шею:

– Как я тебя хочу… Невыразимо просто.

Я судорожно выдохнула, вытолкнула из себя застрявший в горле ком. Пространство между нами звенело напряжением. Никто не касался друг друга, я даже боялась двинуться, но эти сантиметры между нашими телами были наполнены такой энергией, что это все казалось связью более сильной, чем любые прикосновения.

Он отступил на шаг – неслышно, так что я ощутила это по изменившемуся полю между нами, и мне хватило пространства как раз на то, чтобы развернуться к нему лицом. Я почти качнулась к нему, но отпрянула.

Подняла глаза, встречая его горящий взгляд. И не смогла разорвать эту нить, так и стояла, и смотрела, вцепившись пальцами в столешницу позади себя, чтобы не броситься и не повиснуть у него на шее. Он стиснул руки в кулаки и убрал в карманы джинсов.

– Помнишь, как мы на вечеринке делали вид, что у нас с тобой ничего нет? Ты сказала, что любовников выдают прикосновения и реакция на них, и я весь вечер вот так ходил, держа руки в карманах, чтобы не дотронуться случайно. У меня на следующий день болели все мышцы от напряжения.

– Мы все равно спалились, – отозвалась я. – Потому что стояли слишком близко и все время смотрели друг на друга.

– Смотрели… – Он усмехнулся. – Тогда, на ужине с моей родней. Сидели на разных концах стола, притворялись приличными, но – смотрели.

– Мне кажется, я пыталась тебе мысленно передать все, что хочу с тобой сделать.

– У тебя получалось. Я даже курить не ходил, так неприлично было выползать с торчащим членом.

– Наши мысли, кажется, задевали всех, кто встречался им по пути.

– Определенно. Дядя Гена тетю Лару потом в коридоре минут пятнадцать мял, как подросток.

– Уж кто бы говорил. Ты пока в гости ко мне ходил, помнишь, сколько времени мы каждый раз прощались в прихожей? Твои руки в моих джинсах? Родители как зайки сидели в гостиной и боялись в туалет сунуться, чтобы не увидеть нас во всей красе.

– А мои увидели…

– О господи, да, на даче! Твоя мама решила тебя разбудить. Откуда ей было знать, что я уже разбудила.

– Ты бы хоть прикрылась тогда.

– Ну, я подумала, что раз уж моя будущая свекровь увидела, как я скачу на тебе сверху, то сиськи во время светской беседы прикрывать уже поздно.

– Мммм… твои сиськи… – Его взгляд спустился ниже, и я ощутила, как горят соски под футболкой и лифчиком, как будто он не просто смотрит, а дотрагивается до них.

– Ага, никогда не забуду, как ты так хотел, чтобы я посмотрела «Принцессу Мононоке», что никакие мои намеки на секс на тебя не действовали. Единственное, перед чем ты не мог устоять – перед моей грудью.

– Я тискал ее весь мультик. Это было охрененно, пушистый.

– Это было мучительно, солнц. Но зато я тогда первый раз кончила только от прикосновений к соскам.

– Ты просто была хорошо мотивирована.

– Ты просто мне не давал!

– Зато я был отомщен за те времена, когда ты боялась первого раза и неделями меня мариновала!

– Я не боялась, твой папа спал за стенкой.

– Но он спал же.

– Ты же помнишь, что, когда это произошло, он спать перестал?

– Откуда мне было знать, что ты так кричишь во время секса. Оргазмы у тебя тихие.

– Я интуитивно догадывалась. А тебя это ничему не научило.

– О да. – Он рассмеялся. – Палатка на Волге? Далеко-о-о-о-о разносится голос над водой, особенно в туристический сезон.

– О, господи… – Я залилась краской от одних воспоминаний.

– Но в том автобусе до Пензы ты была тихая… – Голос Антона стал ниже и тише, и меня пробрала дрожь.

– Это была безумная идея…

– Но сначала меня заводило то, что у тебя под юбкой ничего нет, а потом то, как ты невинно сидишь у меня на коленях… но я внутри.

– Довольно мучительное ощущение, когда хочется двигаться.

– Ты справилась. – Я и не заметила, как его рука выскользнула из кармана и уже гладила меня по щеке, а большой палец обводил мои губы.

– Я научилась сжимать тебя, да…

– Самый мучительный и сладкий оргазм в моей жизни.

– Точно. Так мы выяснили, что и ты можешь орать во время секса.

– Я стонал.

– Но очень громко.

