Читать книгу "Дорога в Китеж (адаптирована под iPad)"

Воронин скромно промолчал. Знать подоплеку случившегося начальнику было необязательно.

– Один из главных либеральных столпов рухнул, – продолжил Победоносцев. – Регентство Владимира Александровича – тоже превосходная новость. Если, не приведи Господь, с государем что-то случится, из его брата получится сильный самодержец…

«И на престол сядет еще один ваш воспитанник», – подумал Воронин.

– А встретиться с вами столь таинственным образом, дорогой Виктор Аполлонович, мне понадобилось вот зачем. Эта неудача повергнет либеральную камарилью в панику. Лорис немедленно начнет готовить какой-нибудь контрудар. Надобно погладить их по шерстке, чтобы они вновь уверились в своем превосходстве. Но это, так сказать, соображение теоретическое. Как сего добиться на практике – уже ваша компетенция. Нужно срочно что-то придумать. Кинуть либералам аппетитный кусок. Только знаете что… – Победоносцев слегка улыбнулся. – Две головы хорошо, а три лучше. Особенно если третья такая, как у Корнелии Львовны. Приведите вашу супругу. Полно ей изображать слабый пол.

Черное облако

Человек ставит на своей жизни крест, утрачивает к ней вкус и интерес, а она как ни в чем не бывало движется себе дальше. Иногда даже осуществляет твои мечты, только это не приносит никакой радости.

С такими невеселыми мыслями вышел Евгений Николаевич Воронцов от министра. А ведь еще несколько месяцев назад летел бы, как на крыльях.

Лорис-Меликов вызвал председателя судейского съезда на срочную встречу. Сказал:

– Помните, вы предлагали продемонстрировать государю, что в избирательно-депутатском механизме нет ничего опасного для власти? Мне казалось, что в нынешних условиях эта идея неосуществима. Тем не менее я оформил ее в виде докладной записки и подал на высочайшее рассмотрение. Предлагал учредить некое Особое совещание при столичном градоначальнике – орган, состав которого определился бы посредством выборов. Честно вам признаюсь, это был сугубо аппаратный ход. Ты повышаешь ставку, оппонент пугается, потом подаешь назад – и противной стороне тоже приходится чем-то поступиться. Обычный политический лаун-теннис.

Вид у его высокопревосходительства был несколько озадаченный.

– Я был уверен, что наши консерваторы костьми лягут, но никаких выборов в столице империи не допустят. Я, в свою очередь, выражу по сему поводу тяжкое разочарование, а взамен они проявят уступчивость в вопросе о повышении доли недворян в составе представительных комиссий. И вдруг получаю свою докладную записку с резолюцией его величества: «Согласен. К немедленному исполнению». Не верю своим глазам. Мчусь в Гатчину за разъяснениями. Там меня ждет новый сюрприз. – Михаил Тариэлович развел руками. – Царь показал мне письмо Победоносцева, который всячески поддерживает это начинание.

– Не может быть!

– Представьте себе. Так и пишет: «Ваше величество правильно сделает, если выкажет жителям собственной столицы уважение и доверие. Не сомневаюсь, что будут выбраны честные слуги престола, и тем самым Санкт-Петербург продемонстрирует свою приверженность установленному порядку. При выборах главную опасность для общественного спокойствия представляет не само избрание представителей, а предшествующая этому соревновательная кампания, при которой развязываются языки и распаляются страсти, поэтому осмелюсь посоветовать вашему величеству провести сей полезный эксперимент в елико возможно быстрые сроки, по-военному». И далее обер-прокурор рекомендует поручить дело новоназначенному градоначальнику Баранову. Это в прошлом лихой моряк, он очень понравился государю своей энергичностью. Умом не блещет, но чрезвычайно распорядителен. Что приказано – исполнит.

– Какая великолепная новость! – с некоторой натянутостью улыбнулся Воронцов и сам на себя рассердился за вялость. – Я очень, очень рад.

