Читать книгу "В поисках лета. Комплект из 3 книг Аси Лавринович"

Серия девятая

Сима

Я так боялась конца мая из-за всех итоговых контрольных, но, как оказалось, совершенно напрасно. Последние пару недель мы со Стаховичем с небывалым для меня энтузиазмом взялись за учебу. Я пропадала у него дома неприличное количество времени. Даже строгая мама Льва смирилась с моим присутствием и относилась ко мне уже не так враждебно. Помимо истории Стахович предложил мне помочь закрыть долги и по другим предметам, по которым я отставала. А я, не желая ударить перед ним в грязь лицом, старательно выполняла все задания, которые Лев мне поручал. Разумеется, круглой отличницы из меня не получилось, все равно вышло приличное количество троек, но учебный год закончился намного лучше, чем я себе представляла.

Лев все это время активно мне помогал, но часто во время наших занятий был каким-то отстраненным и молчаливым. Нет, со мной он держался приветливо. Временами, как обычно, подкалывал. Но все равно было чувство, что что-то его сильно гложет. Наверняка это из-за той красивой девушки, с которой он расстался в начале мая. Ляля тогда сразу поведал мне, что рассказал Льву о встрече у клуба. Раз уж я, видите ли, не осмелилась. Я сказала, что лезть в чужие отношения некрасиво, а Ляля возразил, что видеть, как делают из твоего приятеля посмешище, и молчать – еще более скверный поступок.

Поначалу Лев выглядел сломленным. Конечно, я должна была сочувствовать ему, но никакого сочувствия не было. Только непонятное злорадство. Этого чувства я стыдилась и не могла взять в толк, откуда оно вообще во мне вдруг появилось. Но ничего не могла с собой поделать.

За это время случилось и еще кое-что… Конечно, Стахович не мог промолчать и растрепал своей тете все, что произошло у нас дома. Поэтому, как только синяк сошел и я вернулась в школу, Антонина Юрьевна подловила меня у входа. Снова потащила в кабинет, расспрашивала обо всем, ахала, охала, чем вгоняла в тоску. Мне хотелось поскорее обо всем забыть, а она наоборот – снова нагнетала.

Не хватало мне проблем с отцом, так еще и годовые контрольные… Конечно, больше всего я переживала из-за истории. Именно от нее зависела моя судьба. Теперь мне вдруг стало принципиально перевестись в одиннадцатый. Как круто все поменял всего лишь один месяц. Мне даже было плевать на Бурыкину и Шандареву. Благодаря Стаховичу я впервые ощущала в этой школе поддержку не только от Антонины Юрьевны…

Контрольная была написана аж на четверку. И хотя мы со Львом проработали все вопросы, которые он откуда-то заранее достал, мне все равно не верилось. А Грымзе – тем более. Историчка даже оставила меня после уроков и долго пытала, откуда я все могла списать. Задавала дополнительные вопросы, на которые я с легкостью отвечала. Лев предугадал практически все, о чем могла спросить Грымза. В итоге я справилась со всеми ее вопросами, а историчка осталась в недоумении. В конце «допроса» ее тонкие губы даже сложились в легкую улыбку. Это было настоящей победой.

Из кабинета истории я вышла последней. Все уже давным-давно разошлись по домам. И каково же было мое удивление, когда в конце школьного коридора я обнаружила Стаховича. Он стоял и ждал меня с результатами за контрольную работу. Меня. Ждал. Стахович. Тот человек, который до этой весны со мной даже не здоровался. Тогда я снова в душе порадовалась тому, насколько мы сблизились за последнее время. Конечно, может, он просто переживал за свои педагогические способности, и ему было интересно, как я справилась в итоге с контрольной. Но мне было приятнее думать, что Лев все-таки искренне за меня переживает.

Чем ближе я подходила к Стаховичу, тем хуже у меня получалось сдерживать счастливую улыбку. И все-таки я развернула двойной лист с контрольной и продемонстрировала Льву оценку.

– Четверка? – разглядел Лев.

– Четверка, – счастливо кивнула я.

– Сима! Умница!

Неожиданно Лев заключил меня в объятия и, приподняв, закружил. А я так крепко обвила его шею руками и прижалась к нему, что от собственной смелости захватило дух. Сердце взволнованно и счастливо заколотилось.

