Читать книгу "Дорога в Китеж (адаптирована под iPad)"

Острейший ум России

Разговор продолжился на набережной, пока поджидали извозчика.

– Наши бурлят и кипят, – рассказывал Мишель. – Готовы тушить пожар всем миром. С утра до вечера дискутируем, как лучше взяться за дело. Честно признаться, я сбежал на спиритический сеанс, чтоб хоть немного передохнуть от речений про спасение России и государя.

Вика засмеялся.

– Могу вообразить. Наши кликуши не лучше либеральных.

– Лучше, – серьезно молвил Питовранов. – Патриоты беснуются от любви к отечеству, а мои прежние дружки от любви к себе.

Посерьезнел и Виктор Аполлонович.

– Уже говорил это и повторю еще раз. Как же я счастлив, что ты теперь с нами, а не с ними. Ты знаешь, я тебя всегда любил, но твоя вражда ко всему, что мне дорого, подвергала это чувство тяжкому испытанию. Умный человек может долго блуждать, но в конце концов выйдет на правильную дорогу.

– У Кудеяра-разбойника совесть Господь пробудил. – Михаил Гаврилович сделал вид, что покаянно вешает голову. – Не совесть – разум. Или, выражаясь по-научному, инстинкт самосохранения. Одно дело – шпынять власть за тупость и косность, но когда на улицах звучат выстрелы и взрываются бомбы… Когда в царя палит, как в куропатку, какой-то полоумный Герострат… Он, конечно, не ангел, наш царь, и прямо скажем не светоч ума, но ведь это он освободил крестьян, дал обществу дышать, вытащил из турецкой пасти несчастных болгар. Прав Герцен: лучшего царя на Руси никогда еще не бывало. За что ж его убивать? Да будь тот же Герцен жив, он бы в ужасе отшатнулся от собственных последователей…

Слушать Мишеля чиновнику особых поручений было отрадно. Решительная перемена случилась с Питоврановым прошлой весной, вскоре после того, как террорист Соловьев гонялся за императором с револьвером.

Михаил Питовранов, он же Тригеминус, явился к Воронину, с которым уже бог знает сколько лет не общался, сильно пьяный и сказал: «Всё, ты победил, Галилеянин. Больше не могу с ними. Такого человека чуть не убили, а они скрежещут зубами, что убийца промахнулся. Тошнит от этих ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови. Уведи меня в стан погибающих за великое дело любви!».

И Воронин увел. Уход знаменитого «левого» журналиста из прогрессистской «Зари» в монархические «Московские ведомости» произвел сенсацию. Это была нешуточная победа «державной» партии. Поступок потребовал от Питовранова изрядного мужества. Смена политического лагеря никаких барышей ему не сулила: в деньгах он нисколько не выиграл, к государственной карьере не стремился. Зато бывшие единомышленники вылили на ренегата бочки грязи. Либералы объявили ему общественный бойкот. Студенты устроили под окнами кошачий концерт. Первым Мишель ответил язвительными статьями, которые писал под новым, вызывающим псевдонимом «Оборотень». Вторых обкидал из окна пустыми пивными бутылками. Однажды на улице некий очкастый карбонарий влепил «предателю идеалов» пощечину – так Питовранов схватил обидчика, перевернул вверх ногами и сунул башкой в мусорный короб. Все правые газеты запечатлели сей подвиг Геракла в карикатурах с подписями вроде «Оборотень указывает г.г. радикалам их подлинное место».

– Дискуссии – это превосходно, но намерены ли вы что-то предпринять в поддержку правительства? – спросил Воронин.

– Завтра в шесть князь Мещерский собирает наш крем-де-крем. Будут писатели Достоевский и Лесков, сенатор Победоносцев – тот, что был учителем у наследника – и при сих светильниках духа аз грешный, яко особь, не витающая в облаках, а твердо стоящая на земле и умеющая разговаривать с массовым читателем. Так сказать, практик контрреволюционной пропаганды, ну и опять же глас и ухо почтенного Михал Никифорыча. Я ж его верный петербургский Личарда.

Питовранов был столичным корреспондентом влиятельнейшей из ультраправых газет, выпускаемой в Москве прославленным Михаилом Катковым.

