Читать книгу "Дорога в Китеж (адаптирована под iPad)"

Граф пристально смотрел на Воронина своими южными бархатными глазами и ничего не говорил.

Вика забеспокоился.

– Так что вы думаете?

– Я думаю, что мне с вами, Виктор Аполлонович, очень повезло, – тихо, торжественно сказал Лорис.

Воронин с поклоном ответил:

– Нет, Михаил Тариэлович. Это России с вами очень повезло.

Мечта всей жизни

Чего Адриан совершенно не умел – это жить рутиной. Когда один день похож на другой, и все маленькие, кругленькие, слипшиеся, словно конфеты-тянучки в банке, и так же лениво тянутся, но странность в том, что сутки очень длинные, а недели и месяцы короткие и пролетают пулей. Не успеешь оглянуться – года нет. А зазеваешься, просвистит вся жизнь. Ларцев знал, что большинство людей именно так и живут, не видя в том ничего страшного, но не умел этого понять.

Рутина началась не когда интересная северокавказская трасса была достроена, а когда установился идеальный порядок в ее эксплуатации. Почти два года ушло на то, чтобы наладить максимальную эффективность. Во-первых, переучить на американский манер паровозные бригады. У русских машинист привязан к своему локомотиву – как ямщик к лошаденке. С одной стороны это имеет свои плюсы: подвижной состав содержится в хорошем состоянии, потому что человек отвечает за свой паровоз и частенько начинает его даже любить, дает ему имя. По российским дистанциям бегают-пыхтят Савраски, Буяны, Горбунки, и это, конечно, очень трогательно. Но проблема в том, что людям нужен сон, отдых. Спит машинист – спит и машина. Из-за этого средний локомотив работает только десять часов в сутки. И Ларцев разлучил человека с железной лошадкой, учредил сменные бригады. Теперь паровозы останавливались только на заправку, смазку и чистку. Подвижной состав заработал вдвое интенсивней. А за его исправность стали отвечать ремонтники.

Вторым, более трудоемким новшеством, было введение семафорной системы. Трасса ведь, как почти повсюду, одноколейная, то есть поезда должны постоянно останавливаться, пропуская встречный состав, да еще возможны ошибки в регуляции движения, чреватые лобовым столкновением при плохой видимости. Управляемые электричеством семафоры позволили сократить время каждой стоянки на запасном пути до трех-четырех минут. В результате грузопоток и пассажироперевозка ускорились в полтора раза.

В целом эти реформы увеличили прибыльность дороги на шестьдесят пять процентов. А потом делать стало нечего, и Ларцев заскучал. Как в свое время в Америке.

Лекарство было только одно, известное: оставить налаженное дело и приняться за новое.

Несколько месяцев он наводил справки и рассылал по телеграфу свое резюме. И вот в конце марта от одного бывшего партнера поступило хорошее предложение – поработать на строительстве второй трансамериканской линии, которая соединит три железнодорожные системы: канзасскую, нью-мексиканскую и южно-тихоокеанскую.

В тот же день Ларцев послал в министерство путей сообщения и в правление компании депешу с уведомлением об отставке, быстро собрался и отбыл с семьей в Петербург, чтобы оттуда уплыть в Англию, а потом в Североамериканские Штаты.

Жена не спорила. Антонина делила все решения на две части: ту, где главной была она, и ту, где главным был муж. «Бабе рожать, мужику пахать», говорила она. Всё связанное с работой относилось к категории «пахать».

– И то, едем, – сказала жена. – Может, индейские ведуны Марусе помогут. Ты говорил, они бывают лучше докторов.

Во всем, что касалось дочки, решения принимала Антонина. Ее слово и стало окончательным.

Об Америке госпожа Ларцева имела смутное представление – лишь из рассказов мужа, а он был не особенный рассказчик, разве что по случаю или для примера. Видно, когда-то у них зашел разговор об индейских знахарях, и Антонина запомнила.

С женитьбой всё вышло само собой. Потому что на прокладке трассы были все время вместе, ночевали в одном вагоне, иногда и в одной палатке. Обычное человеческое дело. Ларцев женился, когда Антонина забеременела.