Над нашими головами задребезжал школьный звонок. Лев выпустил меня из объятий, и мы неловко переглянулись. Его похвала была приятна, а объятия вызвали во мне непонятный трепет.

Вдвоем мы вышли из здания гимназии и прогулочным шагом направились по двору. Болтали о результате контрольной. Я в лицах изобразила наш с Грымзой диалог. Показала, какой забавной делалась историчка, когда я без проблем отвечала на каждый ее каверзный вопрос. Стаховича эта сценка веселила, и он искренне улыбался мне в ответ. Улыбка у него приятная, белозубая. Я по ней уже успела соскучиться. Казалось, что Лев наконец оттаял и снова стал самим собой.

Мы остановились недалеко от цветущей яблони. От ее запаха голова шла кругом. И я вдруг подумала, что сегодня один из самых счастливых дней в моей жизни. Мы со Львом стояли друг напротив друга и словно не хотели прощаться. Хотя нам нужно было расходиться в разные стороны. Начинать разговор после образовавшейся паузы было неловко. Поэтому мы просто молча стояли рядом.

– Как ваша поездка? – спросил наконец Лев.

– Если честно, под вопросом.

– Из-за того самого Степанова и его ноги?

– Ага. У него перелом со смещением, – вздохнула я. – Хотела бы позлорадствовать, потому как он не самый хороший человек, но все-таки не буду. А Ляля вообще в депрессии. Он так горел желанием отправиться на поиски сокровищ. К тому же, деньги должен… Если не получится вернуть, будет бесплатно в палатке горбатиться все лето. Хотя ему не повредит, конечно. Потому что за свои поступки нужно отвечать.

– Я могу помочь вам с тачкой, – внезапно предложил Лев.

– Серьезно? У тебя есть машина?

– Ну, не у меня… У друга. Макс Марвин. Он учился в нашей школе на пару классов старше.

Я припоминала этого Макса. Как-то мы сталкивались с ним в столовой. Самодовольный нахал влез без очереди, растолкав малышню. Марвин, высокий голубоглазый брюнет, считался в гимназии главным красавчиком, но лично меня такая смазливая внешность отталкивала. Тот же Стахович казался мне намного симпатичнее. И спокойнее. В общем, персона Макса Марвина мне всегда была неприятной. И я даже удивилась, что может связывать Стаховича и Марвина. Хотя месяц назад посчитала бы такую дружбу вполне закономерной, ведь думала, что Лев – зазнавшийся и посредственный. Но пообщавшись с ним ближе, поняла, что Стахович парень классный, добрый и, главное, неравнодушный. Было в нем еще что-то такое, что притягивало как магнит.

– Сима? – позвал меня Лев, заметив, что я впала в задумчивость.

– Марвин… – повторила я эхом. – Я помню его.

Стахович как-то странно усмехнулся.

– Кто не помнит Марвина?

Возможно, он даже решил, что я тоже когда-то была влюблена в Макса, как и все девчонки нашей школы. Но меня совершенно точно не привлекал такой типаж самовлюбленных товарищей. Хотя, если сравнивать Марвина и Степанова, компания Макса была бы куда приятнее. Он хотя бы не был преступным элементом.

– А какой резон Марвину ехать с нами? – удивилась я. Если честно, ни Марвин, ни Стахович не подходили на роль копателей. Такие, скорее, должны сидеть в модных кофейнях и попивать латте за триста рублей. Как и говорил про этих ребят Ляля.

– Если я его попрошу, резон найдется. Он мой друг, согласится, – ответил решительно Лев, вдруг снова став серьезным. – Мы хотели погнать в другое место, но планы поменялись.

Лев помрачнел, а я подумала, что наверняка все дело в его бывшей девушке, имя которой я даже не знала.

– В общем, я поговорю с Максом, – пообещал он.

– Я тоже поговорю с Лялей, – кивнула я.

Лялина, конечно, придется уговаривать, как и Марвина. От идеи снаряжаться в экспедицию вместе с этими ребятами Ляля явно будет не в восторге. Ему не нравился Лев, а от Марвина он бы вообще пришел в ужас. Потому что в Максиме сочеталось все, что так ненавидел Ляля в «избалованных мажорах».

