Читать книгу "Любовница своего бывшего мужа"

Метель розовых лепестков

Никогда не мечтала быть героиней «Поющих в терновнике», но эти каникулы ощущались, как краткий миг блаженного бездумного счастья между двумя безднами. Однажды этот миг должен был закончиться.

Почему бы не сегодня?

Антон не поехал на работу. Отговорился чем-то, открыл ноутбук и работал прямо в гостиной за столом с видом на сад. Окна были распахнуты – на Кипре теплело, инжир завязывал плоды, отовсюду приносило ветром белые лепестки вишен. В Москве, судя по социальным сетям, зима брала реванш за реваншем.

С утра я маялась.

Что-то свербело, не давало успокоиться. Ни секс, ни поцелуи меня не утешали. Что-то было не так.

– Солнц, а что с Егором? Он настучал?

– Ага, – отозвался Антон, не поднимая глаз от ноутбука.

– И что, тебя выгонят?

– Возможно. Разбирательство на следующей неделе.

– Тебя вообще это не волнует?

Он наконец посмотрел на меня.

– Вообще нет. Если бы не его тупость, ты бы не вернулась ко мне.

– Я не вернулась.

– Пушистый, называй, как хочешь.

Может быть, я из-за этого беспокоюсь.

Я прижала ладонь к центру груди. К тому месту, где когда-то кололось предчувствие его предательства.

Может быть, это моя совесть?

Должна она наконец проснуться, убаюканная сладкими оргазмами и теплыми ночами?

Антон бросил на меня взгляд украдкой.

И снова вернулся к ноутбуку.

Надо и мне обработать фотографии и рассчитаться наконец со всеми кипрскими делами. Хорошо получилось, много заработала.

Может быть, это волнение о работе? Что дальше? Улетать в Москву, оставаться тут?

Я ушла в сад. Под ногами остро пахли упавшие и лопнувшие апельсины. То ли ликером «Куантро», то ли духами «Коко Мадмуазель». Я прошла в дальний конец сада, где стоял мангал, и к апельсиновому добавилась тревожная нотка гари.

Антон подошел, как всегда, неслышно, обнял, положив ладони на мой живот.

– Смотри, миндаль зацвел.

Одно из тех деревьев, на которые я сердилась в первый день – ленивые, избалованные, сбрасывают листья, даже когда снега не бывает! – покрылось россыпью розовых цветов. Я и не заметила. Редко заходила сюда.

– «Сухое миндальное дерево зацвело»…

– Лесь…

Сердце пропустило удар, стукнулось в горло и остановилось. Этот тон…

Нет, молчи! Ради всего земного и небесного, молчи!

– Мне надо вечером уехать.

Не говори!

Я почувствовала, как покрываюсь мурашками. Холодный ветер – кипрская теплая весна все-таки не для того, чтобы ходить по саду голой.

– И не знаю, когда вернусь. Может, завтра. Как пойдет.

– И куда ты?.. – голос охрип.

– В аэропорт.

– Встречать… ее?

– Да.

Насмешница судьба…

Где бы достать яду. Где бы достать кинжал.

Где бы достать братьев, что передерутся и помирятся после нашей трагической гибели.

Нет, это другая сказка, не та.

– Мы разве не должны обсудить, как я буду при твоей жене любовницей? – Я повернулась к нему, но сделала два шага назад, отстранилась. Слова протискивались сквозь горло так тяжело, будто у меня была ангина. – И давай, я еще вашу свадьбу поснимаю! Ты же веришь в меня!

– Я люблю тебя. Я не могу не жениться. Я обещал. Помнишь, как ты говорила мне, что любовь – это решение?

– Я говорила?.. Может быть. Но ты что-то его нетвердо принял.

– Потеряв тебя, я усвоил этот урок. Не сразу, но усвоил. Если решил – то не сомневаться. Это так просто, когда понимаешь. Только понять сложно. Но когда мечешься – плохо всем.