За минувшие годы она много чему научилась, но дамой так и не стала. Речь и манеры остались простыми, полукрестьянскими. Из-за этого иногда случались казусы, впрочем Ларцева нисколько не смущавшие. Даже веселившие. К примеру, на минувшее Рождество был раут у ростовского губернатора, и графиня Орлова-Денисова спрашивает: «Милая Антонина Герасимовна, как вам удается поддерживать такую завидную свежесть лица?». Антонина ей громко: «Мужниной малафьей щеки мажу. И вам посоветую. Лучше всякого кольдкрема». «Чем-чем?» – заинтересовалась ее сиятельство. Антонина, все так же не понижая голоса, объяснила.

С женой-то Адриану повезло. Не повезло с дочкой. К пяти годам Маруся так и не заговорила. Всё понимает, слух в порядке, а молчит. И взгляд такой, будто смотрит не вовне, а внутрь. Каким только докторам ее не показывали, куда только не возили, даже в Вену. Светило детской психиатрии профессор Рунге сказал: по-научному это называется «психогенный блок», обычная медицина тут не поможет. Попробуйте, сказал, лечение гипнозом. Попробовали. Тоже не помогло. Еще Тоня возила девочку в горы, к черкесским колдунам, к бабкам по станицам. Теперь, стало быть, загорелась индейскими шаманами.

* * *

Вика встречал друга на Николаевском вокзале. Из-за взвинченности нервов после вчерашнего события думал о другом и перепутал платформы. Отыскал Ларцева, когда тот уже вышел из вагона.

Воронин замахал:

– Адриан, я здесь!

Ларцев повернулся, приложил ладонь к глазам – сияло яркое весеннее солнце. Он совершенно не изменился и нисколько не постарел. Жена – колоритная, с интересным, чуть скуластым лицом. Поглядела прямым неженским взглядом, не улыбнулась. Вика мысленно окрестил ее Несмеяной. Дочка – сущий ангел: ясное личико, кудрявые завитки, на лобике, как у отца, аккуратная, будто нарисованная родинка.

Виктор Аполлонович приподнял цилиндр, хотел поцеловать мадам Ларцевой руку, но Несмеяна кисть выдернула, да еще легонько шлепнула действительного статского советника по макушке.

– Я чай не поп.

Несколько опешив, Воронин попробовал погладить малютку по головке. Девочка по-змеиному зашипела и отшатнулась, глядя снизу вверх неподвижным, недетским взглядом.

– Вот такая у меня семейка, – сказал Ларцев и засмеялся.

Вот это в нем было новое. Прежде он и улыбаться-то не особенно умел.

– Каков поп, таков и приход, – кстати вспомнил народную поговорку чиновник особых поручений и покосился на суровую Несмеяну: оценит ли. Кажется, даже не услышала – выясняла у дочки, не надо ли ей в уборную.

– Билеты купил? – спросил Ларцев. – Сколько я тебе должен?

– Заказал. Ты можешь их выкупить сам, когда пожелаешь. Но сначала я хочу, чтоб ты побывал у одного человека. Он ждет тебя в три пополудни. За тобой в гостиницу приедет карета.

– У какого человека?

– У председателя Верховной распорядительной комиссии графа Лорис-Меликова. Вы ведь знакомы по Кавказу?

– Да, – кивнул Адриан. – Только он был еще не председатель и не граф, а начальник Терской области, хороший. Глава правительства, кажется, из него получился тоже неплохой. Но это тебе видней.

– Превосходный, – подтвердил Воронин.

– Зачем я ему нужен?

– Кто кому больше нужен, это мы посмотрим, – загадочно ответил Виктор Аполлонович.

Он ждал расспросов, но Адриан пристально посмотрел на него и сказал:

– У тебя что-то произошло. Важное.

Пораженный, Воронин подумал: я не преувеличил, когда сказал Лорису, что это уникум.

Вчерашний разговор, собственно, был вовсе не об Адриане. Накануне Лорис наконец – его выражение – дожевал и выплюнул Толстого. Убедил государя, что в нынешних условиях наилучшим сигналом обществу будет отставка самого одиозного члена правительства, ненавидимого всей интеллигенцией. Оба поста, занимаемые Толстым, по делам просвещения и по делам церкви, такого уж большого значения для государственной политики не имеют, но непосредственно затрагивают интересы образованного сословия, а его поддержка для монархии сейчас важнее всего.