– Это хорошо и правильно, – одобрил Вика. – Лучшие люди страны должны сомкнуть ряды и помочь правительству выдержать бурю. Я обязательно расскажу про вашу завтрашнюю встречу графу Дмитрию Андреевичу.

Тут ему пришла в голову идея получше.

– Слушай, а меня вы пустите? Я буду сидеть тихо, только послушаю.

– Мещерский будет счастлив, если явится помощник Толстого. Нашего, правильного Толстого – не того, что в Ясной Поляне.

Журналист засмеялся.

– Договорились. Увидимся у князя.

* * *

Совещание идейных вождей патриотического лагеря было событием большой важности, и все же назавтра к назначенному времени Воронин опоздал.

На то была серьезная причина.

Днем он был у графа. Тот сидел за столом мрачнее ненастной ночи.

– Я от государя, – сказал Толстой. – Перемены, которых я опасался, свершились. У нас правительственный переворот.

– Неужто Милютин с Константином взяли верх? – побледнел Вика.

– Не совсем… А впрочем, черт его знает. Учреждена Верховная распорядительная комиссия с не вполне понятными, а стало быть, неограниченными полномочиями. Этакий «Комитет общественного спасения». Отныне настоящим правительством будет она. Знаешь, кто назначен председателем, а по сути дела диктатором? Нипочем не догадаешься.

Виктор Аполлонович напряженно ждал.

– Граф Лорис-Меликов.

– Кто?! – ахнул действительный статский советник. – Mai c’est… sans précédent![4]4
  Но это… беспрецедентно! (фр.)


[Закрыть]

Лорис-Меликов был заслуженный боевой генерал и опытный администратор, но деятель сугубо провинциального калибра. Последнее время он управлял Харьковским генерал-губернаторством. В близости к государю замечен не был, в столице мало кому известен. Назначить всем чужого человека в руководители чрезвычайного правительства – это в самом деле было неслыханно.

Видя ошеломление помощника, Толстой объяснил:

– Государь сказал, что решил остановиться на фигуре компромиссной, не принадлежащей ни к одному из лагерей. Лорис-Меликов хорош тем, что сумел утихомирить вверенную ему область, не прибегая к репрессиям. Его, как ты помнишь, послали в Харьков после того, как застрелили прежнего генерал-губернатора, князя Крапоткина. Все ждали от новой метлы суровостей, но Лорис, наоборот, принялся раздавать леденцы и пряники. И это сработало. Край успокоился. Мы-то с тобой понимаем, что подобные затишья ненадолго, но император увидел в «харьковском эксперименте» надежду. Тут еще совпало, что Лорис как раз оказался в Петербурге по делам. Расстарался, представил государю доклад, как можно восстановить спокойствие, не прибегая к жестоким мерам. Ты знаешь государя, он очаровывается красивыми сказками, как барышня. Неприятной правды, которую излагаю я, слышать не хочет. Уверовал в нового мессию…

Обер-прокурор горько покачал головой. Его чувства Воронину были хорошо понятны. Дмитрий Андреевич рассчитывал, что теперь, после ужасного злодеяния, наступит пора решительных действий – его пора. А вместо этого он отодвинут на вторые роли.

– У харьковского генерал-губернатора репутация либерала. Народовольцы даже не стали включать его в свой список «палачей», приговоренных к смерти. Значит, все-таки победили милютинские, а мы потерпели поражение, – озабоченно сказал Вика.

Ему сейчас было не до нежных чувств начальника – кажется, в государстве произошла катастрофа.

– Я в этом не уверен. Лорис не либерал. Он что-то иное. Особенное… – Толстой покривился. – Сразу после назначения он отвел меня в сторону и был чрезвычайно любезен. Назвал столпом и опорой монархии. Горячо поддержал мою деятельность на обоих министерских постах. Одним словом, всячески старался обаять.

– Но ведь это хорошо?

– Я не люблю, когда за мной ухаживают, как за девицей. И не верю обаятелям. Необходимо как можно скорей разобраться в этом кавказском варяге. Он армянин, представляешь? Есть у тебя знакомые армяне?