– А мама? – осторожно спросила я.

Лев снова потух.

– Конечно, с мамой сложнее… Но у меня вроде как на июнь есть алиби.

Из уст Стаховича последняя фраза прозвучала как коварный план по завоеванию мира. Интересно, как отец отнесется к моему «побегу»? Только-только у нас начали налаживаться нормальные отношения после той крупной ссоры… Май был сложным. Нам и раньше было трудно найти общий язык, папа часто меня не понимал. А после того, как мамы не стало, мы и вовсе отдалились. Я уже как-то разоткровенничалась при Стаховиче, сказала, что отец словно тень. Будто его больше не существует. Так и есть. Все это время он винил себя за то, что произошло. Хотя его вины не было.

Несмотря на мрачные воспоминания, мир сегодня казался мне по-прежнему чудесным. За школьными воротами шумели машины, птицы вокруг пели и чирикали, почти летнее небо было ослепительно-синим, а от цветущих яблонь стоял упоительный запах. Да еще и Лев вдруг учтиво предложил проводить меня до дома, и я, конечно, согласилась. Лев провожал меня уже во второй раз, и, если честно, до этой весны никто из других парней не изъявлял такого желания. Не считая Ляли, конечно… Но Ляля – это не то. Ляля для меня – само собой разумеющееся. Как руки, ноги, голова… С ним можно обсудить все на свете, абсолютно ничего не стесняясь. Лев же – другой. С ним все по-особенному. Боишься что-нибудь ляпнуть невпопад, жадно ловишь каждый взгляд и движение. Меня все происходящее одновременно очень пугало, завораживало и приводило в восторг.

По пути до моего дома мы болтали об археологических экспедициях. Лев рассказал, как в Помпеях ученые раскопали закусочную с прилавком, на котором были изображены животные. А еще там были глиняные горшки с фрагментами козьего и утиного мяса. Конечно, Медведево – не Помпеи, но если бы нам удалось обнаружить какую-нибудь вещицу начала или, на худой конец, середины позапрошлого века… Этот разговор увлек нас обоих. Когда мы остановились у моего подъезда, Лев снова пообещал:

– Я поговорю с Марвиным.

– Поговори, – улыбнулась я. Все еще не верила, что это может произойти на самом деле – я поеду на поиски сокровищ со Стаховичем. От одной только мысли сердце ухнуло. Еще бы уломать Лялю… Хотя, с другой стороны, – а куда ему деваться? Машина есть только у Льва. Да и металлоискатель тоже появился у нас только благодаря Стаховичу.

Попрощались мы как-то скомканно. Потому что я разволновалась под пристальным взглядом Стаховича. И все-таки на прощание Лев притянул меня к себе и по-дружески обнял. Второй раз за день. И снова я почувствовала спокойствие и счастье.

В квартиру я поднималась в приподнятом настроении. Бежала вверх по лестнице, перепрыгивая сразу пару ступеней. Знала, что у отца сегодня выходной, и мне впервые за долгое время захотелось с ним поболтать. Попить вдвоем чай и рассказать о контрольной.

Входная дверь была не закрыта, но меня это ни капли не удивило. Из-за своей пагубной привычки отец стал очень рассеянным и часто оставлял дверь открытой. Тогда я решила тихонечко разуться, пройти в комнату и напугать папу. А затем, конечно, отчитать его за то, что он такой рассеянный.

Нагнувшись, я быстро развязала шнурки на одной кроссовке, сбросила ее с ноги и только теперь расслышала в квартире тихий женский голос. Так и замерла в темном коридоре, стоя на одной ноге и покачиваясь.

Голос этот был до боли знакомым, потому как принадлежал нашей директрисе.

– Как ты мог поднять на нее руку? – нервно вопрошала она. И я даже представила ее мимику в тот момент.

– Я уже извинился перед Симой, – сухо отвечал папа. – Тоня, зачем ты пришла?

– Извинился? Разве есть этому прощение? Ты хоть понимаешь, что можешь потерять и ее навсегда? Я просто обязана сообщить…

– Зачем ты пришла? – перебив ее, снова повторил отец. – Мы столько не виделись, и все было хорошо. Если бы не ты…

– Ох, не нужно только меня во всем винить, ладно? Мы оба хороши! И оба тогда этого хотели… А теперь ты выставляешь все так, будто я тебя, бедненького, совратила.