– Ты бы знала, как это было…

– Примерно, как когда ты притащил наручники и решил устроить мне медленный секс?

– О да-а-а…

Когда он успел придвинуться так, что несколько миллиметров между нами уже не имеют значения?

Или это я придвинулась.

– Два часа поджаривать на медленном огне… Я была уверена, что просто умру от нервного истощения.

– Но тебе понравилось то, чем все кончилось?

– Не уверена, что я все запомнила.

– Интересно, поставила ли ты рекорд по самому длинному оргазму в мире? Я мог бы кончить в тебе раза два, пока ты извивалась.

– Твое любимое извращение… кончить и не выходить, и снова начать.

– Ты слишком сладкая, тобой невозможно насытиться. – Его губы уже почти касались моих.

А мои пальцы легли на твердую выпуклость под джинсами и сжали ее.

Это словно сорвало Антона – он набросился на меня, зацеловывая как безумный. Губы-глаза-щеки-шея-ключицы-грудь и обратно, и в беспорядке, как будто он реально хотел попробовать меня всю, во всех местах.

Он делал это яростно и нежно одновременно, и легко, и глубоко, так что наверняка оставались засосы, сплетаясь со мной языком, и тут же выдыхая и отстраняясь, чтобы снова наброситься.

Но миг, и он сделал резкий шаг назад. Взъерошенный, растрепанный, с выбившейся моими стараниями футболкой.

– Прости! – Он подхватил оставленную на стуле ветровку и быстро вышел за дверь. Послышался шум заводящейся машины.

Куда уйду я

Ладно.

Я сейчас вдохну, выдохну и попытаюсь пережить тот факт, что меня не хочет даже бывший муж.

Надеюсь, что сейчас отпустит. Вот это горящее внутри, эта маета. Убрала со стола, выбросила мусор, протерла столешницу, запустила посудомойку.

Сегодняшний вечер разбередил, растревожил, заставил мечтать о том, чего быть не может. Не хочу я никаких свиданий и бабочек в животе. И постепенного развития отношений тоже не хочу.

Хочу обратно в гнездо, где совместные ужины и секс, известный до последнего касания и каждый раз новый.

Хочу сейчас кого-нибудь теплого.

Не хочу подниматься в спальню и снова как-то тянуть до следующего дня.

Почему он ушел?

Почему он тоже – опять! – меня бросил?

Я открыла холодильник, достала мороженое со вкусом чизкейка. Будем заедать грусть.

Ночью ничего не считается – ни калории, ни желание увидеть бывшего.

Но мороженое было слишком сладким. И слишком холодным. И вообще слишком.

Убрала его обратно в холодильник и достала сыр.

Нарезала его кусочками, взяла один и тут же положила обратно.

Глоток вина заставил кровь бежать быстрее, и мысли понеслись вскачь.

Моя кожа пылала, несмотря на холодную ночь, даже с выключенным отоплением.

Я ходила от дверей до дверей, вертела в руках телефон, но держалась.

В саду шумели под ветром деревья, ярко светила луна, и я выбежала туда в надежде, что холод выстудит всю мою дурь.

Я вцепилась пальцами в дерево и дышала, дышала, дышала.

И почему-то совершенно не удивилась, когда мне на плечи легли горячие ладони. Только почувствовала облегчение, как будто именно этого тепла мне не хватало.

Антон повернул меня к себе, спросил тихо:

– Не замерзнешь? Куртку дать?

Я помотала головой, тяжело дыша, будто бежала сюда изо всех сил.

Засмеялась:

– Сцена под балконом. Ромео, отчего же ты Ромео… Мое лицо спасает темнота…

– Куда уйду я, если сердце здесь… – Он обнял меня и прижал к себе крепко-крепко. – Вот так же приходил к твоим окнам после развода. Все лето, каждую ночь. Думал, выглянешь, думал, выйдешь. Почувствуешь. Позволишь вернуться.

– Я не знала, – шепотом.

– Ты бы не позволила.

Я бы не позволила.

Но я не знала, как тяжело мне будет. Я думала, пройдет.

Надо только потерпеть.

Я так устала терпеть…

Поднялась на цыпочки, зарылась пальцами в его короткие волосы, подняла лицо навстречу – и он коснулся губ, запер в своих объятиях. И будто не было всего этого – страшного. Будто мы вычеркнули шесть лет.

