Читать книгу "Любовница своего бывшего мужа"

Эльфийские реки

Он был очень нежным. Очень. Словно боялся меня сломать. Или сделать что-то неправильно. Он целовал меня аккуратно, будто я – полевой цветок под полуденным солнцем.

И его руки никак не могли найти, к чему себя применить. То он обнимал меня за талию, то клал пальцы мне на щеку, то вдруг смелел и гладил по бедру, нерешительно останавливаясь в районе задницы.

Я точно знала, что уж он-то в свои около тридцати девственником не был, даже застала его однажды после отмечания Нового года на работе в темном кабинете с нашей пиарщицей в совершенно однозначной позиции. Но со мной будто оробел.

Мне не хотелось думать, что он в меня влюблен. Это только все усложнило бы. Пусть будет просто пьянка двух старых друзей, которые решили немного согреть друг друга. Только тогда все надо делать быстрее и азартнее, пока алкоголь не выветрился. Но вместо этого Егор обращался со мной, как с хрустальной вазой. Там, где надо сжимать, он гладил, где положено тискать – едва касался кончиками пальцев. Мои действия встречал стоически, как будто даже не замечая отчетливых намеков, что пора уже переходить к делу.

Все это длилось так долго и так не совпадало с моим внутренним ритмом, что я соскучилась раньше, чем он решил прикоснуться к груди. Опьянение постепенно проходило, но я была настроена решительно и даже позволила стянуть с меня и свитер, и бюстгальтер, а когда Егор накрыл ртом мой сосок, уже было обрадовалась – у меня очень чувствительная грудь, и пару раз Антон на спор доводил меня до оргазма, не касаясь больше никаких частей тела.

Тьфу, Антон, кыш из моей головы!

Но перестать сравнивать не получалось. Егор что-то такое делал с одним и тем же соском уже добрых пять минут, а я не ощущала ни-че-го. И даже не могла понять, что именно он делает не так – вообще все!

– Потрогай его. – Егор поднял на меня помутневшие глаза, поймал мою руку и положил себе на пах. И снова вернулся к груди.

Ситуация становилась неловкой. Особенно в свете того, что идти мне прямо сейчас было некуда. И я бы даже рассмотрела вариант «быстро дать, чтобы успокоился», но с «быстро» тоже не получалось.

Оставалось надеяться на то, что он какой-никакой джентльмен.

– Егор!

Он не услышал.

– Егор! – Я потянула его за волосы вверх, чтобы он обратил на меня внимание. – Егор, хватит, прости, я не готова.

– Что? – В глазах все еще стояла муть, он меня не слышал.

– Прости, не получится. Я не могу.

Я отстранила его, нашла свой свитер и натянула прямо на голое тело. Егор выпрямился – член все еще оттопыривал его спортивные штаны, но в глазах уже прояснилось. Он оперся на стол и смотрел на меня с недоумением:

– Лесь? Я что-то не так сделал?

– Нет, все так… – Я маялась, не зная, что еще сделать. – Мне уехать?

– Куда уехать? – не понял Егор. – Ты что такое говоришь? Ну не буду я больше приставать, все в порядке. Я завтра улетаю уже. Сейчас разойдемся по комнатам и ляжем спать.

– Хорошо… – Я выдохнула. – Можно я пойду проветрюсь? Что-то нехорошо… Слишком много вина, наверное.

– Да, тут странное вино. Ключи не забудь, пожалуйста. Если что – звони.

– Хорошо! – Я вылетела из квартиры и даже не стала ждать лифт.

С улицы пахло костром и свежестью, как в майские ночи. И немного тревогой. Я научилась ненавидеть этот запах майских ночей. Он напоминал мне обо всей этой боли, о предательстве, о бесконечных трех месяцах весны, которую я когда-то любила.

А теперь ненавидела сильнее зимы.

Но сейчас этот запах звал меня, тянул на улицу и что-то обещал, как когда-то. Еще до того, как все испортилось…

На улице сразу стало холодно, несмотря на все еще кружащее голову вино.