– Хозяин лавки, где я покупаю вишневый ликер для жены, – не сразу вспомнил Виктор Аполлонович. – Если, конечно, лавочника можно считать знакомым.

– Вот и я о том же. Во главе правительства – армяшка. Каково? – Обер-прокурор сердито фыркнул. – В общем, так. Отныне твоя главная работа – Лорис. Раскуси, что это за птица. Куда полетит, какие яйца снесет.

– Да как я это сделаю?

– Он попросил у меня помощи. Я, говорит, в столице новый человек, провинциал, боюсь наломать дров. Прошу-де вас, дражайший Дмитрий Андреевич, быть моим советчиком и наставником.

– Даже так? Ты, конечно, согласился?

Толстой улыбнулся – первый раз с начала разговора.

– Я сказал, что поступлю лучше: одолжу ему на время свою правую руку. Тебя. И расписал твои достоинства золотой краской. Лорис горячо благодарил. Он про тебя наслышан. Поезжай к нему нынче же. Ждет.

* * *

И чиновник особых поручений (теперь уже непонятно, при ком) отправился на Большую Морскую, где председателю всемогущей комиссии был выделен для резиденции превосходный особняк итальянского стиля.

У входа кипела работа. С фур в дом затаскивали пальмы в кадках, какие-то тюки, помпезную мебель. Распоряжался работой горбоносый фельдфебель, сверяясь по списку.

– Буфэт арэховое дэрэво? – спрашивал он с гортанным акцентом. – По лэстнице вторая зала налэво. Стул вэнский двэнадцать штук? Из Зимний дворэц или из Анычков? Анычков? Тогда пэрвый этаж направо.

Должно быть, меблировкой ведало министерство двора. Обзавестись собственной обстановкой у только что назначенного председателя времени не было.

– Дэйствитэльный совэтник Воронин? От граф Толстой? – так же деловито переспросил служивый, провел крепким пальцем по бумажке и нашел там, вероятно где-то между гарнитурами и казенными фикусами, подтверждение. – Пожалуйтэ, ваше благородие, на второй этаж, к господыну адъютанту.

По ступенькам Вика поднимался с тяжелым чувством. Всё это ему категорически не нравилось: и небывалая комиссия, и суматоха, очень напоминающая общую российскую ситуацию, и кавказский фельдфебель, назвавший его «благородием», а не «превосходительством». Но неприятней всего, конечно, было шпионское задание и неопределенность нового положения. Что за Труффальдино, слуга двух господ?

Настроение совсем испортилось, когда Виктор Аполлонович вошел в абсолютно пустую приемную. За отсутствием стола и стульев полковник с аксельбантами – несомненно тот самый адъютант – сидел с бумагами на широком подоконнике. Офицер поднял голову и оказался Скуратовым, одиознейшим из милютинских клевретов. У него даже прозвище было «Милюта Скуратов». Этот что здесь делает?

– Вы-то зачем здесь? – спросил полковник, глядя на Воронина с точно такой же неприязнью.

– Какое вам дело?

– Прямое. Я временно откомандирован к его высокопревосходительству старшим адъютантом.

– Ну так доложите, – буркнул Вика, еле сдерживаясь. Он уже решил, что первая его встреча с армянским временщиком будет и последней. В конце концов не крепостной, исполнять любые прихоти барина!

Скуратов обжег врага взглядом, но тоже сдержался. Вошел в кабинет, тут же вернулся. Холодно бросил:

– Извольте.

Навстречу хмурому Воронину, широко улыбаясь, шел генерал с таким же преогромным, как у давешнего фельдфебеля, носом и густейшими, черными, будто сапожные щетки, бакенбардами.

– Жду, жду вас с нетерпением! – воскликнул он и крепко сжал кисть сразу двумя руками. – Милости прошу садиться… Куда бы нам?

Огляделся. Садиться было некуда. Кроме письменного стола, единственного стула и нескольких книжных стопок в кабинете ничего не было.

– Да вот хоть сюда.

Генерал легко, одной левой рукой поднял стул, перенес на середину комнаты, сделал приглашающий жест, а сам сел на книги.

– Что вы, ваше высокопревосходительство! – переполошился Вика. – Как можно?