Наверное, надо было подойти к нему, обнять. Принять. Я ведь по факту приняла свою роль любовницы, молчаливо согласилась с ней. Так чего я теперь-то трагедии устраиваю? Надо было сразу думать. Но я ни о чем не думала, я просто была счастлива. Хотя бы неделю – по одному дню за каждый прошедший одинокий год и один сверху, в подарок.

Я смотрела на Антона, его губы шевелились. Он говорил правильные слова. Но с каждым словом я глохла.

– Если бы я это умел раньше, ничего бы не было. Вот этого всего – не было бы. Мы бы жили сейчас с тобой в Лимассоле. Ты бы снимала свадьбы, я бы работал. Купались бы каждое утро в море.

– Оно сейчас холодное.

– В теплом бассейне на террасе. Знаешь выражение: опыт – это такая вещь, которая появляется сразу после того, как была нужна? Вот ровно про меня… р-р-р-ровно. Но раз это знание досталось мне так дорого, я принял его безоговорочно. Только оказалось, что так еще хуже. Когда понимаешь, что все еще любишь бывшую жену, но не можешь забрать слово у той, другой.

Я стояла, трогая пальцами нежные розовые лепестки. Антон тоже не торопился ко мне подойти. Оправдывался или убеждал себя? Не знаю.

– Просто не могу. Кто бы мог подумать, что оно получится так.

Антон постоял, ожидая моего ответа. Ну или что он еще мог ждать?

Ушел в дом, вышел переодетым, свежим, пахнущим издалека тем «Кензо», что я выбирала для него. Остановился на дорожке, глядя на меня. Я тоже посмотрела ему в глаза.

Никто не находил слов.

Внутри меня бушевала буря. В горле застрял то ли крик, то ли плач.

Я слишком многое хотела ему сказать, но ведь он так торопится…

И я опустила глаза.

Послышался звук заводящейся машины.

Я. Осталась. Одна.

Третий раз свадебного платья

В третий раз я надела свадебное платье в пятую годовщину нашей свадьбы. Немного недотянули, всего месяц. Еще год назад мы собирались отметить юбилей с размахом – заказать лимузин, купить какого-нибудь роскошного шампанского, ездить всю ночь по городу, заходя в самые красивые, вкусные и модные места. Антон как раз устроился на новую работу, где его навыки пускать пыль в глаза и договариваться со всеми обо всем наконец оценили в сумму выше средней по рынку. Через год мы бы могли себе позволить и не такое.

Через год я сидела в свадебном платье на балконе съемной хрущевки, которую мы так и не успели сменить на что-то поприличнее, пила из горла сухое красное, курила и слушала «Никогда» Агаты Кристи на бесконечном повторе.

Вино проливалось на платье, оставляя пятна, похожие на кровь, но мне было по барабану. Зачем мне платье с той свадьбы, которая привела меня сюда?

Третья бутылка осталась на платье больше чем наполовину. Я с трудом добрела до прихожей и долго смеялась, глядя на себя в зеркало. Невеста, бля. Посмотрите на нее!

Стены квартиры давили, спертый воздух душил, сизый сигаретный дым висел над головой.

Я выскочила на улицу – до парка было всего пять минут, и глубокой ночью мне никто не встретился по пути. На их счастье. Пьяная невеста в платье, заляпанном красным, – не то зрелище, к которому человек готов в три часа ночи.

Над круглым прудом, окруженным ивами, стелился белый туман. Я подошла к самой воде, проваливаясь в грязь по щиколотку, и стащила с себя платье, оставшись в одном белье. Увы, июньская вода оказалась слишком холодной и быстро стерла блаженное пьяное забвение.

Оставленное платье тяжелым облаком лежало на траве. Оно вряд ли смогло бы меня согреть. Если только не…

Я подожгла его. Я подожгла его, я стояла, смотрела, как эта синтетическая лживая мечта корчится и съеживается в ярком пламени – и думала, что если это меня не освободит, то ничто не сможет.