Сначала я направилась, куда глаза глядят. Мне хотелось просто проветриться и не думать. Подождать, пока Егор уснет, а это вряд ли случится быстро, все-таки мы далековато зашли. К тому же гулять ночью в совершенно незнакомом городе и в чужой стране – в этом было что-то будоражащее. Даже слова Антона про опасность меня не пугали. Все-таки тогда я прошла половину города и никого не встретила, вряд ли сейчас мне так не повезет, чтобы попасться.

Из-за заборов свисали ветви деревьев – когда-нибудь они распустятся малиновыми и сиреневыми цветами. Луна выглядывала из-за пальмы, а у кого-то на балконе еще светилась забытая с Рождества гирлянда. Было хорошо и тихо, и я шла и шла, но нервная взбудораженность этой ночи и не думала никуда уходить!

Довольно скоро я наткнулась на дорогу, по которой редко, но проезжали машины, очнулась и вспомнила про речку под окнами.

Точно, мне нужна река! Вода все унесет, все успокоит.

Развернулась и пошла в обратную сторону.

В полутьме на струи, бегущие меж камней, ложились отсветы окон из нависающего над оврагом дома. Мерцающие зеленые листья пальм, яркие в свете редких фонарей оранжевые апельсины, шуршащая высокая трава на берегу, дорожка из мелких камней под ногами – казалось, я в волшебном эльфийском лесу.

– Мяу, – сказал какой-то эльф из-под куста, и еще один прошмыгнул прямо под ногами.

Я спустилась по глинистому склону к самой воде и постояла, натягивая рукава свитера на мерзнущие пальцы. Журчание воды должно было успокаивать. Но не получалось. Чем дольше я стояла, тем сильнее мне становилось жаль себя.

Почему все так получилось? Почему я почти плачу ночью в чужой стране, а у Антона все хорошо и невеста?

Что со мной не так?

Сломанная. Неправильная. Испорченная игрушка.

Мужчина после развода свободный, женщина – брошенная. Я очень хорошо почувствовала это тогда. Я до сих пор это чувствую.

Неужели я так никогда не найду себя? Свое спокойствие и исцеление? Ведь я видела других женщин после развода. Рано или поздно они все излечивались.

Некоторые уже через полгода снова выходили замуж.

Или бросались во все тяжкие, меняли любовников каждую ночь, и это помогало.

Или с головой погружались в работу, и когда залечивали разбитое сердце, у них была отличная карьера.

Кого-то спасала психотерапия – рядом шел знающий человек и страховал на каждом шагу, помогая пройти все стадии расставания.

Я была уверена, что мой собственный способ помог мне выгрести на сушу.

Все закончилось тем, что я нашла себя. Хорошую интересную работу. Изменилась и стала более яркой. Научилась заводить друзей. И даже очаровывать таких мужчин, какие мне в мои двадцать и не снились, несмотря на все очарование молодости.

Все было хорошо!

Я спустилась еще немного по склону, и под ногами у меня расстелилась дорожка из мелких камней, приглашая забраться подальше в густые заросли чего-то тропического. Она завела в тайное местечко, спрятанное от всех: от окон дома напротив, от велосипедной дорожки вдоль реки и от противоположного берега тоже. Там, у самой воды, меня ждала узкая лавочка. Одну половину ее занимал черно-белый кот, свернувшийся клубком, а на второй устроилась я.

Никогда я себя не жалела, ни минуты.

Да, упала. Да, все плохо, и моя настоящая любовь оказалась китайской подделкой. Ничего. Встала и пошла дальше. Купила блядскую помаду, новое платье и пригласила на свидание красивого мужика прямо на парковке торгового центра.

Следовала всем советам.

«Леся, тебе надо напиться хорошенько!» – ладно, напьемся.

«Лучшее средство после развода – новая стрижка и цвет волос», – ну и отлично, иду в парикмахерскую.

«Тебе нужны оргазмы. Это главное. Оргазмы и хороший массаж» – никаких проблем!