– Я человек кавказский, у нас главный почет гостю, – пресек Лорис возражения. Ничего восточного в его выговоре не было, разве что легчайший клекот. – Неудобства временные. Обустройством распоряжается мой многолетний вестовой Джафаров, а он свое дело знает. Я не вмешиваюсь, да он и не позволил бы. У меня правило: не мешай работать мастеру.

Виктор Аполлонович открыл рот сказать: я пришел лично принести свои извинения за то, что не смогу быть вашим сотрудником, но пауза была слишком короткой.

Генерал энергично продолжил:

– Я слышал о вас и раньше, а после разговора с графом Дмитрием Андреевичем навел дополнительные справки. Это было нетрудно. Вы удивительная фигура, Виктор Аполлонович. За пределами правительственного аппарата о вас никто не знает, зато внутри нет человека, который не имел бы о вас мнения. И делятся мнения поровну: или очень лестные, или наоборот.

– Легко угадать, какое мнение высказал новый адъютант вашего высокопревосходительства, – усмехнулся Воронин.

Лорис весело расхохотался, обнажив отменные белые зубы.

– Зовите меня Микаэл – можно Михаил – Тариэлович. Выговорить это почти так же трудно, как «ваше высокопревосходительство», но мне будет приятней.

И немедленно, в секунду посерьезнел. Будто по лицу провела невидимая длань, распрямив черты и прорисовав на высоком лбу резкие морщины.

– После вашего патрона я побеседовал с военным министром. Милютин, в точности как граф Толстой и даже в тех же выражениях, предложил мне во временное пользование свою правую руку. Я с благодарностью согласился. Для большой работы две руки лучше, чем одна. Правда, учитывая разницу между вами и Скуратовым в политических взглядах, я полагаю, что правой рукой будете вы, а он – левой.

Снова заразительный смех, а секунду спустя опять полная серьезность. За переменой настроений Микаэла-Михаила Тариэловича можно было наблюдать, как за игрой пламени.

– Руки должны ладить между собой, а мы с полковником не поладим, – сухо сказал Воронин, не позволяя себе проникнуться симпатией к этому обходительному, ловкому человеку.

– Отчего же?

– У нас нет ничего общего.

– А это мы сейчас проверим. Вениамин Сергеевич! – громко крикнул генерал, повернувшись к двери.

Заявить себе отвод Вика так и не успел – всё происходило слишком быстро.

Вошел Скуратов, нарочито не глядя на врага.

– Садитесь на другую стопку. Сейчас я буду задавать вам обоим вопросы, а вы отвечайте. Желаете ли вы блага России?

– Разумеется, – удивился Вика.

Полковник сказал:

– Так точно.

– Вопрос второй. Считаете ли вы, что слабость государства для России губительна?

– Я-то определенно, – пожал плечами чиновник.

– А я тем более. Только надобно разобраться, что такое слабость и сила применительно к государству.

– Непременно разберемся, всему свое время. Но сначала прошу ответить на третий вопрос. Почему вы состоите на государственной службе?

– Это моя жизнь, – был ответ Воронина.

– Моя тем более, – насупил брови Скуратов. – Я офицер, я давал присягу.

– Отлично. Вопрос четвертый. Хотите ли вы, чтобы в правительстве работали люди, которые относятся к своей службе с такою же честностью?

Оба ответили одновременно:

– Конечно.

– Ну и тогда последний вопрос. Что для вас важнее в специалисте – его верования или его профессиональные качества? Вот вы, Виктор Аполлонович, приверженец великого патриота графа Толстого, к кому бы вы легли на операцию – к русскому и православному, но паршивому хирургу или к иудею, но виртуозу скальпеля? А вы, Вениамин Сергеевич, предпочли бы лечь под нож к криворукому лекарю, подписчику газеты «Заря», или к светилу, читающему «Московские ведомости»? Даже обострю вопрос. Вообразите, что речь идет не о вас, а о жизни вашего единственного сына – о Константине Викторовиче или Антоне Вениаминовиче?

Ишь ты, даже имена сыновей выяснил, подивился Воронин, а на риторический вопрос отвечать не стал. Промолчал и полковник.