– Признаться, после изгнания Константина Николаевича я не на шутку встревожился, – задумчиво продолжил Лорис. – Что если это общий поворот всего курса? Слава богу нет. Должно быть у государя прорвалось долго копившееся раздражение на дядю. А что до загадочного поведения обер-прокурора… Полагаю, наш друг Воронин прав. Победоносцев чувствует, что генеральное сражение проиграет, и заранее наводит мосты. При всех своих ископаемых взглядах Победоносцев весьма и весьма неглуп. Мы близки к победе. На окончательном совещании по Манифесту государь увидит перед собой монолитное единство кабинета. Об этом я позаботился. Лед вскроется, и для России наступит весна.

– Дай бог, – тихо произнес Эжен, подумав: «Так и в природе устроено – расцветает новая жизнь, а прошлогодний снег тает. Я – прошлогодний снег».

Но заставил себя встряхнуться.

– Как будут организованы выборы?

– Об этом представителям общества нынче вечером расскажет градоначальник. Прошу вас быть у него к шести часам. Вот что значит военно-морская дисциплина. Не успел Баранов получить высочайшее распоряжение, и уже всё исполнил. Вам, либералам, есть чему поучиться у служак.

* * *

В градоначальстве собрались гласные городской думы, редактора больших газет, благотворительные деятели, несколько почтенных профессоров и прославленных юристов – одним словом, цвет интеллектуального Петербурга. Все были взволнованы. Такое событие! И столь внезапно!

Думские деятели выглядели встревоженными. Их учреждение, занимавшееся лишь хозяйственными вопросами, должно было поблекнуть по сравнению с новой институцией, которая будет участвовать во всех сторонах петербургской жизни.

Ровно в семь часов в залу стремительной походкой вошел градоначальник – высокий, тощий генерал с острыми, как ятаганы, усами.

– Господа! – Обвел собравшихся огненным взглядом. Голос зычный, капитанский. – Повеление о выборах явилось для меня такой же внезапностью, как для вас. Получен приказ провести процедуру со всей возможной скоростью. И приказ этот будет выполнен. Выборы произойдут завтра же.

Все зашевелились, а некоторые даже приподнялись на стульях.

Отовсюду послышалось:

– Завтра?! Но это невозможно!

– Невозможно ослушаться государя! – рассек кулаком воздух бравый генерал. – Не знаю, как у вас, а у нас, моряков, приказы исполняются немедленно. И невозможного для нас не бывает. Выборы будут проведены по следующей диспозиции. – Он вынул из-за обшлага бумажку. – В десять ноль-ноль полицейские чины всех двухсот двадцати восьми околотков вверенной мне столицы начнут обход домов на своих участках. Всем домовладельцам и квартирантам, снимающим приличное жилье, будет задан вопрос: кого из обитателей данного района они желали бы видеть своим полномочным представителем. К шести часам пополудни собранные сведения поступят ко мне. Моя канцелярия произведет подсчет. Из двухсот двадцати восьми избранных фаворитов населения я отберу двадцать пять человек – самых достойных с моей, то есть государственной точки зрения. И к полуночи у Петербурга будет готовый выборной орган из самых лучших людей.

Генерал был очень горд своим планом.

– Позвольте, – растерянно сказал Воронцов, поднимаясь. – Но если окончательный подбор совета за администрацией, то это не вполне выборы. Разрешите нам, собравшимся, высказать свои соображения по предлагаемой процедуре.

– Это не просто выборы, а двойные выборы! – удивился Баранов. – Как говорят в водочном производстве, двойной очистки: сначала общество выбирает лучших, а потом администрация – лучших из лучших. Что же касается высказываний, то это после выборов, господа. Для того и Особое совещание при градоначальнике, чтобы высказываться. А сейчас что ж воду в ступе толочь? Приказ получен и будет исполнен.

…Наутро к Воронцову действительно явился помощник околоточного надзирателя с канцелярской книгой под мышкой. Бедняга выглядел совсем замотанным, он обошел уже несколько десятков домов. Пожаловался, что каждому обывателю приходится объяснять, какие такие выборы. Многие пугаются, не желают никого выдвигать, а положено.