Последняя преграда, мешавшая Михаилу Тариэловичу расправить крылья, была устранена. Теперь он становился настоящим, единоличным управляющим империей. Распорядительная комиссия с ее широкими, но не вполне определенными полномочиями себя изжила. Лорис намеревался превратить в главный орган власти самую разветвленную административную структуру – министерство внутренних дел и забрать этот портфель себе. Тогда можно будет держать в руках обе рукоятки государственного велосипеда (еще одна лорисовская метафора): и общественную, и полицейскую.

Понимая, что меняется вся схема власти, Воронин пытался угадать, какая должность достанется ему. За два с половиной месяца совместной работы Лорис успел оценить достоинства своего помощника и, кажется, даже полюбил его.

Беседа с глазу на глаз, состоявшаяся вчера на Большой Морской, обещалась быть судьбоносной.

Великий человек встретил действительного статского советника с всегдашней сердечностью, начал посвящать в свои планы.

– Должности Толстого будут разделены. Нельзя соединять в одних руках два поста, ведающие всей идейной сферой. Иначе опять возникнет второй центр власти, непосредственно влияющий на общество. Это неполезно, – говорил он, демонстрируя ближнему соратнику полное доверие. – Посему в министры просвещения я переведу из Дерптского университета мягчайшего Сабурова, а в обер-прокуроры Синода думаю провести твердейшего Победоносцева. По-моему, это будет правильная комбинация. Как по-вашему?

– Отменная. К тому же назначение Победоносцева упрочит ваши отношения с цесаревичем, – одобрил Виктор Аполлонович, гадая, куда поставят его. В Третье отделение контролировать пустоголового Черевина? А может быть, товарищем министра внутренних дел?

– Надобно найти в новой системе наилучшее место и для вас, – продолжил Лорис, словно подслушав. – Наилучшее для пользы дела.

– Разумеется, – кивнул Вика.

– Мне бы больше всего помогло, если б вы стали чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода. То есть, собственно, вернулись на должность, которую занимали при Толстом.

Воронин задумчиво подпер рукой подбородок, чтоб на лице не отразилось тяжкое разочарование.

«Только и всего?» – хотелось спросить, но вместо этого он задумчиво молвил:

– Чем же это вам поможет?

– Вы напрасно обижаетесь, – покачал головой Михаил Тариэлович. – Я же знаю, что вы не гонитесь за карьерой. Для вас главное – служить отечеству. Это среди чиновников большая редкость. Я объясню вам свою логику, и вы поймете. На первом этапе работы я собирал вокруг себя помощников вроде вас. Вместе мы заложили основы грандиозного проекта. Теперь, когда препятствия устранены, настает второй этап – строительства. Я должен распределить своих соратников по ключевым позициям, от которых зависит успех всего большого дела. Чтобы присматривать, корректировать и быть со мною на постоянной связи. Вы мои глаза и уши, мои нервы.

– Мне не нужны чины и звучные посты, – сделал гримасу Воронин. – Но помилуйте, что же это за ключевая позиция – религиозное ведомство?

– Дело не в ведомстве. Дело в Константине Петровиче Победоносцеве. Хороший стратег смотрит в будущее. Что такое Победоносцев? Человек, руководящий умом и душой наследника престола. Если Константин Петрович оценит ваши таланты так же, как их ценили Шувалов и Толстой, как их ценю я… А вас, Виктор Аполлонович, по-другому ценить и невозможно… Вы станете доверенным советником человека, который, в свою очередь, будет доверенным советником будущего императора… Вот и думайте.

Речь Лориса, и без того изобиловавшая многозначительными паузами, тут вовсе остановилась. То, что он имел в виду, говорить вслух было невообразимо. Но Вика понял.

Государю шестьдесят второй год. До такого возраста не доживал еще ни один из царей династии Романовых, долголетие у них не в роду. Не говоря уж о том, что на императора ведут охоту террористы. Ай да Лорис. Строит планы не только на это, но и на следующее царствование.

Михаил Тариэлович кивнул. Он понял по лицу собеседника, что развивать тему дальше не нужно.