– Именно этим принципом в своей деятельности намерен руководствоваться я. Всякий честный работник, желающий блага государству, мне дорогой союзник, которого я приму с распростертыми объятьями. Мои враги – те, кто желает государство ослабить и разрушить. Ибо Россия без государства – как плоть без позвоночника. Моя стратегия – отсечение и изоляция тех немногочисленных элементов, которые поставили своей сознательной задачей переломить этот хребет. Я буду опираться на все здоровые общественные силы. Компромисс между так называемыми либералами и так называемыми державниками – вот единственный путь, который спасет Россию. Государственнический либерализм или либеральное государственничество – таковы должны быть две соперничающие российские партии. Соперничающие – но не враждующие. Думаю, им будет нетрудно между собой договориться по самым важным вопросам. Возражения против такой программы есть? Прошу откровенно, без стеснений. Это мое всегдашнее правило в работе: не согласны – возражайте.

Он прав, сказал себе Воронин. Мы с тем же Эженом Воронцовым расходимся по тысяче разных поводов, но оба желаем стране блага, оба приходим в ужас от террора. Эжен и такие, как он, винят нас в полицейском произволе и тычут в нос виселицами. Но разве мне нравятся виселицы? Да если б можно было обойтись без них, я первый запел бы осанну! Я, со своей стороны, виню либералов в пособничестве терроризму, но ведь на самом деле они вовсе не за бомбы, они против репрессий. И если почуют изменение политического климата, с облегчением отвернутся от разрушителей.

– Я согласен с такой программой, – сказал Скуратов.

– Я тоже. Если она осуществима, – молвил Воронин.

– Осуществима ли она, будет ясно по тому, сумеете ли вы двое работать друг с другом. Можете вы оставить в прошлом взаимные претензии и обиды, если таковые были?

Полковник протянул руку:

– Я готов попробовать.

Арамис пожал ее.

– Я тоже.

Вика был очень взволнован. Теперь он понимал, почему государь вознес провинциального администратора на вершину правительственной пирамиды. Граф Лорис-Меликов необходим империи. Это острейший ум во всей России.

Когда полковник вышел, Михаил Тариэлович стал говорить с Ворониным уже как со своим сотрудником, без красивостей и деклараций. Объяснил, какой именно работы от него ожидает.

Сейчас первейшая задача – подобрать хорошую команду, которая сумеет поднять паруса и пустить корабль в плавание. Виктор Аполлонович должен составить список толковых людей не из своего, а из противоположного, либерального лагеря. Точно такое же задание дано Скуратову: выбрать самых дельных работников из числа идейных оппонентов.

«Хочет, чтобы мы руководствовались не симпатиями, а объективными параметрами. Очень умнó», – подумал Воронин.

– К завтрашнему дню сделаю.

– Почему не прямо сейчас?

Вика объяснил, что должен быть на встрече духовных предводителей патриотического лагеря. Во-первых, обещал обер-прокурору, а во-вторых, это важно.

– Архиважно! – воскликнул Лорис. – Как вы полагаете, могу я поехать с вами?

От неожиданности Вика сморгнул. Глава правительства в день своего назначения поедет беседовать с литераторами? Вот это действительно sans précédent.

Светлейшие умы России

В министерской карете, по пути на Николаевскую, где жил знаменитый издатель и публицист Мещерский, граф Лорис-Меликов расспрашивал чиновника об участниках встречи. По своей службе далекий от литературных кругов, Михаил Тариэлович не знал некоторых вроде бы общеизвестных фактов, нисколько не прятал своего невежества и слушал очень внимательно.

– Хозяин дома, князь Владимир Петрович, из числа «проблемных союзников» – как выражается мой прокуратор, – рассказывал Вика. – Страстен, неуправляем. Его газета «Гражданин» позволяла себе такие выпады против правительства, что цензуре пришлось ее закрыть. Либералы накляузничали государю. Мещерский из тех монархистов, кто даже царя считает республиканцем.

– Святее папы римского? – понимающе кивнул граф.

– Ну, святым Владимира Петровича не назовешь. С ним еще вот какая проблема. Поговаривают, что он увлекается молодыми военными. Даже эпиграмму сочинили. Называется «Содома князь и гражданин Гоморры».