– Которые совсем не в понятии, им подсказываем в порядке облегчения. Позаботилось начальство, иначе в срок нипочем бы не управились, – объяснял служивый.

– И кого же вы подсказываете в нашем околотке? – спросил Эжен. Он не очень хорошо знал, кто живет в соседних кварталах, и боялся упустить кого-то достойного.

– А вот, извольте. – Полицейский показал бумагу с печатью. – Велено подсказывать его сиятельство графа Воронцова Е.Н. Почти все соглашаются, с радостью. Знать, хороший человек.

– Это я – Воронцов Е.Н., – слабым голосом произнес Эжен.

«Без Лориса тут не обошлось, – подумал он. – И соглашаются люди не потому что я «хороший человек», а чтобы полиция оставила их в покое».

– Виноват, ваше сиятельство, я в околотке недавно! – вытянулся по струнке полицейский.

Уже на следующий день – через 48 часов после получения приказа – в просторном кабинете градоначальника созвали народных избранников.

Собрание сияло эполетами и звездами – примерно, как при торжественном императорском выходе. Многих Эжен знал в лицо. Люди всё были сановные: командир конной гвардии барон Фредерикс, бывший градоначальник Трепов, свитский генерал граф Дашков и прочие особы примерно того же ранга, притом самых что ни на есть правых взглядов. «Левые» кроме Евгения Николаевича были представлены только милейшим, но совершенно травоядным Гроссманом, председателем «Общества сердоболия».

Единомышленники сели рядом. Гроссман, ради торжественного дня вдевший в бутоньерку белую гвоздику и из-за этого похожий на жениха, шепнул:

– Ничего. Все равно это огромный шаг вперед.

Баранов произнес короткую, кипучую речь, в которой предложил назвать новый представительный орган «Советом двадцати пяти» – по подобию знаменитого учреждения, управлявшего Женевской республикой в прошлом столетии.

– «Республика»! Вы слышали, он сказал «республика»! – жарко прошептал в ухо Гроссман.

Сразу вслед за тем градоначальник пояснил, каких именно решений он ожидает от лучших людей города. Уже и резолюция подготовлена.

Во-первых, предлагалось учредить заставы на всех дорогах к столице, дабы воспрепятствовать проникновению подозрительных лиц. Во-вторых, обязать извозчиков вести запись всех поездок в особых журналах с предоставлением оных полиции по первому требованию. В-третьих, поручить дворникам докладывать в околоток о всех домашних собраниях в количестве более шести персон.

Резолюция тут же была поставлена на вотирование и принята 23 голосами «за» с одним «против» и одним воздержавшимся. Воздержался Гроссман, чтобы не омрачать старт общественного диалога расколом.

Потом все дисциплинированно выстроились расписываться под документом. Там внизу, под текстом, было напечатано «СОВЕТ ДВАДЦАТИ ПЯТИ» и оставлены пустые линейки. Воронцов был последний и приписал «категорически против». После этого приложил руку градоначальник – огромными буквами вывел внизу: «БАРАНОВ».

Именно, что «Совет двадцати пяти баранов», кисло подумал Эжен. И пообещал себе, что больше в этом балагане участвовать не станет.

Глумление над идеей выборов и гражданского представительства было ему оскорбительно.

Все усилия улучшить действительность, не разрушив ее, оказывались зряшными. Лбом эту стену не пробить. От этой мысли накатывала беспросветность, усугубляя и без того кромешный мрак души.

* * *

А назавтра жизнь пробилась сквозь черные тучи ярким солнечным лучом, и всё вокруг воссияло.

Евгений Николаевич получил письмо.

«Дорогой папа, тысячу раз прости меня. Знай, пожалуйста, что всё это время я думала о тебе, о маме, о бедном Викеше каждый день, и если не появлялась в вашей жизни, то лишь потому, что была уверена: так для вас лучше.

Но теперь ты остался совсем один, и мысль об этом мне невыносима. Я никогда не смогу вернуться к прежней жизни, я умерла для нее. Но я очень хочу увидеть тебя хотя бы еще один раз.