Затаив дыхание, я боялась пошевелиться. Вдруг снова стало дурно, до тошноты.

– Если бы ты ей не рассказала… – начал отец. – Один раз! Одна ошибка…

– Я не могла жить во лжи, понимаешь? И сейчас не могу! Как ты Симе в глаза смотришь, зная, что из-за нас…

Так и не снимая вторую кроссовку, я прошла на кухню и замерла в проеме.

Антонина Юрьевна стояла спиной, поэтому первым увидел меня отец. Он тут же страшно побледнел. Тогда и Антонина быстро обернулась, и в глазах ее отразился неподдельный ужас.

– Серафима… – произнесла она еле слышно. – Сима… Послушай…

Отец словно потерял дар речи. Сидя за столом, обреченно уронил голову на руки.

Я тоже не могла произнести ни слова. Мне понадобились время и силы, чтобы собраться с мыслями и охрипшим от волнения голосом проговорить:

– Так вы… Вместе… А она… Она узнала?..

– Сима, это было всего один раз, – сказал отец, так и не поднимая головы. – Один гребаный раз, Сима. За который я до сих пор расплачиваюсь.

Антонина Юрьевна молчала. Не сводила с меня испуганного взгляда. В ее глазах задрожали слезы.

– Так значит, она из-за вас… – продолжила я. А потом зло выкрикнула: – Она не пережила вашего предательства!

– Перестань! – в ответ повысил голос отец. – Это был несчастный случай… Интоксикация. Мама была больна…

Каждое новое предложение – как короткий удар под дых, отчего затошнило еще больше.

Не помня себя я вылетела на лестничную площадку. Хотелось убежать куда глаза глядят. Скорее уехать отсюда как можно дальше и никогда больше не возвращаться.

Яркий солнечный день, который мог стать одним из самых счастливых в моей жизни, смазался в некрасивое бессмысленное пятно. Хотя небо было таким же синим, птицы так же весело пели и чирикали, а яблони по-прежнему цвели. Но я всей этой красоты вокруг себя больше не видела и не слышала. Снова захотелось стать такой же, как прежде, – злой и резкой.

Стоя в одной кроссовке посреди зеленого майского двора и не зная, как теперь жить дальше, я набрала номер Лялина.

Лев

Марвин навис над открытым капотом, что-то долго там рассматривал и хмурился.

– Ведешь себя так, будто знаешь, в чем дело, – усмехнулся я.

С самого утра я зависал у Марвина в гостях. Макс жил за городом вместе с родителями, в просторном кирпичном дуплексе. Погода сегодня была солнечной. Марвин выкатил из гаража во двор свою «Мазду» и с важным видом ее осматривал. Я сидел в шезлонге и грыз яблоки, которыми меня угостила мама Макса. Солнце припекало макушку.

Макс отвлекся, взглянул на меня сначала исподлобья, а затем широко улыбнулся.

– Репетирую, – сказал он. – Девочкам нравится, когда парни разбираются в тачках.

– Да, но Лиля сразу поймет, что ты просто гипнотизируешь двигатель, – засмеялся я. – От твоего пристального взгляда машина не починится.

– А она и не сломается, – подмигнул Макс. – Я прошел техосмотр. Тачка новая и проверенная, все будет хорошо. Если я разок якобы ее сломаю, а затем ее якобы починю, кому от этого будет плохо?

– Да ты просто якобы пикапер, – сказал я.

Макс не терял надежды завоевать мою сестру. Не привыкший к отказам, Марвин никак не мог простить Лиле то, что она его динамит. Даже на июньскую поездку согласился ради того, чтобы снова попробовать расположить к себе мою сестру. Я ему специально сказал, что Лиля поедет с нами. Тем более что сестра действительно увязалась за мной. Хотя она, кажется, даже до конца не понимала, что нам предстоит делать.