Красивые жесты не помогают, если не наполнены внутренней готовностью.

Вообще, как любая женщина, наверное, я прикидывала, что буду делать, если муж мне изменит. Примеряла на себя трагическую роль, заранее немножко печалилась. Но знала, что буду гордой.

Не позволю вытирать об меня ноги.

Не дам унизить себя.

Если попаду в любовный треугольник – не буду ждать, пока он определится.

Сразу так – фыр! – и уйду! И наплевать! Пусть побегает, попросит прощения!

Таких женщин все уважали. Жалели, конечно, немного и называли дурочками, когда они бросали потрясающих мужчин, виновных в каких-то мелочах. У самих-то, бывало, и пили, и били, и гуляли. Но приятно было посмотреть на других, которые смогли быть гордыми.

И я смогла.

Два часа гордилась, неделю плакала, месяц пила.

Шесть лет провела в хрустальном гробу. Но никто так и не пришел разбудить меня поцелуем.

Метель розовых лепестков защекотала голую кожу. Я бездумно вернулась в дом, следуя за тающим в воздухе ароматом «Кензо». Поставила чайник, сделала бутерброд. Поднялась наверх, чтобы одеться, но как села на кровати с джинсами в руках, так и зависла, как когда-то в глубоком детстве на утренних сборах в детский сад.

Внутри меня зрело решение. На этот раз – мое собственное.

Потому что этот красивый жест – уйду и даже слушать не буду – он был очень привлекательным, невероятно трагичным, изящным и тонким. Эстетичным даже. Но он не был моим. Это был чей-то чужой образ, который хотелось примерить.

Я была такой глупой. Я совершенно не думала о том, что после него не будет пути назад.

По сути, я сделала то же самое, что Антон – послушала других людей. Тех, кто в глаза не видел нас с ним и нашу ситуацию.

Тех, кто никогда ничего не понимал про наш брак и нашу любовь.

Взяла за ориентир народную мудрость и прислушалась к общественному мнению.

Так же тупо и бездумно, как он.

Мы оба попали в одинаковую ловушку и, вместо того чтобы верить себе и своим чувствам, разбираться, что не так, махнули хвостами. Сначала он, потом я.

Пришло время решать за себя. Выбирать то счастье, которое нужно только мне.

Пусть меня не похвалят подруги, общественность и даже родная мама, но никому из них, даже маме, не придется жить потом МОЮ жизнь.

Ее жить только мне.

Значит, и выбирать мне.

Я сняла обратно джинсы. Не то.

Черные свободные брюки. Белая рубашка с распахнутым воротом. То, как я одеваюсь на съемку.

Темно-красная матовая помада. Длинные стрелки на глазах. Распустить волосы.

Я – не ходячий секс, как в своем шоколадно-вишневом воплощении.

Я – не скромница в простых джинсах и кроссовках.

Я – вот такая. Настоящая. А теперь самое сложное.

Антон всегда говорил: «Не смей ставить мне ультиматумы».

Он это тоже где-то вычитал, в каких-то книжках по эффективной психологии. Мол, ультиматум – это неуважение, выкручивание рук и – сразу нафиг.

Но что делать в тех случаях, когда то, что происходит – правда неприемлемо?

Если точно знаешь, что терпеть это не намерена? Но ультиматум «прекрати это, или я уйду» ставить нельзя. Значит, автоматически выбираешь вариант «или я уйду».

И уходишь, даже не дав другой стороне шанса что-то исправить и выбрать иначе.

Хватит барахтаться в чужих сетях, путаться еще больше, выбирать между гордостью и глупостью. Я приеду туда, где он встречает свою Натку, и скажу: если ты хочешь быть со мной, то сейчас со мной и уходишь.

Это наш последний шанс. Все, других не будет.

Я выдохнула и пошла за ключами.

Шаттл до аэропорта ходит каждые полчаса.

Богиня любви

Думала, а ведь я могу и не успеть. Аэропорт в Ларнаке маленький, что там делать? У Антона машина, сразу и уедут. Но, видимо, самолет опоздал.