Свидания, новая сумочка, выплакаться, съездить в отпуск, маникюр, не оставлять свободных вечеров, не думать, жить как обычно, сменить квартиру, сменить гардероб, заняться спортом, попить успокоительные, научиться рисовать, заняться рукоделием, выучить новый язык… Я попробовала все советы.

Они все помогли – на шесть долгих лет.

Вот только сейчас все вдруг развалилось. Скелеты выпали из шкафов, сундук с секретами распахнулся, земля вытолкнула зарытые чувства.

И оказалось, что ни черта не сработало!

Ну что за жизнь такая, а? Только все приведешь в порядок – опять разваливается! Только решишь, что все на месте – является это чудовище и рушит весь мой порядок к чертям! Да прожила бы как-нибудь без этого, справилась бы. Вон, с Егором бы все получилось, если бы не сравнивала постоянно с этим уродом.

Все напряжение последних дней, гнев и обиды вдруг поднялись к самому горлу и выплеснулись в слезах.

Я тяжело вдыхала и выталкивала из себя воздух – соленый и горький с привкусом безысходности. А может быть, все эти годы во мне копилась эта бездна невообразимого отчаяния, черной горечи, печали, что сильнее любой жизни. И эта бездна отравляла меня.

Меня тошнило, но с каждым рыданием становилось чуть-чуть легче.

– Эй, я твой плач узнаю из тысячи. Иду и слышу – кто-то рыдает. И сразу понял – Леся, больше некому плакать на половину Никосии.

Утешение

Он бережно переложил черно-белого котика на землю, хотя тот все равно остался недоволен, сел рядом со мной, обнял за плечи и привлек к себе.

Я вдохнула его родной запах, и слезы полились еще сильнее. Он ничего больше не сказал – только гладил и гладил меня по волосам, прижимал к себе все крепче, пока я не оказалась у него на коленях, да вдыхал запах моих волос. А потом поднял мое зареванное лицо – я попыталась вывернуться, но Антон не дал – собрал губами катящиеся слезы и поцеловал по очереди опухшие глаза.

В темноте было легко смотреть на него. Казалось, что и в моих глазах ничего не прочитать.

– Ну что ты, пушистый, ты чего ревешь? – нежно спросил он, продолжая гладить меня по волосам.

И слезы хлынули снова.

Я стала называть себя «пушистый», когда прочитала один очень грустный рассказ, где так себя называла инопланетная кошка. Или как там было: «Мышь размером со спаниеля. Кошка с расцветкой енота».

И еще она там говорила: «Ты же не бросишь пушистого?»

Я приходила к Антону, делала грустные глазки и тоже спрашивала: «Ты же не бросишь пушистого?»

Тогда он тоже стал называть меня пушистым. Потому что, конечно, он никогда меня не бросит. Никогда-никогда.

Вот чего я реву.

Он продолжал шептать что-то бессвязное – то ли «тише», то ли «малышка», то ли еще какую-то такую ерунду. Просто заговаривал мои слезы, как делал это раньше, когда я ревела от несправедливости мира, когда меня обижали на работе или просто весь день все было не так. И я цеплялась за его шею, прижималась к большому и теплому, потому что надо было прижиматься хоть к кому-то сейчас, когда я выплакивала всю обиду прошедших лет.

Щекой, прижатой к его щеке, я чувствовала колючую щетину и представляла, как я завтра с утра буду выглядеть – наревевшаяся до опухших глаз и натеревшая кожу до раздражения.

– Ты пахнешь, как море… – Не знаю, к чему я это сказала. Его «Кензо» и влажный запах реки действительно гармонично переплетались, и хотелось дышать этим свежим и горьковатым.

– Глупый пушистый, – прошептал Антон. – Плачет и говорит бессмыслицу.

Его губы скользили по моему лицу, собирая слезы, прохладно целовали воспаленные веки, пару раз мазнули по моим соленым губам, да так и замерли там, словно не решаясь.

После всего, что между нами было – и тогда, и сейчас, он все равно колебался и замирал, не целуя меня, только утешая и обнимая.