– Не отвлекайтесь на чепуху, – поморщился Лорис. – Какая мне разница, кем он там увлекается. Скажите лучше, умен ли он? Деятелен ли?

– О да. И то, и другое в высшей степени. В идейном смысле он верный последователь своего деда, историка Карамзина. Точнее говоря, знаменитой карамзинской записки о русской истории.

– Какой записки? Я учился в кавалерийской школе, мы только «Историю государства российского» проходили, и то бегло.

– Перед Отечественной войной Карамзин представил государю обширную меморию, в которой отрекся от первоначальных вольнодумных взглядов как совершенно неприменимых в России. Занятия русской историей убедили Николая Михайловича, что единственный стержень нашей государственности – самодержавие. Разрушь его, и страна развалится.

– У дураков и неумех что угодно развалится, – заметил на это генерал, и осталось непонятно, согласен он с великим историком или нет. – А что Достоевский и Лесков? Имена, разумеется, мне известны, но я беллетристики не читаю. Полезные для дела люди?

Виктор Аполлонович-то беллетристику читал и даже неплохо знал, потому затруднился с ответом.

– …Писатели они и есть писатели. С этой публикой сложность в том, что они не признают над собою никого кроме Бога – да и то лишь в том случае, если в Него верят. Воображают себя провидцами. Их сила в воздействии на общество. От популярного сочинителя может быть и много пользы, и много вреда. Эти двое – наши, поэтому весьма и весьма полезны. Но иметь с ними дело непросто. Граф Дмитрий Андреевич предпочитает держаться от них подальше, его бесит безответственное прекраснодушие.

– А вот это напрасно. Личности, воздействующие на общество, заслуживают самого тщательного к себе отношения.

Михаил Тариэлович задумчиво побарабанил по бархатной стенке, и та вдруг отозвалась металлическим лязгом. Генерал изумленно отдернул руку.

– Что это?

– После покушения на Дрентельна кареты высших чинов обшивают стальными пуленепробиваемыми листами.

– Господи, зачем? Окна-то все равно стеклянные. Пусть сначала изобретут непробиваемые стекла, а то выходит чепуха и лишний перевод казенных денег. Ладно, вернемся к делу. Писатели, я полагаю, самолюбивы, и обижаются, если кто не читал их сочинений. Изложите мне коротенько, в двух словах, суть какого-нибудь романа господина Достоевского. Он Лев Николаевич?

– Нет, Федор Михайлович.

Воронин недолго колебался, какое произведение выбрать.

– Роман называется «Бесы». Вызвал бурную полемику в обществе. Помните дело нигилиста Нечаева? Как он создал в Москве подпольный кружок и устроил убийство одного из членов, чтобы повязать остальных круговой порукой?

– Разумеется, помню. Это ведь не художественная словесность, а полицейский факт.

– Достоевский изобразил революционеров бесами, развращающими души.

– Как в романе зовут главного беса?

– Петруша Верховенский.

Граф кивнул, запоминая.

– И еще какой-нибудь роман, просто название.

– «Преступление и наказание».

– Угу. Теперь из господина Лескова что-нибудь.

– Примерно такую же бурю вызвал роман Николая Семеновича Лескова «На ножах». – Вика специально назвал имя и отчество литератора. – Там много всего накручено, но суть, в общем, примерно та же: интриган-нигилист по фамилии Горданов затевает убийство с целью обогащения. Другое известное сочинение Лескова – повесть «Очарованный странник». Но это не про общество, а про любовь.

– Так-с, с писателями ясно. Что за человек Победоносцев? Я знаю, что он ученый правовед, сенатор и член Государственного Совета. Но каков он?

Воронин пожал плечами.

– Этого я мало знаю. Он затворник. Имеет репутацию сухаря, педанта. При этом еще и богомолец. Сплетничают, что они с супругой живут аки голубь с голубицей. Помолятся вместе перед сном – и в разные постели. Детей во всяком случае у них нет. В Государственный Совет введен по просьбе цесаревича. Константин Петрович Победоносцев с ним очень близок.

– Вот как? Это важно. И остается четвертый участник, журналист Питовранов. Этого я почитываю. Остро пишет, с перцем.