– После вашего перехода на новую службу наши встречи в этом кабинете продолжатся. И даже участятся. Мне очень понадобится ваша помощь в подборе толковых работников на множество важных постов. Дельные люди – главный дефицит нашего аппарата, каждый на вес золота. Давайте прямо сейчас сядем и попробуем составить список. Называйте подряд всех, кто придет в голову. Кого я не знаю – будете аттестовать.

В ходе этого обсуждения и всплыла фамилия Ларцева.

– Лучший распорядитель для любого сложного дела. Настоящий уникум. К сожалению, собирается возвращаться в Америку. Большая потеря для России. – И Вика начал расписывать ларцевские достоинства, но граф его перебил, сказавши, что отлично знает этого человека по Кавказу и что терять его ни в коем случае нельзя.

– Какая к нему отмычка? Жалованье? Орденская лента? Чин?

– Нет, всё это ему безразлично.

Немного подумав, Воронин сказал:

– А впрочем, я, кажется, знаю, чем вы сможете открыть этот ларец.

* * *

Адриан запомнил Терского областного начальника как редкого для России человека, который не тратит времени на необязательные разговоры. На новом громадном посту Лорис-Меликов остался таким же.

Пожав Ларцеву руку, сразу, безо всяких «сколько лет – сколько зим» и прочей чепухи приступил к делу.

– Я знаю, что вы американский гражданин. Но вы шесть лет проработали у нас, многое видели, многое поняли. Хочу спросить вас как опытного манаджера – кажется, это так у американцев называется? Как, по-вашему, следует наладить жизнь предприятия под названием «Россия»?

С ответом Адриан не затруднился. Его представления о том, как нужно устроить Россию, выработались давно и были просты.

– Нужно проложить всюду железные дороги. Ветки должны отходить от главного ствола – Трансроссийской Магистрали, которая протянется от Балтики до Тихого океана. Движение товаров, рабочих рук, пассажиров многократно ускорится. Появятся новые центры. Расписание приучит народ к точности. Опоздал – поезд уехал. Через двадцать лет Россию будет не узнать. Заработает, как часы. Появится много денег. Где много денег – там нет голода и бедности. Зато есть собственность. Люди, у которых есть собственность, не хотят революции. Они хотят уважения и понятных правил, которые действуют в обе стороны, как вниз, так и вверх. Ну так и дайте им эти правила. – Он умолк, потому что всё главное уже сказал.

Глава правительства улыбнулся.

– Программа превосходная. К сожалению, я не смогу представить ее императору и членам Государственного Совета. Они скажут: «Позвольте, а как же самодержавие?». Однако программу можно осуществлять и без представления, явочным порядком. Именно в той последовательности, которую вы обозначили. Сначала материальный базис: коммуникации, торговля, промышленность. Потом соответствующее базису общественно-государственное устройство. Виктор Аполлонович рассказал мне о вашей давней идее западно-восточной магистрали. Это в точности совпадает с моими представлениями о государственной стратегии.

– Правда? – заинтересовался Ларцев.

– Да. Потому я и захотел с вами встретиться.

Лорис-Меликов встал, подошел к стене, отдернул шторку. Открылась карта империи.

– У меня тоже возник проект строительства гигантской железной дороги вот до этой точки, до Владивостока. Это колоссальная работа и астрономические расходы. После войны денег на это нет. Но рано или поздно они появятся. И я хочу знать уже сейчас, во сколько обойдется стройка. С этого, как вам известно, начинается любой проект.

– Разумеется, – кивнул Адриан.

– Нужно составить расчет. Максимально экономичный, реалистичный и точный. Я хочу поручить эту работу вам.

Он встал перед Ларцевым, и тот тоже поднялся. Не из почтения к большому начальнику, а от волнения.

– Адриан Дмитриевич, на что вам еще одна трансамериканская дорога, когда можно создать нечто небывалое? Дорога через всю Сибирь преобразит Россию так же, как Трансамерикэн преобразил Соединенные Штаты. Что может быть величественнее и интереснее этого? Господи, да это свершение переменит судьбы всего мира! Смотрите, – он снова показал на карту. – В Европе нам тесно, в Средней Азии мы толкаемся с Англией. Нашему имперскому орлу пора задействовать свою вторую голову – ту, что повернута на Восток. Одна голова хорошо, а две лучше – это прямо про Россию. Будущее там – в Китае, на Тихом океане. И ключ к этому будущему – великая магистраль.