Потому что, когда я вхожу в зал, я сразу их вижу.

Сначала Антона. Он высокий, по нему и ориентируюсь. Держит за выдвижную ручку гигантский чемодан на колесиках. Логично: невеста прилетела сюда жить, да еще и выходить замуж. Странно, что чемодан всего один.

Впрочем, у нее второй, маленький, который позволяют брать в салон самолета. Такой же расцветки, как большой – в узкую зелено-красно-черную полоску. Она стоит ко мне спиной, поэтому все, что я сейчас знаю о ней – она высокая, намного выше меня. Антону намного удобнее с ней целоваться. Стройная – и это отзывается неприятным чувством в груди. Кто же знал, что стоило посидеть на диете хотя бы эту неделю, заполненную сексом. У нее прямые светлые волосы до середины спины и длинные ноги.

Она поворачивается к Антону, и я вижу ее в профиль. Очень молодая, очень.

Я не хочу сравнивать себя с ней, но иначе все равно не получается.

Холеная, ухоженная, аккуратная. Я кажусь на ее фоне городской сумасшедшей со своими растрепанными кудрями и лишним весом. Неопрятной и безумной.

Вот такая жена, как она, ему и нужна, чтобы строить карьеру. Тем более, когда сейчас у него будут проблемы из-за драки с Егором, и репутация будет нужна как никогда.

Он с ней наверняка по работе и связан, поэтому не может не жениться.

Да?

Я делаю к ним шаг, и она поворачивается ко мне лицом.

Нет.

Я вижу большой, месяцев на семь, живот. Автоматически отмечаю: наверное, мальчик будет, раз со спины не было видно. Примета такая.

Вся выстроенная Антоном башня из лжи рассыпается на осколки. Все его «это не то, что ты думаешь».

Что тут можно подумать? Все мои ультиматумы и твердые решения. Что тут можно предложить?

У некоторых банальных выражений есть, оказывается, физическое воплощение.

Земля уходит из-под ног. Я стою на скользком полу, а кажется, что балансирую на краю скалы и вот-вот упаду в пропасть. Теперь мне кажется, что все было очевидно с самого начала и я давно догадалась, только не принимала эту правду.

Антон действительно сильно изменился. Он говорил, что не хочет детей, я тоже не особенно хотела. Думала, что еще тысячу раз успеется, и лучше их завести, когда правда захочу, а не просто потому, что положено.

Потом стало просто не с кем, я и не задумывалась. А теперь, оказывается, у него и здесь уже на целую жизнь больше, чем у меня. У него будет ребенок. Он станет по-настоящему взрослым. А я нет.

Очень трудно отступать, когда уже призналась себе, что хочешь только этого мужчину. Перестала врать, что когда-нибудь это изменится. Приняла, что относишься к тем, кто всю жизнь любят только одного человека.

Ну что ж, значит, буду любить всю жизнь.

Я устала бороться с этой любовью. Смирилась с ней, сложила лапки. Опустилась на самое дно. Отсюда выхода нет вообще.

Что же мне остается? Буду любить его. Даже оставшись одна. Уходили раньше женщины в монастырь от несчастной любви? Вся моя борьба делала мне только хуже. Все мои решительные шаги и активные действия приводили к противоположному результату.

Все эти бодрые – сделайте сами свою судьбу! Это не для меня. У меня больше нет сил начинать все сначала. Но и гнаться за ним я тоже не буду. Надеюсь, он не успел меня заметить.

Я вышла из аэропорта и вернулась на стоянку автобусов. Когда следующий в Никосию? Через полчаса? А куда этот идет?

Ну что ж, Пафос так Пафос. Очень говорящее название. Поеду к морю страдать.

Курортные города в межсезонье вообще довольно мрачное зрелище. Бывает, что на целой улице не работает ни один ресторан, и кажется, что они не откроются уже никогда. Человеку, живущему в городе, где метр площади в центре может стоить больше его годовой зарплаты, никогда не понять зимнего запустения приморских курортов.