Потому что еще ничего-ничего не случилось, пока не пришла весна…

– Скажи… – Я открыла глаза, но в темноте не разобрать было, что таится в его взгляде. – Скажи мне, что было там, в апреле, когда ты уехал к ней? С чем ты вернулся?

Не думаю, что сейчас меня это остановит, но я должна была знать.

– Я сказал, что женат. Что это мое решение.

– Правда?

Он ведь может и соврать. Пусть соврет.

– Правда, пушистый.

Он прикасался нежно. Так, как мне нравилось.

Его руки перебирали мои волосы, его дыхание было горячим, он пах горьким морем, и я как будто входила в него – в ту же реку. Нет, в то же море. Но я была другая. И он был другой, но как-то – непонятно как – мы снова совпадали, хотя этого не могло быть.

– Я так люблю тебя… – выдохнул он между поцелуями.

Меня так давно никто не любил…

Слишком много шагов до двери, но что эти шаги теперь, когда пройден более долгий путь?

Длинные диваны в гостиной, моя задранная футболка, его губы на моей груди, его язык, танцующий что-то огненное на моих сосках. Его горячее тело, невозможность оторваться даже для того, чтобы стащить куртку, стащить футболку, прижаться наконец всей собой, застонать от того, как это правильно.

Люди не должны быть одни. Люди должны прижиматься друг к другу телами, греть друг друга.

Расстегнуть джинсы – он мои, а я его, стащить, раздвинуть ноги, обвить его, повиснуть, прижаться. Он медлит, хотя между ног у меня горячо и влажно, и я чувствую, какой горячий и твердый он – в сантиметре, в пяти миллиметрах, ну же. Я поднимаю бедра и подаюсь вверх, но он отклоняется, он смотрит мне в глаза, ловит взгляд и только тогда входит медленно и мощно, до конца, до предела, замирая в крайней точке, потому что мы оба это чувствуем.

Как безупречно мы совпадаем.

Мы соединились и дополнили друг друга абсолютно и ошеломляюще.

Он тоже смотрит на меня удивленно, а я смотрю на него – не может же он ощущать то же самое? А он думает – не могу же я чувствовать вот это полное единение. Полную гармонию. Как будто мы были созданы друг для друга.

Он немного выходит, я чувствую, как скользит внутри твердый горячий ствол, как мягко – как обволакивает его моя влага. И обратно – снова до упора. И снова. И снова.

Я прижимаюсь к нему так тесно, что у него почти не остается места для размаха, но он как-то умудряется почти выйти, чтобы вогнать себя обратно уже через долю секунды.

Вот так это и бывает: чтобы почувствовать невозможную горячую тесную близость – сначала надо отстраниться. Разъединиться. И тогда слияние будет таким долгожданным. Таким ценным.

Не хочется никаких странных поз, никаких причудливых ласк и будоражащих дополнений – нам сейчас хватает друг друга в самом простом, примитивном смысле. Лицом к лицу, телом к телу, простой ритм горького моря, близость, которая казалась потерянной навсегда. Щемящее чувство, от которого хочется плакать, но получается только стонать. Мы не отводим друг от друга глаз – только в самый последний момент, когда внутри меня распускается огненный цветок, Антон прижимается к моим губам, и наши стоны сливаются.

Что бывает по утрам

Было жарко, за окном шумели машины, теплое кипрское солнце светило сквозь незакрытые жалюзи, оставляя на телах полосатые следы. Я проснулась от того, что его пальцы были у меня между ног.

Открыла глаза, когда внизу живота уже росла сладкая тяжесть. Встретила его жадный взгляд, пересохшими губами глотнула воздуха – и тут же выгнулась на кровати, разводя колени еще шире, но тут же резко сжимая их, чтобы не выпустить его руку.

Антон склонился, оставляя дорожку влажных поцелуев от шеи до груди, а потом касаясь кончиком языка еще вздрагивающего живота.

– Доброе утро, пушистый.

– Ты… – Голос был сиплый. Я откашлялась и попыталась еще раз. – Ты давно?..

– Проснулся? Только что.

Я скосила глаза на легкое одеяло, которым он был укрыт. Бугор под ним намекал, что ему понравилось то, что сейчас произошло.

Моя рука скользнула туда, обняла твердый член, сделала несколько движений. Антон откинулся на подушку и втянул воздух сквозь зубы.

– Шла бы ты умываться… – с трудом выдохнул он.

– Серьезно? – Я откинула одеяло и перебралась на Антона сверху. – Не хочешь?