Мне надо было прямо сейчас встать и уйти, но меня так давно никто не обнимал. Зря я хотя бы котика не завела. Потому что сейчас вся моя кожа вопила, что ей нужны его касания. И только усилием воли я держалась и не прикасалась к нему сама. То, что я прижималась все теснее – не в счет. Холодно же.

– Замерзла? – Антон расстегнул флиску и прижал меня еще теснее к себе, укутывая ее полами. Я обняла его, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки горячие твердые мышцы спины, а щекой прислонилась к груди и вновь услышала сильно и часто бьющееся сердце.

Его ладони прижали меня крепче, легли на голую поясницу под задравшимся свитером. Согрели. Скользнули выше по спине, пальцы с нажимом провели по позвоночнику – и я прогнулась, как кошка, только что не мурлыкнула. Слышала когда-то глупую шутку, что у кошки спинной мозг сохнет, если ее не гладить. Кажется, я та кошка. И меня давно никто не гладил.

Я пыталась уговорить себя, что мы не делаем ничего особенного. Ничего такого, чего стоило бы стыдиться или что выходило бы за пределы невинного массажа, но когда его руки под свитером переместились вперед и, чуть отстранив меня, накрыли исколотую шерстяным свитером голую грудь, я длинно выдохнула и поняла, что просто не хочу ничего останавливать.

Антон обнял ладонью грудь, позволил ей упасть в свои руки и щекотно шепнул в самое ухо, отчего мурашки разбежались по телу:

– Стала тяжелее…

Я замерла. Вот сейчас он прокомментирует, как я растолстела… и…

Но он обводит большими пальцами соски и снова шепчет:

– Мне нравится.

И разворачивает к себе спиной, нежит губами шею чуть ниже уха – мое чувствительное местечко. Помнит, зараза.

Да и грудь так тискать удобнее. Я сижу, раздвинув ноги, у него на коленях и чувствую, как подо мной твердеет его член. Ерзаю, ощущая, как он становится все больше, а дыхание Антона у моего уха срывается и перестает быть ритмичным, он словно задыхается каждый раз, как что-то происходит.

Когда я откидываю голову и ловлю наконец его губы, и горячий член подо мной пульсирует так отчетливо, что я чувствую его сквозь свои джинсы и его спортивные штаны.

Когда одна его рука остается на груди, выкручивает сосок, сжимает плоть, мнет ее, а вторая скользит вниз, я помогаю расстегнуть молнию на своих джинсах, чтобы она нырнула туда, в глубину.

И когда он касается двумя пальцами меня там, прижатый плотной тканью, я вздрагиваю всем телом, а он хрипит так, словно вокруг безвоздушное пространство и невозможно сделать вдох.

– Моя Леся… – беззвучно, едва слышно мне в ухо. И пальцы делают первое длинное, самое главное движение – внутрь, погружаясь в меня, чтобы почувствовать то, о чем он мог бы уже догадаться – да, там влажно, там мокро, там все сжимается и пульсирует.

И я чувствую, как они входят – его пальцы, делают то, что… ох, что они делают… я извиваюсь у него на коленях, а он вынимает их и скользит уже вверх, разнося мою влагу, увлажняя набухший клитор – и вот тогда-то он начинает это делать. Скользить, тереть, останавливаться, обводить по кругу одним пальцем – чуть сдвигаться в сторону. Он знает, как это сделать – он знает лучше, чем я сама, он изучал меня подробно и жадно, и сейчас он главный специалист по удовольствию, которое можно доставить Лесе Шумской.

Он справляется.

Очень быстро, слишком быстро – но так ошеломительно. Меня накрывает неожиданно и сильно, почти без перехода от волнующего первого возбуждения к цунами горячего удовольствия, разносящегося по всем клеткам тела.

Это помогает. Неожиданно, но помогает – все, что было сжато внутри, расслабляется, и мир становится не таким черным.