– Как это будет выглядеть практически? – спросил Ларцев. – Знаю я российскую бюрократию. Комиссии, согласования, обсуждения займут годы.

– А комиссия уже есть. Ею мы и воспользуемся. Высочайше утвержденная «Особая высшая комиссии для исследования железнодорожного дела в России». Учредим при ней рабочий комитет по Трансроссийскому… нет, Транссибирскому проекту – так будет точнее, ибо по сю сторону Уральского хребта дороги уже проложены. Финансирование пойдет из моего чрезвычайного бюджета. А поскольку комитетом должен руководить человек солидный, приищем вам какую-нибудь звучную железнодорожную должность, которая не будет отнимать у вас времени. Что скажете? Хотите взяться за это дело?

– Очень хочу. Это… это мечта моей жизни! – воскликнул Адриан с небывалой для него горячностью. – И, конечно, ради такого проекта я отказался бы от американского контракта, но… – Он почесал бороду. – Существует одно препятствие. Серьезное.

– Какое?

– У меня есть враг. Точнее врагиня, потому что это женщина. Очень влиятельная. Несколько лет назад она пыталась меня уничтожить. Я попробовал ее обезвредить, но ничего не вышло, хоть были задействованы весьма серьезные силы. С тех пор я в Петербурге не появлялся, потому что здесь ее территория. Она несколько раз предпринимала попытки поквитаться со мной и на расстоянии, но я всегда настороже. Не в моих привычках только обороняться, но у этого врага слишком прочный панцирь.

– Вы говорите о Варваре Ивановне Шилейко? – сразу догадался Лорис-Меликов. – Другой такой женщины в России нет.

– Стало быть, вы ее знаете. В вашем положении и нельзя ее не знать. В свое время она сковырнула самого Шувалова, а теперь поднялась и того выше. Прямо до небес.

Ларцев прищурился на лампу:

– Разве что… Если на пути трассы оказывается гора, которую не обогнешь, а туннель из-за твердости породы пробить невозможно, такое препятствие взрывают.

– Взорвать госпожу Шилейко я вам не дам, – нахмурился граф. – Это гора крутая, но полезная. С нее далеко видно. Попробую вас с Варварой Ивановной помирить.

– Не выйдет. Вы не знаете всей истории наших отношений. Помирить со мной эту гремучую змею не под силу даже вам.

– А это мы посмотрим, – сказал Лорис-Меликов и что-то себе записал.

* * *

«Чем больше войско, которым командует военачальник, тем труднее его положение. Командиру тысячи в десять раз труднее, чем командиру сотни, а командиру сотни в десять раз труднее, чем командиру десятка», – говорится в трактате «Цзюнь-чань». Вся умопомрачительная карьера Михаила Тариэловича напоминала восхождение на скалу. Чем выше карабкаешься, тем величественней открывающиеся виды, но тем и круче склон. Каждый вершок дается всё с большим усилием.

«Мое положение, Александр Николаевич, хуже губернаторского, – пошутил недавно граф в беседе с государем. У них завелась традиция «чаепития без церемоний»: раз в неделю встречались с глазу на глаз для откровенного разговора, называя друг друга по имени-отчеству. Михаил Тариэлович эти разговоры очень ценил. – Намного хуже. Во времена моего харьковского губернаторства было много легче». – «И я даже знаю почему, – засмеялся царь. Он умел быть веселым и остроумным, когда рядом не было чужих глаз и не приходилось, по его выражению, «работать самодержцем». – Известно ли вам происхождение этого выражения? Оно взято из коневодства. У заводчиков “губернатором” называют жеребца, который должен раззадорить кобылу перед случкой, но покрывать ее приводят другого самца, настоящего производителя. Так же и вы. Размягчите кобылу-Россию своими ласками, а вся слава достанется мне, царю-батюшке».

Похохотали. Но если бы Михаила Тариэловича спросили, в чем самая досадная трудность его положения, ответ был бы иным. История разберется, кого увенчать славой, это дело пустое, посмертное. Государственные труды графа тоже не обременяли, скорее окрыляли. Но чего катастрофически не хватало, как кислорода, это приватности. Человек, забравшийся на такую высоту, всем виден, за каждым его движением следит множество глаз. Даже ночью, когда приспичит выйти в уборную, за дверью спальни козыряют двое молодцов из дворцовой полиции и провожают шаркающую шлепанцами фигуру бдительным взглядом. Главу правительства страны, ведущей войну с терроризмом, повсюду подстерегают опасности.