Приподнялась на коленях, пропуская его член в себя, начала медленно опускаться, поймала его руки, когда он хотел сжать мои бедра, и все-таки сделала это по-своему.

– Мне кажется, или ты как-то стал больше? – задумчиво покачалась, чувствуя, как пульсирует внутри горячее и твердое.

Антон рыкнул и подался бедрами вверх. Я вскрикнула, настолько глубоко и резко он вошел, но захотела еще так же. Переплела его пальцы со своими, уперлась коленями в кровать и стала насаживаться на него резко, быстро, почти выпуская его из себя, зато потом чувствуя, как он входит на всю длину. Не давала ему власти, все забирала себе. Антон сжимал мои пальцы все сильнее, его бедра подо мной напрягались до каменного состояния, а мне было все мало и мало, пока моя кожа уже не начала блестеть от пота.

Все-таки он не выдержал, прижал мои руки к себе, накрыл губы губами и одним движением опрокинул на спину, не выходя. И тут же задвигался, вколачивая меня во влажные простыни, и от его тяжести на себе, от его губ, от его напора я вдруг расслабилась и почувствовала, как сквозь меня хлынула волна освобождающего наслаждения.

– Ты первый в душ… – Я как-то с трудом шевелилась. – Оставь меня, спасайся сам!

– Фиг тебе. – Антон сгреб с кровати вялое желе, в которое я превратилась, и потащил в ванную. Прислонил к стеночке душевой кабины, чтобы не свалилась, и даже слегка полил сверху водичкой. Гель для душа пах какими-то тропическими фруктами, чуть шершавые подушечки пальцев Антона становились гладкими и нежными и скользили по моему телу, проникая абсолютно везде и иногда – не только для того, чтобы вымыть.

– Я сейчас упаду, – призналась я, когда скользкие пальцы начали творить совсем непристойное и захватывающее дух.

– Держись, – мурлыкнул Антон мне на ухо.

– За что-о-о-о-о? – Я оглядела гладкие стенки душевой кабины, а Антон ухмыльнулся и кивнул на торчащий член. – Ну как скажешь…

Мои ладони тоже были мыльными и скользкими, и ласкать его так было проще и можно было делать это быстро. И можно было насаживаться на его пальцы собой, а самой сжимать разбухшую головку, и можно было прижиматься и скользить всем телом по нему, зажимая его член между нами, пока он вполголоса восторженно матерится.

Потом он не выдержал, развернул меня, заставил упереться ладонями в стеклянную стенку и выдрал так, что я наконец заорала.

– Крикунья, – выдохнул Антон, содрогнувшись в последний раз.

– А у меня опять ноги подгибаются…

– Какая-то ты морально неустойчивая.

Он подхватил меня и донес обратно до кровати.

Лег рядом, глядя сияющими глазами. Гладил пальцами, пока кожа высыхала под искусственным ветром кондиционера. Смотрел и смотрел.

Делал он так с другими?

У него так же расширялись зрачки, когда его пальцы ласкали других женщин?

Он так же жадно ловил их стоны?

– Ты слишком серьезно смотришь, – сказал Антон. – Не пугай меня.

– Вот я и стала любовницей женатого мужчины. – Слова горчили, но ожидаемая тоска в груди не рождалась. Мне было слишком хорошо сейчас. Слишком спокойно и сладко, чтобы по-настоящему прочувствовать момент.

– Я еще не женат.

– А когда?

Антон пожал плечами.

– Через пару месяцев. Все, давай закроем тему. Что хочешь на завтрак?

– Тебя.

– Лесечка, – издевательски нежно проворковал Антон. – Мне, знаешь, сколько годиков? Тридцать, мать его, три! Почти тридцать четыре. Я уже так, как в двадцать, не могу. Мне нужен перерыв.

– Пальцам тоже? – нагло поинтересовалась я.

– Ах ты… – Он подгреб меня под себя, навалился сверху, прижал руки к кровати и осторожно дотронулся губами до губ. – У моих пальцев есть много интересных возможностей…

– Покажешь? – Я извивалась под ним. – Не знаю ничего про твой возраст, а вот у женщин после тридцати как раз самый расцвет либидо.

Антон замер на этих словах, и словно тень пробежала по его лицу. Я мысленно ахнула, перевернув свои слова и посмотрев с точки зрения человека, который совершенно ничего не знал о моем спонтанном целибате. Язык прилип к нёбу – я совершенно не представляла, как сказать, и надо ли!

Но он уже справился сам.