Облезлые кошки и зашуганные собаки бегают между тяжелыми деревянными столами, по южной привычке оставленными прямо на улице. Что с ними случится под навесом? С летней поры остались выцветшие афиши, завлекательные таблички с меню и устаревшими на несколько месяцев спецпредложениями.

Город выглядит как после зомби-апокалипсиса. Еще работает банкомат на углу, еще светится реклама «Макдоналдса», но людей почти нет. Не у кого спросить, в какую сторону море.

Но море всегда чувствуешь, словно ты компас, стрелка которого тоскует по горькому и соленому. И очень холодному.

Сегодня море неспокойно. Оно шумно бьет в берег яростными волнами, кружевная пена оседает на мокром песке, и водоросли, которые некому убрать, заплетаются в косы на железных поручнях узкого пирса.

Посреди пляжа стоит маленькая кафешка, обслуживающая последних людей на Земле. Там делают неплохой капучино, но вопросов про сироп не понимают и в конце концов прибавляют к двум уже лежащим на тарелке пакетикам сахара еще два.

Я выхожу на ветреный берег с бумажным стаканчиком и иду вдоль кромки моря к маяку на скале. Где-то тут должна быть знаменитая купальня Афродиты, но у меня не то настроение, чтобы разыскивать экскурсоводов и слушать пересказ греческих мифов в варианте для туристов. Мне хочется думать, что однажды Афродита вышла именно на этот берег. Не в марте, конечно, сейчас я бы никому не посоветовала лезть в воду. Или даже вылезать из нее.

Никогда не верила ни в каких богов.

Но сейчас думаю: Афродита, богиня ты любви, шлюха этакая…

Бывают же чудеса на свете? Что тебе стоит сотворить одно для меня? В чудеса я тоже никогда не верила. Но теперь мне больше не во что верить.

Как попрощаться с Кипром без сожалений

На следующий день я прощалась с Кипром. С моим маленьким зимним счастьем, осколком весны среди снегов, окошком в альтернативную реальность. В мир, где я могла бы быть счастлива, но уже не буду.

Длинный овраг с говорливой речкой, она почти пересохла, едва струилась, и разноцветные кошки, изящно ступая по камням, подходили и пили из нее. Иногда они устраивали драки прямо там. Выглядело это как в китайских фильмах: упавшие в воду листья, галька под прозрачной водой, застывшие друг напротив друга соперники. И только клокотание из глоток.

Парк с волшебными фонарями, в темноте светящимися желтым и оранжевым. Если пойти по этой тропинке, будет пахнуть хвоей и смолой, если по этой – выйдешь к обрыву, рядом с которым скамейка и лавр. А здесь водится жирная наглая кошка. Не пропустит тебя дальше, если не погладишь по пузу. Будет забегать вперед, бросаться под ноги, но пока не получит свою порцию ласки, никуда ты не пройдешь.

Поля – когда я приехала, они были желтыми, выцветшими. Потом покрылись молодой зеленью. А теперь там цветут маки. Алые поля маков, колышущихся под мартовским ветром. Еще бы пара недель, и вот эти деревья покрылись бы малиновыми, сиреневыми, желтыми цветами, взорвались красками и запахами. Но я уже не увижу.

Что мне теперь здесь делать? Здесь не осталось ничего, с чем можно бороться, и никого, за кого можно сражаться. Да и битвы мне осточертели.

В темном саду кто-то был. Виден был силуэт на скамейке под вишневым деревом. Этот «кто-то» уже давно сидел неподвижно, потому что фонарики у дверей включались датчиком движения. Вот я подошла – и вот они зажглись. Я только невероятным усилием воли сдержала крик.

– Ну привет, – сказала Натка, беременная невеста моего бывшего мужа и текущего любовника.