А между тем приватность иногда бывает абсолютно необходима. И не для того, чтоб предаваться тайным порокам, а для исполнения государственных обязанностей. Бывают встречи, о которых никто не должен знать, даже собственные адъютанты и секретари. Если случится утечка – беда, крах всему великому делу.

На такой случай у Михаила Тариэловича была разработана специальная метода.

На следующий день после разговора с железнодорожником Ларцевым граф вернулся домой с заседания, поднялся к себе в кабинет и велел в течение двух часов ни по какому поводу его не беспокоить, а сам тут же вышел через потайную дверь. В каморке под черной лестницей накинул поверх мундира длинный суконный плащ с пелериной, надел широкополую шляпу. И задним двором – к дворницкой калитке. Открыл ее ключом, нырнул в переулок, оттуда вышел на людную улицу и стал невидимкой.

Всероссийская известность штука странная. Твое имя знает каждая собака, а лицо видели очень немногие – по большей части люди, которые пешком по городу не ходят. На портретах Михаил Тариэлович выглядел совсем не так, как в жизни. Там он был слуга царю, отец солдатам, бакенбардищи вразлет, как орлиные крылья. Но чрезмерная растительность на лице недавно была сострижена, потому что глава правительства отец не только солдатам, но и мирным гражданам, перед которыми незачем изображать дикобраза.

По петербургской улице шел немолодой господин с несколько восточной физиономией, под мышкой портфель. Может, присяжный поверенный или доктор. Прохожие на него и не смотрели. Кому взбредет в голову, что граф Лорис-Меликов станет запросто разгуливать, не опасаясь народовольцев?

Народовольцы, конечно, были фактором существенным. Вся защита Михаила Тариэловича сейчас заключалась в карманном револьвере и тяжелом портфеле. Тяжелый он был из-за вшитой под подкладку стальной пластины. Можно заслониться от пули. От бомбы-то нет.

О возможности покушения граф, впрочем, не думал, она была мало вероятна. Вокруг, конечно, посматривал и к шагам сзади прислушивался, но мыслям это не мешало.

Встреча в Александровском саду, назначенная на половину седьмого, была из разряда таких, которые, во-первых, стоили риска, а во-вторых, требовали тотальной конфиденциальности.

Речь шла об инвестиции в ближайшее будущее. Потому что пригляд за Победоносцевым или планы строительства великой магистрали – это подготовка послезавтрашнего дня, который может и не наступить, если не озаботиться днем завтрашним.

Погода была отменная, клейкие листочки поблескивали на вечернем солнце, по малиновым аллеям перед Адмиралтейством прохаживалась соскучившаяся по теплу публика.

Завтрашний день поджидал Михаила Тариэловича на скамейке в укромном закутке сквера, куда редко забредали гуляющие – там был тупик.

Скромно одетая дама с вуалькой на лице кивнула в ответ на учтивый поклон.

– Мое почтение, Варвара Ивановна.

– Ваше сиятельство…

Скрывать от всех встречи с госпожой Шилейко надлежало по трем причинам, все очень серьезные.

Во-первых, узнает наследник – заработаешь себе непримиримого врага, и это будет удар по дню послезавтрашнему. Во-вторых, взревнует военный министр, уверенный, что у него монопольное влияние на фаворитку. Варвара Ивановна понимает, что от Михаила Тариэловича может получить много больше, но не хочет портить отношения и со своим давним союзником Милютиным. А в-третьих, очень уж деликатна была тема переговоров.

Шилейко стала рассказывать, как движется дело. Слушать ее было занятно. Михаил Тариэлович испытывал слабость к чертовски умным (с ударением на первом слове) женщинам.

– …Позавчера читала Кате вслух Карамзина. Как Земский Собор избрал на царство первого Романова. Она ужасно удивилась, что династия возникла в результате выборов. Бедняжку в детстве мало учили. Как вы велели, поговорила с ней про «народную монархию». Урок Катя усвоила. Вчера блеснула перед царем глубиной мысли. Сказала: «Сильнее всего тот монарх, который опирается на народную поддержку. Ты, Саша, окружен только своими министрами. Знаешь лишь то, что они тебе сообщают. А что если время от времени собирать представителей народа и слушать, что думают они, как это делали первые Романовы?»