– Мишель мой давний друг, я его люблю, – коротко сказал Воронин. – Человек, прошедший тот же путь, что и я: от тьмы к свету. Просто у него это заняло больше времени.

* * *

Первые секунды встречи светлейших умов России с острейшим были похожи на финал пьесы «Ревизор».

У Мещерского, который при своей любви к стародавним ценностям обожал новинки технического прогресса, о прибытии гостя извещал не лакей, а электрический звонок. Верней сказать, лакей в русской малиновой рубахе, встречая, кланялся и нажимал на кнопку, после чего в недрах огромной квартиры раздавалась трель.

Идя через анфиладу комнат, обставленных в модном византийском стиле, Вика еще издали услышал громкую беседу.

– Это еще полбеды, что он армянин, Багратион тоже был кавказец, но душу имел русскую, – говорил высокий, захлебывающийся голос.

– В том-то и дело, Федор Михайлович, что душа у него премутная! Мне за верное сказывали! – ответил другой, грассирующий.

– Мое назначение обсуждают, – подмигнув, шепнул Лорис. Непохоже было, что он задет.

Естественно, что внезапное появление предмета дискуссии произвело эффект громового удара.

Хозяин, худощавый сорокалетний мужчина с редеющими над высоким лбом волосами и припухлыми губами, вытаращил глаза и непатриотично воскликнул «Parbleu!». Мишель Питовранов, наливавший себе настойку из графина, плеснул клюквенной жидкостью на скатерть и выразился столь же экспрессивно, но по-русски. Сенатор Победоносцев по прозвищу Вобла наоборот поджал почти безгубый рот и замигал маленькими глазками под роговыми очками.

Писатели – они сидели рядом, оба бородатые, сильно пожилые, неряшливо одетые – повели себя по-разному. Достоевский, оказавшийся старше и некрасивее своих портретов, кажется, единственный не понял, кто это пожаловал, и просто улыбнулся славной, детской улыбкой. Но второй, одутловатый, похожий на средней руки купца (методом исключения Воронин определил, что это Лесков), довольно громко произнес: «Лорис!» – и лицо автора «Бесов» исказилось от ужаса.

– Господи, вы слышали… – пролепетал Достоевский. – Как это нехорошо!

– Про армянина-то и про мутную душу? – рассмеялся граф. – Не извольте расстраиваться. К моей непонятной персоне сейчас недоверчиво принюхивается вся Россия. У меня с утра прямо икота. Владимир Петрович, не позволите ли смочить горло?

Князь вскочил, кинулся к столу, с полдороги вернулся пожать большому человеку руку, опять двинулся к графинам, вспомнил, что не поздоровался с действительным статским советником Ворониным, тоже персоной значительной, сызнова сменил галс – одним словом, заметался.

Виктор Аполлонович испугался, что его единомышленники – действительно самые светлые головы России – произвели на Лорис-Меликова впечатление каких-то коверных клоунов.

Положение спас Мишель. Когда представления закончились, он со своей всегдашней бесцеремонностью сказал:

– Коли Воронин вас сюда позвал, а вы сочли нужным согласиться, смысл может быть только один. Ваше сиятельство желает заручиться поддержкой патриотического лагеря. Либо, по меньшей мере, убедить нас в своей невраждебности, чтоб мы вас не когтили и не клевали. Вы человек занятой, не тратьте время на светские разговоры. Убеждайте нас. Послушаем.

С точки зрения Виктора Аполлоновича это было чересчур дерзко, ведь Питовранов обращался к высшему должностному лицу империи. Граф, однако, не выглядел фраппированным.