На музыкальный фестиваль мне ехать все равно уже не хотелось. Расставшись с Аксиньей, я сразу сказал Максу, что никуда не еду. Марвин скис, но поддержал меня и тоже отказался от поездки. А когда наметилась перспектива помочь незнакомым ему ребятам, сразу дал заднюю. Разворчался, что это у нас, школьников, на носу каникулы, а у него семнадцатого июня первый экзамен. Пришлось подключать тяжелую артиллерию – Лилю. Я знал, что Марвин не упустит такую возможность – снова подкатить к ней. И знал также, что сестра снова его прокатит. Ради поездки с Симой пришлось пожертвовать другом…

Макс так и не понимал, для чего мне все это могло понадобиться. О существовании Шац и Лялина он до этого мая даже не подозревал.

– Говоришь, эта Сима училась в нашей школе? – спросил Марвин.

– Ну да. Перевелась, когда ты был в десятом.

Марвин почесал темноволосую макушку.

– Значит, страшненькая. Не помню такую.

Я не мог назвать Симу страшненькой. Хотя до недавнего времени сам не обращал на нее внимания. Скорее уж – незаметная и тихая.

– Нормальная она, – возразил я. Сима была тоненькой, гибкой и очень симпатичной. Если мы с Марвиным не смогли ее сразу разглядеть – это только наши проблемы.

– Значит, ты на нее все-таки запал? – спросил Макс, снова склонившись над открытым капотом.

Почему-то его предположение меня рассердило, поэтому я огрызнулся:

– Ты можешь не пялиться на двигатель? Я-то знаю, что ты в этом не шаришь. И нет, ни на кого я больше не западал.

Макс выпрямился и с издевкой улыбнулся.

– Ладно-ладно. Тогда на фига мы туда едем?

– Так… Развеяться, – ответил я. – Конец учебного года оказался стремным.

Предательство Аксиньи меня отпустило, но все-таки внутри иногда еще болело и немного жгло. Марвин понял, что я имею в виду, и помрачнел.

– Ты бы на всякий случай проверился, – сказал он. – Мало ли с кем там она…

– Не беспокойся на этот счет, – буркнул я. – Меня больше волнует, с кем она связалась и не опасно ли это. Может, ты как-то узнаешь? В нашу последнюю встречу она сказала, что любит меня.

– Наивный человек, – покачал головой Марвин. – Забей ты уже. Развейся. Переключись на эту свою Симу… Может, Аксинья и любит тебя, но деньги она любит больше. Я уже поспрашивал в компании у других девочек. Аксинья на содержании у глубоко женатого чувака, который, кстати, супругу при этом бросать не собирается. В июле в «рабочую командировку» на Лазурку летит. Угадай, кого берет с собой?

Я тут же вспомнил, как Аксинья заливала мне про июльскую поездку к отцу. Нахмурился и откусил яблоко.

– К черту ее, – сказал я, прожевав. – Пусть живет как хочет.

Марвин понял, что дальше говорить на эту тему не имеет смысла, и тактично заткнулся.

А вот развеяться мне и правда было просто необходимо. Поначалу я думал, что раз не судьба мне ехать на музыкальный фестиваль, то лучше отсижусь в городе. Или с Лилей на даче. Но сейчас, когда обстановка дома была накалена до предела, а мама побила все рекорды по гиперопеке, уехать ненадолго на природу хотелось как никогда раньше. Душили безнадега и тоска. Хотелось впервые за жизнь вырваться куда-нибудь и почувствовать настоящую свободу. Хотя бы на несколько дней.

И все-таки Марвин снова вернулся к своей любимой теме – девчонкам.

– Аксинья, Серафима… У тебя там кастинг, что ли, на самое странное имя для подружки?

Пришлось запустить в него одно из яблок.

– Сима мне не подружка.

Марвин, рассмеявшись, ловко поймал яблоко и откусил его.

– Ладно, это мы еще посмотрим, – довольно сказал он, жуя и щурясь на солнце. – Что там за Сима такая, которая затмила саму Белорецкую? Может, мне эту Серафиму себе под крылышко взять?

– Скорее бы Лиля тебе твои крылышки опалила, – засмеялся я.

Только после напоминания о том, какой бессердечной и непреклонной может быть моя сестрица, Макс наконец заткнулся.

Вернулся я от Марвина поздно, когда из окон моего дома уже сочился желтый свет. На пороге меня встретила недовольная Лиля.

– Ты где шляешься? – строго спросила она.

– Мы с Марвиным… – начал я, развязывая шнурки на кедах.