Я так еще не кончала. Как будто все эти годы напряжение в моем теле только росло. Я даже немного глохну – шум воды доносится сквозь вату, а мое тело продолжает дрожать, вжимаемое его крепкими руками в его тело, и когда я в последний раз вздрагиваю, Антон вдруг охает, и его член подо мной дергается мощно и резко.

Откидываюсь на него и снова прислушиваюсь к бешеному стуку его сердца. Антон держит меня одной рукой, пытается вновь усадить боком к себе на колени, шипит и морщится.

И недовольно ворчит:

– Снова с тобой все в первый раз. А я-то думал, что в почти тридцать четыре уже все попробовал. Причем с тобой же и попробовал, совершенно нечего подарить другим женщинам, как свой первый раз. Но вот в штаны, признаться, не кончал никогда, только слышал о таком.

Я еле подавляю смешок, но он все равно рвется из меня, и, хотя у меня получается хихикать беззвучно, конечно, нет никаких шансов, что Антон, прижимая меня к себе, не понимает, что теперь я трясусь от смеха.

Он шумно выдыхает, но никак это не комментирует, а я все-таки сползаю с его коленей, встаю и застегиваю джинсы.

Кстати, да.

У меня в заднем кармане есть упаковка влажных салфеток, и я милостиво протягиваю ему ее. Мне уже не холодно и не больно. Мне тепло и хорошо – кажется, он сделал чуть ли не единственную вещь, которая могла отогнать мою внутреннюю тьму.

– Как-то я идиотски чувствую себя в роли тайного любовника своей бывшей жены, – морщится Антон.

Ах да, он же считает, что мы с Егором…

Мама знает лучше

Мне уже не было холодно, и Антону тоже. Он сидел в распахнутой флиске, и его дыхание постепенно успокаивалось.

– Я пойду. – Я выбралась с его коленей и одернула свитер. Он ощутимо помрачнел. Рассказывать, что Егор мне никто, я даже не собиралась. Пусть помучается, чудовище дней моих. Даже знать не хочу, зачем он опять меня выследил.

И продолжать тоже. Спасибо за оргазм, мы вам перезвоним, черный список.

Не дожидаясь ответа, я нашла эльфийскую тропинку и нырнула под нависающие листья.

Выбралась на мостик, повернула на улицу, уже дошла до дома и поняла, что не могу подняться наверх. Просто не могу.

Встала у стены, оперлась на нее и попыталась дышать ровно и успокоить стук сердца.

В голове все звенело и кружилось, и от того, что настроение было уровня «съешь лимон», легче не становилось.

Я нырнула под сень каких-то плетущих растений и оказалась в маленьком дворике с качелями. Ночью детей нет, я никому не помешаю.

Хорошая девочка Леся сейчас совершила морально недопустимый поступок…

Переспала…

Блин, нет, неправильное слово. Какой тут сон.

Трахнулась…

Черт, ну даже не трахнулась ведь.

Замутила…

Вообще детское слово и не отсюда.

Совратила?

Кто кого…

Допустила сексуальные действия в отношении себя от женатого… почти женатого мужчины.

Мне бы протоколы в полиции составлять, бюрократический язык на уровне Upper Intermadiate.

В общем, если бы мой мужчина в отношении другой женщины совершил такие действия, я бы квалифицировала это как измену. Тут суд присяжных совершенно согласен.

Но немного странно, что эти действия совершил тот единственный, кого я когда-либо считала «своим мужчиной».

Мой бывший муж, изменивший мне когда-то, изменил со мной своей невесте. В жизни, конечно, еще и не такое бывает. Но сейчас я на противоположной стороне и стала лучше понимать всех участников давней истории.

Измена с бывшим – по-прежнему на вершине моего хит-парада подлых измен. Но как-то оно уже не так однозначно…

…Я стала раскачиваться, глядя в темное южное небо, и ночной ветер выбивал из головы все мысли. Подумаю об этом когда-нибудь потом. Мне сейчас так хорошо и безмятежно, как не было уже очень давно.

Когда холод вновь стал пробираться ледяными пальцами под свитер, я слезла с качелей и все-таки пошла домой.