Приезжай. Пожалуйста, приезжай.

Твоя Ада».

И следовал загородный адрес.

Поезда уже не ходили, время было вечернее, а брать извозчика для столь дальней поездки вышло бы накладно. Евгений Николаевич сразу решил, что все свои наличные деньги, очень небольшие, отдаст дочери. Поэтому ночь он провел дома, радостно расхаживая по пустой квартире, а утром пошел пешком к открытию вокзала.

За окном мелькали славные пригородные станции, природа нежно зеленела и голубела, по почти пустому вагону третьего класса разгуливал веселый раннеапрельский сквозняк.

Сорок пять минут спустя Воронцов вышел в Парголово и огляделся, соображая, в какую сторону идти.

Кроме него с поезда сошла компания мужчин с кожаными сумками – должно быть, для пикника. День был воскресный. Деловитой походкой людей, которым не терпится налить, они направились к недальнему березняку. Чудаки, с улыбкой подумал Эжен. Если хочется выпить, зачем тащиться за город?

Ада писала, что нужно пройти березовую рощу, потом полем до озера и повернуть налево.

Путь был несложный, но под деревьями белели первые ландыши, и Воронцову пришло в голову нарвать букетик. Ада всегда любила эти цветы. Увидит, что у отца в руке ландыши – и сразу, без слов, поймет, что он пришел не с попреками.

Дом на берегу был виден издалека. Над трубой слегка клубился дым.

Очень волнуясь, Эжен убыстрил шаг.

Давешние попутчики расположились у самой воды, на лодочном причале, но еще не успели достать свои бутылки. Один, в котелке, рассматривал что-то в бинокль. Когда Воронцов проходил мимо, все к нему повернулись. Тот, что с биноклем, прищурил светлые, почти бесцветные глаза. Евгений Николаевич вежливо коснулся шляпы.

На крыльцо вышла Ада, она была в голубом платье. Взглянула на Эжена, но повела себя странно. Вдруг попятилась назад, к двери.

Сзади раздался топот ног.

Удивленно оглянувшись, Эжен увидел, что пикникующие бегут к дому. Впереди – тот, что в котелке, в руке у него что-то чернеет. Пистолет?

– В сторону! – крикнул человек с пистолетом. – С дороги!

Конец фразы был проглочен ужасающим грохотом. Волна воздуха сорвала с Евгения Николаевича шляпу. Ничего не понимая, он обернулся к дому и увидел вместо него странный дымный куст, очень большой. Из куста вверх взметнулось круглое черное облако и понеслось выше, выше. Эжен следил за черным шаром глазами, не в силах оторваться.

«Ада, подожди меня», – прошептал Евгений Николаевич, и облако охотно потянуло его за собой, в черноту. Вернуться назад было невозможно. Да и незачем.

Лавры и тернии

Двадцать первого апреля 1881 года в Гатчине проходило финальное обсуждение Манифеста о представительных комиссиях. Министры прибыли одним поездом и невеликое расстояние до дворца прошли пешком. Воронин видел из окна, как мимо памятника несчастному царю Павлу идет маленькая группа сановников, держащих в своих руках управление великой империей. Впереди, шеренгой: министр внутренних дел Лорис-Меликов, военный министр Милютин, министр юстиции Набоков, министр просвещения Николаи, министр финансов Абаза и новоназначенный министр государственных имуществ Игнатьев. Последний отнюдь не являлся либералом, но Вика знал от Лориса, что свою должность Игнатьев получил в обмен на обещание поддержки Манифеста. Позади раззолоченной великолепной шестерки понуро брел обер-прокурор, в черном, дурно сидящем сюртуке, похожий на облезлого ворона. Он единственный явился в партикулярном платье, заранее письменно за это извинившись. Написал государю, что измучен грудной жабой и тесный мундир будет ему тягостен.

Расстановка сил представлялась безнадежной. У Виктора Аполлоновича тоскливо сжалось сердце.