– Ми с Мярвиным! – придурочным голосом передразнила меня сестра.

– Идиотка совсем?

– Это ты, Лева, совсем идиот! – зашипела на меня сестра, воровато оглядываясь. – Забыл, какой сегодня день? Еще папа на работе задерживается…

Конечно, я помнил, какой сегодня день. Возможно, даже нарочно задержался из-за этого у Марвина. Каждый год в конце мая мне было невыносимо тягостно и тоскливо нести траур по неизвестному мне человеку, из-за которого моя мать стала такой. Я его совсем не знал, оттого и не чувствовал никогда особой скорби. Наоборот, чаще злился, что меня всегда сравнивают с братом и считают, будто я могу повторить его судьбу.

Пока я разувался, Лиля, снова перейдя на шепот, продолжила:

– Макс согласился нас везти?

– Ага.

– Что говорит?

– Если тебе интересно, спрашивал ли он о тебе – спрашивал. Все уши прожужжал.

Лиля довольно заулыбалась. А я никак не мог взять в толк, почему сестра всякий раз отбривает моего друга, но при этом ей важно, спрашивал ли он о ней… А когда узнавала, что у Марвина появилась новая девчонка, обижалась и дулась.

– Говорил только о тебе весь вечер, – подмазался я к сестре.

Лиля подозрительно посмотрела на меня и, прищурившись, произнесла:

– Перед мамой я тебя все равно не отмажу. Теперь твоя очередь с ней сидеть. Ты же знаешь, какая она невозможная в этот день.

Разувшись, я прошел чуть вперед и остановился.

– Ну? – подтолкнула меня в спину Лиля. – Что встал?

Я прислушался. Из кухни доносился приглушенный звук телевизора. Мама смотрела какое-то музыкальное ток-шоу. Видимо, для того, чтобы отвлечься.

– Я еще хотел с ней поговорить по поводу отъезда, – обернувшись, сказал я Лиле.

– Сегодня? – испугалась Лиля. – Нашел когда.

– А что тянуть? По-моему, наоборот, – в самый раз.

– И что ты ей скажешь? Тоня ведь обещала, что нас отмажет. Лева, зачем? Меня с парнями она точно никуда не отпустит!

– Я скажу ей правду, – упрямо повторил я. Все это не могло больше вот так глупо продолжаться.

– Лев, ты чокнулся? Или вместе с Марвиным напился?

Я не стал Лиле излагать все, что думаю по этому поводу, а просто отправился на кухню. Лиля осталась растерянно стоять в коридоре.

Мама сидела за столом в нарядном платье, будто на самом деле была приглашена на день рождения. За ее спиной – незашторенные окна, в которых чернота и работающий телевизор в отражении. Прошло уже двадцать лет, а мама до сих пор печет этот дурацкий домашний «Наполеон» и наряжается в этот день.

Я оглядел стол и заметил пустое блюдце с крошками и чашку с недопитым чаем рядом. Судя по всему, это Лиля здесь чаевничала под отсутствующим взглядом мамы. В этот день мама еще больше угнетала. Поэтому и я, и отец нарочно задержались. Мне было немного стыдно за это, самую малость. Но я до последнего не мог себя заставить вернуться рано домой.

Мама нарочно не обращала на меня внимания. Обиделась. Пялилась в экран и крутила в руках серебряную десертную ложку. Я пододвинул стул и сел рядом. Мама, все так же не отвлекаясь, протянула руку и потрепала меня по волосам. Тогда я положил голову ей на плечо и негромко сказал:

– Прости меня.

– Ведете себя с отцом как ни в чем не бывало. Будто не знаете, какой сегодня день. Будто вам все равно.

– Знаем и помним, – сказал я. Тупо добавил: – И скорбим.

– Сегодня день рождения. Скорбь твоя ни к чему.

Мама предпочитала вспоминать о брате в день рождения, а не в день его смерти. А я просто не знал, как мне себя нужно вести. И никогда не испытывал горечи.

– Светлый праздник, – добавила мама. – Ешь тортик, сынок.

Мама придвинула тарелку и, не разрезая торт, сверху поддела ложкой кусочек «Наполеона».

– В этот раз очень хорошо пропекся, – сказала она.