В темноте пробралась в свою спальню, стянула с себя всю одежду и прямо так упала в подушку и сладко проспала до утра, начисто пропустив даже сборы Егора.

Утром я выползла из своей спальни с некоторой опаской, но он уже уехал, оставив мне на столе графин со свежевыжатым апельсиновым соком и две оставшиеся коробочки с пирожными. В одной был малиновый эклер, в другой фисташковый.

Если это были коробочки Пандоры, я только что выпустила в мир что-то нежно-зеленое, похожее на ревность, и ярко-красное, похожее на страсть. Хотя страсть, наверное, не подходит под определение несчастья?

Настроение было просто великолепным. Я не стала его себе портить взглядом в зеркало и почистила зубы на ощупь. Оно стало еще лучше, когда пропиликал телефон. Я прямо подпрыгнула:

– Привет, мам!

– Привет, котик. Как твой Кипр, родная?

– Кипр солнечный до неприличия, я уже отработала четыре съемки и есть новые заказы, здесь все цветет и зеленеет, хотя местные говорят, что зеленеть по-настоящему будет только весной, на улицах апельсины и лимоны, можно ходить без куртки, везде полно кошек, а еще Егор, мам, помнишь Егора? – подогнал мне свою квартиру до марта, и я еще на две недели тут зависаю. Ты мне уже завидуешь?

– Егора помню, солнышку завидую, а больше всего рада твоему настроению, котик.

– Настроение как настроение, но МОРЕ, мама! Сорок минут на автобусе до моря! Я на работу по утрам дольше ездила. Сейчас соберусь и тоже поеду.

– Холодное море?

– Конечно, холодное, но оно просто потрясающее! Я из самолета сразу узнала Средиземное – оно такое бирюзовое!

– Дочь, а дочь?

– А? – Я завалилась на диван, задрав ноги на стену под включенным на обогрев кондиционером. Потому что море морем, а дома тут строят в расчете на летние плюс сорок, а не зимние плюс десять.

– Уж не влюбилась ли ты? Не помню, когда ты в последний раз была такой счастливой.

Я замерла, судорожно проводя ревизию своих чувств.

Нет, нет, не может быть!

– Это Егор? – Мама прервала мое молчание.

– Нет! – В моем голосе было столько возмущения, и я ответила так быстро, что в дальнейшей ревизии нужды не было.

– Ну, да неважно, – вдруг отступила мама. – Потом расскажешь. Я просто очень рада, что ты наконец ожила. Можешь передать своему избраннику, что мое благословение уже с ним.

– Эээээ… Мам… Тебе вообще все равно? А если это девушка? А если турок какой-нибудь? А если…

– Да хоть антарктический фиолетовый утконос, – фыркнула мама. – Главное, что он делает тебя счастливой, а не мертвой, какой ты была все это время.

– Мертвой? – Я села нормально и вцепилась в трубку.

– После развода в тебе как будто потух свет. Только за это я проклинала твоего Шумского. Такая была моя светлая нежная девочка, а годами ходит как военная вдова. Очень рада, так и передай.

– Ага, – пробормотала я, представляя себе эту сцену.

– Он там же на Кипре? Работает?

– Ага… – Я встала и пошла все-таки посмотреть на себя в зеркало. А ничего вроде, только губы опухли.

– Лишь бы не женатик какой. И не твой бывший. Всем остальным людям на планете даю зеленый свет! И мне «Коммандарию» привези. Вино такое там есть.

Бинго, мама. Просто бинго. Я вляпалась сразу в обоих – в бывшего и женатого.

– Обязательно привезу. Ладно, я пойду, у меня тут пирожные томятся без моего внимания.

– Лесь.

– А? – Я уже почти выключила телефон, но в последнюю секунду услышала ее.

– Я же тебе говорила, что мама всегда права? Видишь, первая любовь никогда не бывает на всю жизнь, и обязательно найдется тот, кто заместит в твоем сердце Шумского. Я ведь была права?

– Да, мама. «Ты была права…» – тихо сказала я и отключила телефон.