По своей секретарской должности он должен был присутствовать на роковом для России заседании. Тихой мышью сел в углу к маленькому столику, напряженный и собранный, раскрыл блокнот. Его задание было тезисно записывать все выступления на случай, если его величество потом не вспомнит, кто именно из участников высказал какое-нибудь важное соображение.

Атака лорисовской рати происходила по заранее рассчитанному плану, слаженно и дружно.

Сначала выступил сам Михаил Тариэлович. Он был не красноречив, зная, что царь не любит словесных красивостей, а деловито-лаконичен. Ограничился двумя аргументами в пользу реформы. Во-первых, общественное сознание, раз пробудившись, вновь не заснет – это историко-математический факт. Во-вторых, коли уж оно пробудилось, надобно вести его за собой, не позволять ему двигаться собственной волей. Учреждение совещательных комиссий при правительстве введет общественную активность в установленные и легко контролируемые пределы.

Потом поднялся Милютин, продолжил логическую цепочку. Он сосредоточился на том, что удерживать общество под контролем полицейскими методами невозможно, это лишь увеличивает недовольство и радикализирует молодежь, пополняя ряды революционеров. Случившаяся трагедия – прямое следствие репрессивного курса.

Император всё больше нервничал. Ход заседания ему не нравился. Он с тревогой посматривал на Победоносцева, но тот сидел вялый, тускло глядел на поверхность стола. Тогда царь обратился к Игнатьеву, зная, что тот всегда был за жесткое подавление всяческого вольномыслия.

– Граф Николай Павлович, согласны ли вы, что в гибели батюшки повинны в том числе и наши административные строгости?

Министр со вздохом развел руками:

– Получается, что так, ваше величество. Править кнутом мы уже пробовали. Пора прибегнуть к прянику.

Этим предназначенная ему роль, очевидно, исчерпывалась. Лорис, конечно, ждал, что царь обратится к записному реакционеру за поддержкой – и не получит ее.

Министр финансов Абаза заговорил о том, что полицейский кулак – признак не силы государства, а наоборот его слабости и неуверенности в себе. Умный родитель кулаком перед дитятей не размахивает, а берет несмышленыша за руку и ведет в нужном направлении. Таким должен быть отец-самодержец со своим народом.

Министр просвещения прочел небольшую лекцию о том, что ключом к законопослушности является не запугивание, а воспитание и убеждение. Тогда новое поколение вырастает не смутьянами, а гражданами.

Министр юстиции, «константиновец» Набоков, старинный воронинский знакомец, занудил императора своими соображениями о юридическом обосновании грядущих перемен – будто вопрос о них уже мог считаться решенным.

– Теперь попрошу высказаться вас, Константин Петрович, – обратился Александр к обер-прокурору.

Воронин сглотнул. Победоносцеву нужно будет совершить подвиг Геракла, чтобы одолеть многоголовую либеральную гидру.

– Единство кабинета весьма отрадно, – мирно молвил Константин Петрович. – Я тоже согласен, что улучшения в государственном строе необходимы, это безусловно. Лишь бы они основывались на правде, ответственности и любви к отечеству.

Все ждали продолжения – либералы опасливо, император и Воронин с надеждой. Но продолжения не было. Победоносцев поклонился его величеству и сел.

Повисло растерянное молчание.

– Это всё? – обескураженно спросил император. – Быть может, устроим перерыв? Я желал бы с вами поговорить, Константин Петрович. Мы так давно не виделись.

Лорис с беспокойством поглядел на своих, но Победоносцев слабым голосом ответил царю:

– Прошу прощения вашего величества, но мне сегодня не можется. Как только почувствую себя лучше, буду сам просить вас о встрече.

Воронин был потрясен. Он никак не ждал от начальника такого малодушия. Победоносцев должен был биться за отечество хоть на смертном одре! Неужто все потеряно? И так бездарно, даже без борьбы?

– Пожалуйста, выздоравливайте, прошу вас, – встревожился государь. – Я буду дважды в день присылать к вам адъютанта – справляться о самочувствии.