– Ну, ты сама попросила! – И его нежные, чуткие, умелые пальцы пробежались по моему телу и… начали щекотать!

Не знаю, какой кульбит сделал мой мозг, но именно тут меня вдруг будто окатило ледяной водой:

– Стой! – Я так вскрикнула, что он тут же замер. – Блин! Работа! У меня сегодня съемка!

Я начисто забыла!

Заполненные лакуны

Я опоздала на съемку всего на пятнадцать минут.

Антон довез меня до места настолько быстро, что я поняла, почему он всегда так вовремя появлялся.

– А штрафы?

– В Никосии только одна работающая дорожная камера, и все знают, где она, – ухмыльнулся он. – Для важного дела можно.

Во время фотосета для бизнес-леди, привычно выставляя свет и перетаскивая свою модель из одного кресла в лобби бизнес-центра в другое, я размышляла о том, как же мне снесло голову, что я умудрилась забыть о работе. Мне обычно даже напоминалки не требовались, я никогда не забывала даты и сроки, а в календарь заносила их только формально.

И тут меня вдруг пронзило холодом во второй раз.

Мы не предохранялись!

Просто вообще вылетело из головы!

Когда мы жили вместе, я пила таблетки, поэтому в паттерне «секс с Антоном» у меня просто не встроено вспомнить про презервативы.

Я судорожно посчитала дни и мысленно застонала. Прямо ровно середина цикла, надо ж было так попасть!

Нервно и судорожно я пыталась придумать, что можно сделать. Кипр же, лекарства по рецептам, вряд ли мне продадут таблетки для экстренной контрацепции просто так. И в страховку это не входит.

Мамочки…

– Что-то случилось? – Удивленный голос вернул меня обратно в реальность.

Ай, я замерла прямо посреди кадра. Офигенно. Взяла себя в руки. Давай подумаем про это попозже.

Пока вертелись и снимались, пока летела с высунутым языком, едва успев купить кофе по пути, на следующую съемку, пока проходил долгий кипрский день, солнечный и свежий, в голове варилось, варилось… И никак не находился выход.

Но стоило выйти из отеля, где проходила последняя съемка, сесть на скамейку – и вдруг увидеть в своих ладонях стаканчик с кофе, который протянул севший рядом Антон, как все снова вылетело из головы.

– Устала?

– Угу…

– Здесь поедим или дома?

– Дома.

Я выгибала спину, как кошка, терлась об него задом, царапала когтями матрас. Он вел пальцами по позвоночнику, прочерчивая его, заставляя усталость вытекать из меня там, между ног.

Он стискивал мои бедра, глубоко проминая пальцами кожу, я чувствовала, что принадлежу ему в этот момент вся, что он берет меня. И это было так же мучительно, как и сладко. В этой нагретой солнцем комнате, расчерченной полосками от жалюзи. На этом кошачьем апельсиновом острове. Вдалеке от всех.

– Я несколько месяцев пил. Много пил. Каждый вечер в баре с друзьями. Старался с разными компаниями, чтобы никто не понял, что я уже почти алкоголик. Никогда не пил один, боялся, что стану как отец.

Он водит пальцами по моей ладони и не смотрит мне в глаза. Я чувствую, как дрожит его рука, но молчу.

– Однажды уходил после закрытия бара и вдруг понял, что иду один… Друзья разъехались несколько часов назад, а я даже не обратил внимания.

Сухие губы касаются середины ладони, он ложится на нее щекой и продолжает говорить:

– Пока ждал автобус, ко мне подошел старичок, попросил с ним выпить. Рассказал, что едет с кладбища, он каждую неделю туда ездит. Пока жена была жива, не ценил ее, а теперь совсем одинок. Велел любить ту, что рядом, пока не поздно. Я поржал: это ему поздно, у меня все еще впереди.

Я ерошу его волосы. Каким все кажется многозначительным, когда больно.

– Потом часто его вспоминал…

Мы даже пытались что-то готовить сами: мясо, овощи, пасту. Но на кухне был слишком удобный стол, как раз подходящей высоты, чтобы наша разница в росте не была помехой. Там можно было начать целоваться, усадив меня на него. И закончить, прикусывая плечи друг друга, когда паста уже разварилась, мясо подгорело, а креветки стали резиновыми. Удавались нам только стейки медиум-рейр, потому что быстро – они были готовы на той стадии, когда мы еще не погружались в совершенное горячее безумие, делавшее нас глухими и слепыми и… как называется то состояние, когда даже обугленный кусочек мяса, чадящий на весь дом, не чувствуешь?