– Вы не совсем верно поняли цель моего прихода, господин Оборотень. Да-да, я прилежный читатель ваших фельетонов. Позавчерашний, «Переполох в либеральном курятнике», изрядно меня повеселил. – Граф смотрел на журналиста с доброжелательной улыбкой. – Но я пришел сюда не чтобы убеждать. Пока не в чем. Мое намерение – сначала послушать людей, желающих России блага, и лишь потом составить программу необходимых действий. Посему это я вас прошу, господа, убедить меня, что ваша правда – наилучшая для страны. Вы – первые, к кому я пришел. Потому что вы – властители дум и сердец. Есть два вечных российских вопроса, к сожалению, сформулированные врагами монархии. Вопрос Герцена: «Кто виноват?» И вопрос Чернышевского: «Что делать?» Первый вопрос меня не занимает. Когда в доме пожар, надобно его тушить, а не выяснять, кто поджигатель. А у нас, в нашем общем российском доме именно что пожар. Как, по-вашему, можно и должно его гасить? Что делать правительству? Что мне делать? Говорите. Я буду слушать с вниманием и волнением. Кому угодно начать?

Каков психолог, восхитился про себя Вика. Неловкость сразу же исчезла, шелуха осыпалась, беседа сделалась содержательной.

* * *

Первым, разумеется, взял слово нетерпеливый Мещерский.

– Что делать, спрашиваете вы? – затараторил он, выговаривая «эр» на французский манер. – Давайте я лучше расскажу, чего не делать. Ни в коем случае. Забегать вперед локомотива истории! Вот в чем главная ошибка наших реформаторов. Освободили крепостных – превосходно. Это грандиознейшее свершение со времен великого Петра. Рубеж, который должно осваивать на протяжении двух или трех поколений! Перелом в общественном устройстве, в умах, в социальных отношениях – но это перелом. Кости должны заново срастись, обрасти крепкими мышцами. Тогда и только тогда наступит время двигаться дальше. Что делать правительству? Вернуться в 1861 год. Мы дали простому народу свободу, которой он никогда не знал, с которой он пока не умеет обращаться! Тем тверже должна быть отеческая, государственная власть. Всякая двусмысленность, неуверенность, слабость правительства смертельно опасны. Рано нам устраивать независимый суд, земскую вольницу, газетное праздноболтание. Россия пока что учится – даже не в гимназии, а в церковно-приходской школе! Закону Божьему, дисциплине, мыть руки перед едой, не плевать на пол! Что ж это за класс, в котором ученики грубят учителю, дерутся, вопят и сами решают, чему им учиться, а чему нет?

При всей запальчивости он говорил дельно. Вика соглашался почти с каждым доводом – и поминутно поглядывал на Лориса. Тот ни разу не перебил, хотя князь вещал без остановки не менее четверти часа.

– Благодарю вас, Владимир Петрович, – сказал граф, когда Мещерский закончил. – Вы меня поколебали в некоторых моих преконцепциях, а это редко бывает. Есть о чем поразмыслить. Я решительно не понимаю, как можно было закрыть вашу газету. Посмотрим, нельзя ли это исправить.

Хозяин дома просиял, а граф почтительно повернулся к Достоевскому. Тот нервно ерзал в кресле – тоже желал высказаться.

– Федор Михайлович, не кажется ли вам, что, изобразив революционеров бесами, вы чрезмерно упростили это сложное общественное движение? Там не только прислужники зла, там есть множество искренних и, поверьте мне, по-человечески очень недурных людей.

– Как… как хорошо, что вы это сказали! – ужасно взволновался литератор. – Именно что недурных и даже прекрасных! Таких, из которых получаются мученики и святые. Но в этом и кошмар, в этом и Дьявол! Он берет юных, чистых, самоотверженных, отравляет им души, заставляет черное принять за белое! И они верят! И они гибнут! И губят других! Вот в чем невыносимая русская трагедия! В том, что революционеры отвергают правду – русскую правду. Это заблуждение и ложь, что правда одна для всех. Правда для Англии не есть правда для Франции. Правда для Европы не есть правда для России! Потому что все люди разные, и все страны разные. Наши западники, даже лучшие средь них (а там, кто спорит, есть очень, очень неплохие люди), мечтают насадить у нас чужую правду. Превратить Россию во второсортную Европу, а русских в каких-нибудь венгров или чехов, ибо до высокоцивилизованных англичан с французами нам, конечно, не подняться. Господа Чаадаевы и Герцены об этом даже и не мечтали. Но они не понимают, что в погоне за чужим губят свое! Что они покушаются на самое главное наше достояние – на русскость, на русскую душу, на то самое, чем мы ценны как нация!