Лорис сочувственно покивал, выдержал небольшую паузу.

– Так что с Манифестом, ваше величество?

– Раз весь кабинет единого мнения, готовьте к опубликованию, – обреченно вздохнул царь. – Такова, видно, воля Божья. Но я желаю, чтобы предварительно поставили свои визы все члены Государственного Совета и Сената. Уж единство так единство.

Хватается за соломинку, подумал Воронин. Теперь никто не посмеет перечить Лорису. Он абсолютный триумфатор.

– Слушаюсь, ваше величество, – поклонился министр внутренних дел. – Полагаю, за неделю подписи будут собраны.

Вот и весь Армагеддон.

…В дверях, улучив момент, Вика шепнул обер-прокурору:

– Я ничего не понимаю. Он ведь сам предложил вам встречу наедине…

– Государь должен пройти испытание одиночеством, – прошелестел Победоносцев. – Пишите мне подробно о его настроении. Дважды в день. Посылайте письма с адъютантом, который будет справляться о моем здоровье. Оно кстати говоря великолепно.

Виктор Аполлонович остался в полном недоумении.

* * *

Всю последующую неделю за царем «присматривали» – иначе не назовешь. Министры являлись в Гатчину поочередно, каждый по своему ведомству: Лорис, Милютин, Абаза, Набоков, Николаи, потом снова Лорис. Граф Игнатьев, видимо, считался у либералов недостаточно надежным и его к государю не делегировали.

Виктор Аполлонович видел, что в Александре нарастает раздражение.

– Обложили, как медведя, теребят со всех сторон, – ворчал его величество, не стесняясь секретаря. – Когда только Константин Петрович поправится?

На шестой день Лорис приехал не просто так, а привез полностью согласованный и утвержденный всеми инстанциями Манифест.

– И меня еще именуют самодержцем, – горько пожаловался Воронину император. – Отдайте переписать на бумаге с моим вензелем. Утром подпишу, и Бог им всем судья.

Вика отправил Победоносцеву «молнию» с заранее условленным текстом: «Желаю скорейшего выздоровления».

И Константин Петрович немедленно выздоровел.

Вечером его экипаж въехал на просторный плац перед дворцом.

– Попросите государя меня принять, – смиренно попросил Константин Петрович дежурного генерала. – Я посижу, подожду сколько нужно у господина Воронина.

– Сейчас придет сюда сам, – тихо сказал он Виктору Аполлоновичу. – Хочу, чтобы вы слышали наш разговор. Вы заслужили.

Дверь кабинета с шумом распахнулась, послышались быстрые, тяжелые шаги.

– Где же он?

В секретарскую вошел радостный император.

– Наконец-то! Вполне ли вы выздоровели?

– Сердце по-прежнему болит. Но причина не медицинская. Оно болит за Россию… Я много молился, и мне было откровение.

Обер-прокурор медленно, торжественно перекрестился.

– Вы будете со мной говорить про Манифест? – догадался царь. – Ах, если бы раньше! Теперь не подписать его уже нельзя. Поздно.

– Манифест нужно подписать, обязательно нужно. – Константин Петрович полез в портфель. – Только не лорисовский, а вот этот. Каждое слово далось мне многими молитвами, прошло прямо через сердце.

Его величество взял лист, мелко исписанный аккуратным почерком, стал читать. Схватился за крючок на вороте.

– «От всяких на нее поползновений»?! – пробормотал он, поднимая глаза. – Но это… Но это нечто совершенно противоположное! Поворот всей государственной политики на сто восемьдесят градусов! После того, как я уже одобрил созыв этих чертовых комиссий? Я не могу отказаться от данного слова!

– Вы можете всё. Вы – самодержец всероссийский и помазанник Божий. Ну, одобрили и одобрили. А после прислушались к голосу сердца – Его Голосу. – Победоносцев показал вверх. – И решили иначе. Разве русский царь перед кем-то кроме Него ответствен за свои поступки? «Я этого хочу» и «Я этого не хочу» – вот высший закон самодержца.