– Что он?

– Удивился. «Не знал, говорит, что ты интересуешься историей, душенька». Пока это всё, но будет продолжение. Обещаю. – Варвара Ивановна мечтательно вздохнула. – Когда-нибудь в старости я напишу трактат «Становление парламентаризма в России через будуар». В общем, как видите, я на вас работаю. А вы на меня? Есть ли новости по главному вопросу?

Михаил Тариэлович оглянулся на кусты и понизил голос.

– Я поговорил с лейб-медиком. Со дня на день.

– Быстрей бы уж! – воскликнула Шилейко. – Как скоро после этого можно будет устроить свадьбу? Вы говорили с ним, что нечего выдерживать положенный траур?

– Я сказал, что его христианский и человеческий долг – защитить будущее своих детей. Морганатический брак все равно публичным не бывает, в газетах о нем не сообщат. Так что ж тянуть?

– А про дальнейшее?

Взгляд Варвары Ивановны был жаден.

– Дайте срок. Будет и дальнейшее. Полагаю, через год, а то и раньше, когда двор привыкнет видеть рядом с государем морганатическую супругу, можно будет ставить вопрос и о короновании. Приведем в пример Петра Великого, короновавшего другую Екатерину. Притом та была служанка, а эта – княжна Долгорукая. Есть и второй аргумент, который подействует еще сильней. Вы все время говорите, что, склоняя государя в сторону народного представительства, работаете на меня, а между тем, дорогая Варвара Ивановна, это и в интересах вашей подруги. То, на что трудно решиться самодержавному царю, сможет себе позволить царь конституционный. Требования общества к такому монарху менее строги. Да и возведение морганатической супруги в венценосный статус не является чем-то беспрецедентным. Наполеон Третий сделал императрицей Евгению Монтихо. Шведский Карл XIV воздел королевскую корону на голову дочери торговца. Два года назад только внезапная смерть помешала итальянскому Виктору-Эммануилу короновать прекрасную Розину Верчеллано. Когда в России произойдет то же самое, вы наконец сможете выйти из тени и занять близ новой государыни то положение, которого заслуживаете по уму и дарованиям. Я сделаю для этого всё возможное.

«Ишь жмурится. Сейчас замурлыкает», – подумал Михаил Тариэлович. И решил, что пора.

– Но у меня к вам просьба, выполнить которую – предупреждаю – вам будет неприятно.

– Какая? – моментально насторожилась чертовски умная женщина.

– Прошу у вас амнистии для одного человека, которого вы очень не любите. Притом полной. Вы должны пообещать, что не станете даже втайне предпринимать против него враждебных действий, а то я знаю вашу изобретательность.

– О ком вы говорите?

– Об известном вам Ларцеве. Он понадобится мне для большого дела.

В кошачьих глазах под вуалью сверкнули злые огоньки.

– Это человек бесчестный! Негодяй!

– Он мне нужен для дела, – повторил Михаил Тариэлович. – И не где-нибудь, а здесь, в Петербурге.

– Никогда! Пусть только сунется!

Граф решил, что следует поменять тон. С такими особами необходимо перемежать «жоу» и «ган». Чтоб не забывали, кто сверху.

– Давайте не будем ставить под угрозу наше сотрудничество, – тихо сказал Михаил Тариэлович. – Иначе я задумаюсь, полезно ли для меня способствовать возвышению персоны, которая в дальнейшем может создавать мне помехи.

Возникла пауза, довольно продолжительная. Ход мысли госпожи Шилейко легко угадывался. «Понимает, что без меня ей не обойтись, но безоговорочной капитуляции не будет – не тот характер», – думал граф.

– Ладно. Но одно условие. – Глаза под ажурной сеткой сузились. – Сначала вы устроите мне с ним встречу. И решение я приму в зависимости от того, как эта встреча пройдет.

Кажется, еще и улыбнулась? Вот теперь Михаил Тариэлович уже не знал, что у нее на уме.

Интересная женщина, очень интересная.