– Договорился на работе об удаленке и отправился путешествовать. Зимой Азия, летом Европа. Если не выпендриваться и жить в хостелах, можно долго не возвращаться. Иной раз жилье выходило дешевле, чем снимать квартиру в Москве.

– Как тебе удается так прогибать работодателей? Я пыталась хотя бы один день в неделю работать дома, фиг там.

– Мне просто нечего терять. А им есть что. Меня. О, это было круто. Я познакомился с обалденными людьми, стал ходить на приемы в российских посольствах. В основном пожрать.

– Вот тоже, как, ну как ты это делаешь?!

– Ну. Fake it till you make it. Или, как говорил Сальвадор Дали: «Гением можно стать, играя в гения, надо только заиграться». Я, конечно, не гений, но понтоваться люблю, умею, практикую.

– О, я помню, как ты при знакомстве мне лапшу вешал, что у тебя дома целый холодильник, забитый мартини.

– Сты-ы-ы-ы-ыдно-то как… Зачем ты мне напомнила? Какой смысл хранить мартини в холодильнике?

– Вот-вот.

– Как ты вообще связалась с таким долбоебом?

– Не знаю, солнц. Любовь зла.

– А я козел. Да понял, понял…

Заново изучать тела друг друга. Узнавать старые шрамы – вот здесь на предплечье у него – мамина кошка решила вскарабкаться и не удержалась. Разодрала так глубоко, что кровь хлестала еще долго. Вот он шрамик.

И здесь на голени – это он нырял в детстве и об камень…

Мой – от аппендицита.

А вот у него новый, здесь, под волосами.

– Откуда?

– Вечером поздно возвращался.

– О господи.

– Да, не только девочкам опасно, оказывается. Хотя, может, не стоило светить последний айфон.

Он смотрит на меня жадно и жарко, а я смущаюсь. Вот здесь складки, а здесь животик, и грудь почему-то не стоит, как в двадцать два.

Закрываюсь руками, но он отводит их, и я вижу, как его член дергается, и мгновенно наливается кровью, и твердеет, хотя только что мы закончили очередной раунд и собирались в душ, пока не увлеклись топографией кожи.

И эта его реакция меня почему-то утешает.

Я начинаю чувствовать себя красивой даже без зеленого платья, без туфель на каблуках, без чулок…

Такой, как есть, естественной и несовершенной.

Наверное, именно в этот момент я наконец верю, что он и правда все еще любит меня.

– Жил с кем-то?

– Лесь…

– Да брось. Расскажи.

– Она была очень набожная. Между нами всегда был ее золотой крестик. Всегда, Лесь, представь. Хотели пожениться и обвенчаться, чтобы не жить в грехе.

– Что же вас остановило?

– Представь себе, исповедь. Кто же знал, что там тоже надо говорить то, что от тебя ждут, а не от души? Я и сознался.

– В чем.

– В тебе…

Моя очередь была его будить так, чтобы ночь перешла в день самым приятным способом. Он начинал стонать, еще не проснувшись, и мой язык, порхавший по шелковой коже, управлял этими стонами, делал их чаще, когда щекотал уздечку, делал их ниже, когда накрывал головку, а когда я впускала его в рот целиком, Антон содрогался и тут уж просыпался. Сразу переставал стонать, как будто запрещал себе.

Ничего, я орала за двоих.

Когда он трахал меня пальцами, поймав прямо на лестнице, на полпути с первого этажа на второй с ведерком мороженого, и я просила еще, добавить еще пальцев, продолжать, а он утверждал, что больше не поместится.

Когда он превращал мою грудь в десерт, выкладывая это мороженое на соски, болезненно твердевшие от холода, а потом накрывал их горячим ртом.

Когда я голая встречала его с работы и ловила прямо в саду – затянутого в темно-синюю рубашку и идеально сидящие белые брюки. Набрасывалась прямо там, требуя немедленно доказать мне – что доказать? – все! И он доказывал, нагнув прямо на деревянном садовом столе, и шершавая поверхность оставляла ссадины на моей коже, но это тоже было так сладко.

А потом мы снова рассказывали истории о своей жизни, словно пытаясь достроить то, что происходило порознь, но пряча от другого то, что не надо было знать. Он прятал женщин, я прятала отсутствие мужчин.

У нас это не особо хорошо получалось.

Так прошла неделя.