Царь в волнении положил листок на стол. Воронин, скосив глаза, стал читать. Документ назывался длинно: «О призыве всех верных подданных к служению верою и правдою Его Императорскому Величеству и Государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России».

Взгляд заскользил по строчкам, и Виктора Аполлоновича кинуло в жар. «…Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса… Низкое и злодейское убийство Русского Государя… Глас Божий повелевает Нам стать бодро с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений…».

Звучным, железным слогом отвергалась всякая возможность каких-либо перемен в образе правления – и сейчас, и в будущем.

– «Хочу»? – горько повторил Александр. – Сказать вам, чего я действительно хочу? Я хочу жить в кругу семьи, ничего не боясь. Хочу ходить на охоту, заниматься музыкой, ловить рыбу.

– Они тоже хотели ловить рыбу.

– Кто «они»?

– А Христос пришел и сказал им: «Приидите вслед мне, и сотворю вас быти ловцами человеков». И апостолы пошли. Притом у них был выбор – идти за Иисусом или нет. У вас же выбора нет. Человеки уже уловлены. Сто миллионов душ. И по воле Божьей вы отвечаете за них за всех. Сказать вам, что будет после того, как выйдет манифест графа Лорис-Меликова? Это будет гибель. Гибель не только России, но и ваша: это ясно для меня, как день. Вот, у меня тут в пакете целый меморандум с расчетами… – Он достал из портфеля листок бумаги. – Первого мая 1881 года выходит указ о созыве представительных комиссий. Страна узнаёт, что состоятся выборы в некую всероссийскую говорильню. Горожане приходят в ажитацию. Выбирают представителями тех, кто красно и задорно болтает. Среди крестьян, как всегда в подобных случаях, распространяются слухи, что царь-батюшка будет раздавать барскую землю, а баре хотят ему помешать. Июнь-июль. Собирается съезд народных делегатов. Публика жадно наблюдает, ловит каждое слово. Еще бы! Такого на Руси никогда не бывало. Рукоплескать будут только тем, кто ниспровергает основы – ведь это так смело, так ново. И основы расшатаются за несколько недель. Всё пойдет, как сто лет назад во Франции, при созыве Генеральных Штатов. Скоро ниспровергатели удалятся в какой-нибудь «Зал для игры в мяч» и провозгласят свою партию. Либеральные министры и прогрессивный граф Лорис-Меликов окажутся для этой партии слишком умеренными. В столицах начнутся манифестации, беспорядки. В сентябре или октябре возьмут штурмом какую-нибудь Бастилию – хоть ту же Петропавловскую крепость, символ «деспотии». А крестьяне тем временем, не дождавшись земли, начнут брать ее сами: жечь усадьбы и убивать полицию, если та будет мешать.

– Но для пресечения безобразий есть армия.

– Армия? Она будет занята на окраинах. Едва там почуют, что самодержавная власть закачалась, сразу поднимутся Польша и Кавказ, заволнуются ныне спокойные Финляндия, Эстляндия и Лифляндия. Ханы Средней Азии переметнутся к англичанам. Не успеем оглянуться, как на Аму-Дарье встанут британские гарнизоны. А что будет с вами, с государыней? То же, что было во Франции. Только для русской революции гильотина – слишком изысканно, у нас пойдут в ход топор и дубина…

Император слушал, растерянно моргая. На крутом лбу выступила испарина.

– Но… но может быть, истории так и надо? – тихо сказал он. – Принести в жертву нас, чтобы Россия могла… развиваться? Ведь та же Франция, пройдя через ужасы революции, сделалась сильнее?

Виктор Аполлонович привык считать царя человеком невеликих умственных способностей, но в этих словах, пожалуй, звучало величие.