– Мама, мы с Лилей не едем на дачу, – решился я, подняв голову и посмотрев сбоку на мать.

Мама удивленно покосилась на меня, так и застыв с десертной ложкой во рту. Прожевав кусочек, удивленно спросила:

– Почему это?

– Когда закончатся занятия, мы с друзьями поедем на природу. Ненадолго. На неделю. С Марвиным на его машине.

Марвина нельзя было назвать взрослым человеком, который сможет за нас поручиться. Скорее, с ним мы, наоборот, могли влипнуть в неприятности. Уточнять, что за друзья с нами будут, я тоже не стал. Хватило мне той нотации от мамы по поводу Симы Шац и ее матери… Но себя-то я считал человеком сознательным и ни разу в жизни не подводил родителей. Как и моя сестра. Почему нам с Лилей не дают шанса?

– Лиля за нами присмотрит, – зачем-то брякнул я.

– А чем вы собрались заниматься, что за вами нужно присматривать? – тут же насторожилась мама. Снова потянулась ложечкой к торту.

– О господи, мама, да ничем противозаконным. Мы просто отдохнем после тяжелого учебного года.

– Лев, разве ты устал? Учеба тебе дается просто. Вот на следующий год…

– Именно, что учеба дается мне просто. Потому что я занимаюсь только ею целыми днями, – начал я терять терпение.

– А как же твоя девочка? Аксинья. Почему ты ее к нам не приглашаешь? Я слышала о ней только от Лилечки. И с радостью бы познакомилась…

– Мы с Аксиньей расстались, мама, – перебил я.

Мама удивленно захлопала глазами.

– Расстались? А почему? Из-за этой Симы Шац, да? Я ведь тебя предупреждала…

Мама снова обеспокоенно затрещала без остановки. А затем с Аксиньи переключилась на поездку:

– Ты с Симой? И с Марвиным? Отец тебя не отпустит! Лева, я тебя не отпущу… Никуда не отпущу. Ты хоть знаешь, как опасно…

– Мама! – выкрикнул я внезапно.

Мать вздрогнула и затравленно уставилась на меня.

– С нами ничего не случится. Со мной ничего не случится. Пожалуйста, дай мне немного свободы. Я задыхаюсь, мама.

Мама опустила глаза на торт, а затем машинально почерпнула ложкой новый кусочек. Нервно отправила в рот. Потом еще и еще…

– Мама, я – не он. Я не такой. Пожалуйста, перестань нас сравнивать. Я не повторю его судьбу хотя бы потому, что сам этого не хочу.

Не прожевав, мама засовывала в рот новый кусок торта. Снова и снова. Подавившись, закашлялась. И слезы потекли по ее щекам. Тогда я поспешно встал из-за стола и налил воды.

– Пей, – протянул я ей стакан.

Маму душили слезы. Она выпустила ложку из рук, и та со звоном полетела на пол.

– Я другой, мама. Как ты этого не поймешь? Мы похожи только внешне. Мам, я другой человек. Не он.

Теперь мать, не прожевав торт, разрыдалась в голос. На кухню заглянула перепуганная Лилька. Тут же бросилась к маме с объятиями и принялась гладить ее по голове.

– Поговорил, да? – сердито посмотрела сестра на меня. – Тебя переклинило, что ли?

Я лишь растерянно уставился на Лилю.

– Мамочка, если ты против, мы не поедем, честное слово, никуда не поедем! – лепетала Лиля, гладя всхлипывающую маму по волосам. В глазах сестры тоже заблестели слезы. – Просто мы хотим быть честными с тобой. Рассказывать все-все… Чтобы ты нам верила. Ну, пожалуйста, перестань, мамочка. Успокойся. Все хорошо. Мы будем дома… Мы никуда не поедем. Мы всегда будем с тобой… Всегда, дорогая мамочка. Всегда.

Сима

Тополиный пух носился по улицам и кружил в воздухе, как первый снег. Он лез в глаза и в нос, но я совсем не обращала на него внимания. После последнего в этом учебном году классного часа медленно брела по школьному двору под веселое воробьиное чириканье.

В душе образовалась какая-то непонятная, щемящая пустота, которая вытягивала из меня все силы.