Кровь прилила к коже, закружилась голова, накатил ужас. Я чувствовала себя так, будто меня застукали за чем-то неприличным. Ну, в общем, так оно и было. Одна надежда – чтобы она не пришла плеснуть в меня кислотой, а всего лишь набить морду и повыдергать волосы.

Я двинулась к двери, нащупывая в кармане телефон. Куда мне звонить? Номер полиции я не знаю. Антон – не вариант вообще. Может быть, спрятаться в доме? Но пока я трясущимися руками отпирала дверь, Натка подошла сзади очень близко, и у меня не хватило духу ее оттолкнуть.

Она прошла в дом, села за кухонный стол и вопросительно посмотрела на меня. Как будто я пришла к ней. Что я могла сказать?

– Как ты нашла это место?

– Навигатор в его машине.

Эх, Антон, я смотрю, за прошедшие шесть лет с конспирацией у тебя лучше не стало.

Я включила чайник, давая нам обеим время, пока он шумит, заглушая слова. Так мы и смотрели друг на друга – она, сидя за столом, молодая, красивая и беременная. И я, уставшая и старая, потерявшая совершенно и абсолютно все.

Кроме себя.

– Я его жена, – с вызовом сказала она, когда чайник щелкнул, отключаясь.

– Невеста, – скрупулезно поправила я.

– То есть ты знаешь? Так какого хрена лезешь! – ощерилась она.

Как непринужденно мы перешли на «ты».

– Ты от него отстань! – Натка повернулась ко мне, стоящей у кухонной тумбы, и даже наклонилась вперед – дальше не давал живот. – Думаешь, годный мужик и захомутаешь? Я первая успела! Считай, в лотерею выиграла, не отнимешь!

– Не отниму, – спокойно сказала я, глядя ей прямо в глаза. Но пальцы мои вцепились в край тумбы до боли в ногтях.

Она почему-то сразу расслабилась.

Антон ей про меня ничего не рассказал? Впрочем, логично – это у любовницы вся информация.

Вся, да не вся…

– Успела, молодец, – кивнула я. – Ребенком привязала.

Я сглотнула комок в горле. Зачем я так? Она тут при чем?

Просто мне не понравилось про захомутаешь и лотерею.

А может, я сама себе вру, ищу причины, чтобы ее невзлюбить. Маленькую юную дурочку, которой изменяет будущий муж.

– Есть чего попить? – спросила она так по-детски, что у меня чуть сердце не остановилось. Если тут кто мудак, то Антон. И я.

– Ребенок не его, – спокойно сказала Натка, когда я уже залезла в холодильник за соком. Я так резко повернулась к ней, что чуть не стукнулась головой о полку:

– Чей же?!

Холодильник возмущенно запищал – слишком долго открыта дверца. Я все-таки достала сок, вслепую нашарив его на полке, не отводя глаз. А та, похоже, была довольна произведенным эффектом и все тянула театральную паузу. Достала из сумки пачку сигарет, щелкнула зажигалкой и стала оглядываться в поисках пепельницы.

Я все-таки закрыла холодильник и подала ей первую попавшуюся чашку. Кажется, из нее Антон пил кофе миллион лет назад вчера утром. Не жалко.

Она стряхнула пепел в остатки кофе.

– Не вредно ребенку? – не выдержала я.

– Резко бросать вреднее, врачи говорят, стресс перекроет всю пользу, – тут же отозвалась Натка, характерным жестом погладив живот.

– А…

Ну куда я лезу, пусть делает, что хочет!

– Так кто отец-то?

– Сынок мэра нашего обрюхатил. Ну я, знаешь, из маленького города под Москвой, ты и не слышала небось.

Имя города прозвучало как название какой-нибудь пригородной станции, даже показалось смутно знакомым, но это могла быть ложная память – все эти «Березки дачные» для меня звучали как на другом языке.

Это сюр какой-то. Зачем слушать?

Я налила в чашку кипяток и бросила пакетик чая. Села за стол, потому что ноги уже не держали. И очень надеялась, что выгляжу уверенней, чем чувствую себя.