– Сильнее?! – взвизгнул Победоносцев. – Это в чем же? В Содоме? Я уж не говорю о том, что Россия – совсем не Франция. Что французу хорошо, то русскому смерть. Но демократия есть величайшая ложь нашего времени! При демократическом образе правления наверху оказываются ловкие подбиратели голосов со своими сторонниками. Механики, искусно орудующие закулисными пружинами! А так называемые выборы – кукольный театр. Толпа быстро увлекается громкими фразами, не помышляя об их проверке, которая для толпы недоступна! В чем различие между помазанником Божьим и каким-нибудь президентом? Не только в том, что он избран глупой толпой, а вы – Господом, отнюдь! Для вас власть – тяжкое бремя и долг, а для политического пролазы – заветная мечта. Он будет карабкаться наверх, не разбирая средств, ради удовлетворения своего властолюбия и корыстолюбия! А самодержавному государю воровать незачем, ему и так принадлежит вся держава! Так ради чего же разрушать крепкое здание, возводившееся веками? Ради того, чтоб заслужить рукоплескания Европы? Ах-ах, семья демократических стран пополнилась Россией! Браво!

– Но ведь Лорис прав, когда говорит, что у нас в России неладно и что нужно многое менять… – всё так же негромко, будто защищаясь, проговорил император.

– Неладно, оттого что тело нашего государства из-за непродуманных реформ нарушило свои естественные пропорции и перепутало функции своих членов! Надобно учиться у природы! Бог в мудрости Своей дает нам тысячу подсказок. Взять то же человеческое тело. Смотрите, как оно устроено, когда здорóво. Ноги близко к земле и держат на себе тяготу всего остального организма. Туловище занято своей важной работой. Руки трудятся и защищают от опасностей. А голова взирает, внимает, мыслит и управляет. Ногам и рукам нельзя давать воли – иначе ноги заведут черт знает куда, а руки накуролесят. Голова не может быть слишком большой, а то получится уродец. Поэтому следует лелеять чистоту и соразмерность правящего сословия, дворянства. А венчать голову истинно прекрасного человека должен сияющий венец – самодержавная власть. Выше нее только Небо и Бог!

«И жало мудрыя змеи вложил десницею кровавой», в глубоком волнении думал Воронин. С визга обер-прокурор перешел на звучность. Его голос стал грудным, глубоким. Глаза сияли. Невозможно было не заразиться этим воодушевлением.

– Константин Петрович, я вижу, я чувствую вашу правду! – загудел и царь. – Скажите, научите, как мне поступить?

– А очень просто, – перешел на обычный, разговорный тон Победоносцев. – Обратиться к народу с заявлением твердым, не допускающим никакого двоемыслия. С Манифестом о незыблемости самодержавия. Это ободрит всех благонамеренных прямых людей, которых, слава Богу, на Руси немало, но которые сейчас пребывают в растерянности, не зная, чего ожидать. Берите перо, ваше величество. Подписывайте. На вензельную бумагу перебелят после, ваш секретарь распорядится. А сейчас пошлите копии Манифеста всем членам правительства – не для обсуждения, а для принятия к сведению.

Государь обернулся, взял из руки Воронина перо, уже с чернилами, и размашисто подписал.

«И всё? Так просто?» – не верил своим глазам Вика.

С точки зрения законов Российской империи всё было совершенно легитимно. Высочайший манифест потому и называется высочайшим, что исходит лично от государя. Лорис со всеми своими министрами, Государственным Советом и Сенатом ничего тут поделать не смогут.

– Скажу вам, как Моисей Иисусу Навину: «Мужайся и крепися, не бойся, не ужасайся, не устрашайся от лица их», – проникновенно обратился к царю обер-прокурор. – Завтра же утром министры будут у вас. Не для того, чтобы протестовать. Манифест уже подписан, царская воля высказана. Они примчатся угрожать своей отставкой, ибо при новом политическом курсе господам либералам в правительстве делать нечего. Не вступайте с ними в объяснения. Просто подпишите их прошения. Найдем других людей, истинно русских. Ваших преданных слуг. Ах, государь! После долгой либеральной зимы наконец наступит весна! – Голос снова сделался звонок, взор мечтательно устремился вдаль. – Россия укрепится, ободрится, успокоится! И вы перестанете тревожиться за будущее ваших детей и внуков. Призрак Террора и революции навсегда растает!