Поначалу мне казалось, что теперь, когда я узнала всю правду о папе и Антонине, мне будет так больно, что захочется лезть на стену. А еще я начну ненавидеть их всей душой… Но ничего из этого не было. Я словно превратилась в своего отца. Стала тенью без человека. Никем… Меня будто бы больше не стало.

Я не хотела ненавидеть Антонину Юрьевну, но видеть ее мне все равно пока было неприятно. А она в конце года, будто нарочно, принялась все чаще заглядывать в наш класс. Один раз, когда директриса собрала нас в конце дня и по какой-то мелочи обратилась ко мне, я не выдержала и при всем классе ей нагрубила. Помню удивленный взгляд повернувшегося ко мне Льва. Его любимую, самую лучшую и самую добрую Тоню обидели… А ведь я сама все эти годы считала ее неравнодушной к чужой беде. И как теперь понять, действительно ли она хотела мне помочь, или это было лишь чувство вины за предательство и за то, во что оно в итоге вылилось? Вся эта ее учтивость, помощь, душевные разговоры… Вспоминать обо всем этом теперь было противно и больно.

Тогда же, после своей грубости в адрес Антонины, я встретилась взглядом не только со Львом, но и с Шандаревой и Бурыкиной. Они долго смотрели на меня, потом тихо переговаривались между собой, а я при этом не сводила с них взгляда. Я знала, что у них давние контры с директрисой, и тот наш общий поход в ее кабинет – не первый в их жизни. Поэтому, когда одноклассницы в последний школьный день снова подкараулили меня недалеко от футбольного поля, я ничуть не удивилась.

– Привет! – первой поздоровалась со мной Даша Бурыкина.

– Привет, – откликнулась я. И усмехнулась: – Давно не виделись.

Юля с Дашей воровато огляделись, а затем уставились на меня.

– Ты теперь тоже в контрах с Тонечкой?

– С чего вы взяли?

– Видно, что Тонечка тебе неприятна. Каждый раз, когда она приходит в класс, у тебя такое лицо… Что не поделили? Хотя раньше казалось, что ты ее любимица, – ухмыльнулась Шандарева. – Что у вас произошло?

– Даже если и что-то не поделили, вам какое дело до этого?

– А ты помнишь, что до сих пор нам должна?

– Да отдам я вам деньги за эту палетку, – раздраженно поморщилась я. Вот найду сокровища… – А за телефон ничего не дам, даже не надейтесь.

– Погоди, погоди, Шац, ты что так распсиховалась? – Эти дуры переглянулись и рассмеялись. – У нас к тебе вообще деловое предложение.

– Какое еще деловое предложение?

Шандарева и Бурыкина взяли меня под руки с обеих сторон и повели за футбольное поле. Я огляделась на всякий случай, нет ли поблизости Стаховича. Все-таки он два раза вызволял меня из лап этих дур. Но в третий раз мне так повезти не могло. Тем более Лев говорил, что после классного часа ему нужно срочно домой – они всей семьей все-таки уезжали на дачу.

– Ты ведь знаешь, что я давно уже с Тонечкой не в ладах? – начала издалека Шандарева.

– Ага, она тебя все время к себе вызывает, – поддакнула Бурыкина.

– Может, потому что ты действительно косячишь? – резонно поинтересовалась я. – По-моему, все закономерно.

– Ты, Шац, самая умная, что ли? Тонечка правда меня цепляет ни за что ни про что.

Ага, особенно в тот раз, когда эти козы подложили мне на стул лизун. Но я промолчала, потому что заново ворошить ту историю у меня совсем не было сил.

Пух кружился, солнце жарило, со стороны футбольного поля доносились веселые крики мальчишек. Казалось, что в такой день не могло произойти ничего плохого. Хотя я помнила, чем уже закончился один из подобных «безмятежных» деньков… Может, в этот раз мы просто поговорим и разойдемся? Не можем же мы каждый раз, как дворовые кошки, цепляться друг к другу. И мне даже стало интересно, что за деловое предложение может посетить светлую головушку Шандаревой.

Мы дошли до турников и бросили сумки на зеленый газон.

– Ты знаешь, что после последнего похода в кабинет директора родители лишили меня поездки на Кипр? Вместо этого отправят к бабушке в деревню на все лето. А бабушка у меня безжалостная. Пахать на грядках заставляет день и ночь.